Текст книги "Зорькина песня"

Автор книги: Жанна Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Глава 11. А ты отчаянная…

Зорька стояла возле водокачки на свежеотёсанном бревне. Бревно было гладким, тёплым и липло к босым ногам. На срезе его желтели янтарные слезинки.

Водокачка возвышалась на глиняном взгорье. По одну сторону водокачки станция. Снизу каменная, сверху деревянная, с резными голубыми наличниками.

Сквозь грубую, по-осеннему сонную листву тополей цедились солнечные лучи, играли на закопчённых стенах пятнами.

Станция гудела людскими голосами. Звенела ударами колокола. Ждала, когда загрохочет земля раскалённым металлом и понесёт в разные стороны поезда.

А над станцией, перекрывая все звуки, гремели динамики:

«…Фашистские бандиты рвутся к столице, к городу, дорогому для сердца каждого советского человека. Над красной столицей нависла угроза.

Не допустим врага к Москве! Будем драться упорно, ожесточённо, до последней капли крови за нашу родную Москву!»

Зорькин эшелон стоял на втором пути. На первом растянулись платформы. Под зелёным брезентом затаились горбатые танки.

На бортах платформ сидели танкисты в новеньких синих комбинезонах и хмуро слушали радио.

А ещё дальше, на запасном пути, разгружался «товарняк». По наклонным доскам из дверей вагонов громыхали на землю железные бочки, съезжали деревянные ящики с непонятной надписью «Не кантовать».

Ветер смешивал степные запахи с чадом паровозных топок, бензина и прокалённого солнцем железа. Казалось, даже цветы в палисаднике возле станции пахнут гарью.

По другую сторону водокачки шумел базар. Здесь жили сытые запахи.

Зорька смотрела на молоко, как заворожённая.

На всех станциях были базары. И на каждой станции Зорька крутилась возле прилавков, рискуя отстать.

Даша слабела. Зорька с трудом заставляла её выпить кружку подсахаренного кипятка и съесть размоченный в горячей воде сухарь.

– Что это Даши не слышно? – один раз спросила Маря.

Соседка по нарам Нинка, девчонка робкая и тихая, открыла было рот, но Зорька погрозила ей кулаком. Нинка испуганно закрыла рот и юркнула под одеяло.

– Спит она, – сказала Зорька, замирая от страха: вдруг Маря сейчас полезет к ним наверх. Но Маря не полезла. Только удивилась:

– Це ж надо – всю дорогу спать…

– Когда спишь, не так есть хочется, – сказала Зорька.

Маря вздохнула.

– Шо правда, то правда… Ну, ничого, дивчатки, скоро приедем до миста, а там усе наладится.

– Что наладится? – спросила Наташа.

– Усе.

– Война кончится?

– Може, и война. Не век же ей быть? Вот разобьют наши гитлеров – и заживём мы миром да ладом, як раньше жили.

– Когда ещё это будет, – разочарованно сказала Наташа, – а пока мы с голоду все помрём.

– Не помрёшь, – сердито и резко сказала Маря, – посовестилась бы. Самая старшая, а больше всех ноешь. Да я бы усю жизнь согласная на одних сухарях сидеть, только бы нашим на фронте полегше было.

– И я, – тихо сказала Анка.

– Не гоже, Наталья, своим животом усе на свете мерять, – всё ещё сердито продолжала Маря.

– А чем же ещё мерять? – обиженно спросила Наташа.

– Добрые люди совестью меряют.

Даша тревожно прислушивалась к разговору.

– Я скоро поправлюсь, Зоренька, – зашептала она, – вот увидишь… мне бы молока… белого…

«Молока, молока», – в отчаянии думала теперь Зорька, разглядывая неповоротливую тётку с бидоном. Хоть немножко молока. Попросить? Нет, не даст. На прошлой остановке Зорька решилась, попросила у самой говорливой и, как ей показалось, доброй женщины, но женщина почему-то рассердилась на неё, закричала: «Много вас таких найдётся!»

Маленький красноармеец в помятой линялой гимнастёрке подошёл к прилавку. Принюхался.

– Духмянно! – не то радостно, не то удивлённо сказал он. – А ну-ка, налей!

Тётка молча отстранила протянутый котелок, потёрла большой палец об указательный.

– Да заплачу́, не бойся, – обиделся красноармеец. Торопливо полез в карман, достал пачку денег и, отсчитав, протянул тётке несколько аккуратно сложенных бумажек. – Лей! – приказал он, подставляя котелок.

Тётка, не спеша пересчитав деньги, покачала головой из стороны в сторону и показала красноармейцу два пальца.

Зорька спрыгнула с брёвен и подошла ближе. Странная какая-то тётка. Может, она немая?

– Да ты что? – рассердился красноармеец. – Втридорога дерёшь? Пользуешься военным временем?

У тётки лицо стало злым. Она подалась вперёд, навалилась грудью на бидон. Руками упёрлась в прилавок, выставив в сторону сухие, как палки, локти.

– Ты шо меня позоришь, змей! – басом сказала она. – Моего мужика в первые дни война съела! Ты, что ли, теперь моих детей кормить будешь?

Красноармеец отступил на шаг, расправил гимнастёрку.

– Ну, ну, – примирительно сказал он, – чего кричишь? Я сам, может, дважды раненный.

Тётка выпрямилась, поправила сбившийся платок и наполнила котелок молоком. До краёв.

– Пей, – хмуро сказала она и всхлипнула, – всю душу растравил, змей, чтоб тебе здоровым домой вернуться!

– Чудна́я ты, – сказал красноармеец, пятясь, и чуть не наступил на Зорьку. – Тьфу! – в сердцах сказал он. – Чуть девчонку из-за тебя не раздавил.

Тётка обиженно посмотрела на Зорьку.

– Тебе что надо?

Зорька молча переминалась с ноги на ногу.

– Известно что, – сказала другая тётка, возле которой на полотенце громоздилась гора круглых румяных лепёшек, и зевнула, мелко крестя рот. – Шпаны этой теперь развелось не приведи господи, того и гляди обокрадут… А ну иди отсюда, иди, иди!

Зорька отбежала в сторону, но совсем уйти не могла. Бидон с молоком притягивал её к себе как магнит.

– Откуда ты? – спросила хмурая тётка.

– Из детдома, – прошептала Зорька.

– Эх, и торговля у меня сегодня! – неприязненно глядя на Зорьку, сказала тётка. – Небось и посуды нет?

– Нет… – виновато сказала Зорька.

Тётка вздохнула, вытащила из-под прилавка пол-литровую стеклянную банку, подула в неё, обтёрла юбкой и плеснула в банку немного молока.

– Держи!

– Да ты что, Клавдия, весь свет накормить вздумала? – возмущённо сказала тётка с лепёшками. – У самой дома мал-мала по лавкам ползает! Богатейка какая!

– A-а, один чёрт! – махнув рукой, сердито сказала Клавдия и закричала басом на Зорьку: – Да бери же, кому говорят!

Зорька схватила банку, прижала её к груди.

– С-спасибо…

Близкий запах молока защекотал нос, ударил в голову тёплым, парным духом. Зорька сжала губы, зажмурилась и торопливо отхлебнула один глоток, потом ещё и ещё, жалея стекавшие по краям банки белые капли.

«Даша теперь поправится», – подумала Зорька, и вдруг внутри у неё всё похолодело. Молока в банке не было. Зорька растерянно встряхнула банку. Отчаяние охватило её с удвоенной силой, словно кто-то чужой отнял у неё молоко. Что же теперь делать? Она должна принести Даше молока… Должна!

Зорька поставила банку на землю, сняла с себя платье и протянула тётке. Хорошее платье, байковое. В голубую и коричневую клетку.

Тётка с лепёшками перехватила платье, помяла материю жадными пальцами.

– Сколько возьмёшь? Две лепёшки дам! Бери, бери, платье ношеное.

– Мне молока надо, – сказала Зорька.

Клавдия взяла платье, осмотрела его со всех сторон.

– Казённое?

– Нет, это мне бабушка положила, она его ещё до войны в магазине купила, честное слово! – Зорька боялась, что Клавдия не поверит и откажется взять платье. Но Клавдия сложила платье, сунула в мешок под прилавком.

– Дочке сгодится. Обносилась вся. Давай банку. Зинаида, дай взаймы лепёшку, платье-то ничего, целое.

Она прикрыла банку лепёшкой и протянула Зорьке.

Теперь Зорька держала банку на вытянутых руках, отворачивая нос в сторону и плотно сжав зубы.

Наташа сидела на пороге вагона, расчёсывала свои кудри перед маленьким зеркальцем, которое услужливо держала перед её лицом Нинка Лапина.

Галка сидела рядом с Наташей, болтала ногами и бодро выводила удалым голосом: «Ой ты, мать моя родная, зачем на свет народила? Судьбой матросской награ…»

Увидев Зорьку, Галка оборвала песню на полуслове.

– Ого-го! – восхищённо завопила она. – Голая! Без платья! Где взяла? – спросила она, увидев лепёшку и молоко.

– На базаре, – охотно сказала Зорька, – там много… Мне тётка одна дала.

Нинка замерла. Она смотрела на молоко и лепёшку так, точно не верила своим глазам.

– За платье. Я знаю, даром никто не даст! – убеждённо сказала Галка. Она спрыгнула на землю и подошла к Зорьке.

– Будницкая, дай кусочек.

Зорька отломила кусок лепёшки. Пожалуйста, она не жадная.

Наташа ласково улыбнулась.

– Будницкая, а мне?

Зорька отломила и ей. «Ничего, – подумала она, – ещё целая половина осталась».

Нинка только прерывисто вздохнула.

– Ты молодец, Зорька, – сказала Галка, поспешно глотая лепёшку и деловито похвалила: – Ловко сменяла! Ещё дай!

– Не дам.

– Не дашь?!

Наташа скорчила гримасу и сразу отступила от Зорьки, будто боялась запачкаться.

– Ты что?! – вдруг очень естественно ужаснулась она, всплёскивая руками. – С ума сошла. Платье сменяла! Это же не положено!

– Подожди, – быстро сказала Галка, переводя жадный взгляд с банки молока на негодующую Наташу. – Чего ты, в самом деле? Ну, сменял человек, ну и что здесь такого?

Зорька благодарно взглянула на Галку. Выручает всё-таки. И с чего Даша взяла, что она нехорошая?

– Ты, кажется, забываешь, что я староста, – с упрёком сказала Наташа.

Галка досадливо поморщилась. Оглянулась по сторонам. Нинки возле вагона не было. Девочки даже не заметили, когда она исчезла.

– Зорька, давай пополам, а мы сменяем – тебе дадим, – деловито предложила Галка. – Верно, Наташа?

Наташа замялась, неуверенно покачала головой.

– А если узнают?

– Да брось ты! Давай, Зорька, ты для нас, мы для тебя…

Зорька обрадовалась. Вот здорово! И Даше молока больше будет. Галка притащила кружки. Они разделили поровну молоко и уселись на пороге вагона. Наташа ела медленно, аккуратно, отщипывая двумя пальцами крохотные кусочки лепёшки и запивая их маленькими глотками. Галка – быстро, не успевая пережёвывать.

– Зоренька, а ты почему не ешь? – ласково спросила Наташа. – Не хочешь?

– Ну да, не хочу! – Зорька с сожалением посмотрела на молоко, – это я Даше.

Галка посмотрела сначала на молоко, потом на Зорьку.

– А ты отчаянная… с тобой можно водиться, – сказала она. – Как ты тогда этого Сашку по голове чайником!

– Пусть не лезет, – гордо сказала Зорька и встала, – я сейчас, я только Даше отнесу.

Залезая в вагон, Зорька оглянулась и увидела Нинку. Она бежала к вагону в одних трусиках, прижимая к голому животу две большие лепёшки.

Зорька залезла на нары. Поставила банку с молоком на подушку перед Дашиным носом. Рядом – кусок лепёшки. Даша приподняла голову. Похлопала глазами, – наверное, решила, что всё это ей снится. Потом недоверчиво провела пальцем по краям банки.

– Правда, молоко, – удивлённо и радостно прошептала она, – белое… это… это мне?

Внизу послышался отчаянный писк Нинки.

– Не дам!.. Чего ты?! Сама иди меняй!

И негодующий голос Наташи:

– Жадина!

И тишина.

Интересно, что там такое? Зорька свесила голову. На порог вагона плюхнулся мешок. За мешком показалась потная, растрёпанная голова Мари и аккуратная, с крендельками косичек – Анки Чистовой.

– Ой, не можу, – сказала Маря, отдуваясь. – Пока паёк получили, все взмокли… Анка, где наволочка с сахаром? Вы чего такие тихие?

Нинка вскарабкалась на нары, быстро проползла к своему месту на коленях, всё так же прижимая к голому животу лепёшки, и юркнула под одеяло с головой. Повозилась, устраиваясь, потом высунула наружу острый нос и спросила, шамкая набитым ртом:

– Даша, хочешь лепёшечки?

Наташа и Галка как ни в чём не бывало подскочили к Маре, помогли ей подняться в вагон.

– Маренька, милая, – ласково затараторила Наташа, – а мы тебя ждали, ждали, хотели уже на помощь идти… Устала, бедненькая? Анка, давай помогу.

– Обойдусь, – сказала Анка, отстраняя от себя Наташину руку.

Наташа отступила, обиженно передёрнула плечами. Маря села на опрокинутое ведро, замахала перед красным лицом ладонями, шумно дыша.

– Ф-фу, жарища клятая! – И осуждающе добавила: – Не гоже так, Анка. Наташенька до тебя всей душой, а ты грубишь… Обе дивчины хоть куда, а не дружите меж собою. И чего не поделили?

Глава 12. Карты на замке

Ребята тесно сбились в кучу возле печки. Они так близко расселись и разлеглись друг возле друга на полу, что трудно было разобрать, где чья рука, где чья нога.

– Сашка, иди к нам, расскажи что-нибудь, – позвал конопатый Генька, – скучно…

– А ты помечтай о невесте, – насмешливо сказал Саша.

Ребята одобрительно рассмеялись. Генька вспыхнул.

– Ну чего ты привязался? Невеста, невеста… Нужна она мне! Я этот женский пол терпеть ненавижу!

– Да ну? – притворно изумился Саша.

Он любил подтрунивать над доверчивым, как овца, Генькой. Тем более, что Генька к каждому слову относился серьёзно и совсем не понимал шуток.

– Да ведь и ты ей не очень-то нужен, – заметил Саша.

– Это почему? – подозрительно спросил Генька.

– А что в тебе хорошего? Одни веснушки…

Генька самолюбиво напыжился.

– Да я… Да она… – От возмущения он растерял все слова и только поводил вокруг выпученными глазами.

– Женишься? – вкрадчиво спросил Саша.

– Женюсь! – заорал Генька так уверенно, словно свадьба была назначена на завтра.

– Вот это да!

– Жених!

Генька растерянно переводил взгляд с одного смеющегося лица на другое. Постепенно до него начал доходить весь комизм положения, в которое его так хитро втянул Саша. Он почесал затылок, вытер нос указательным пальцем и сказал беззлобно:

– Да ну тебя, Сашка, всегда ты придумаешь чего-нибудь, лишь бы посмеяться над человеком. Прямо не знаешь, как с тобой разговаривать.

Хохот мальчишек разбудил Веру Ивановну. Она обеспокоенно подняла голову, потом села, оправляя халат.

– В чём дело, ребята?

– Да вот… Сашка опять Геньку разыграл, – давясь смехом, объяснили ребята.

Вера Ивановна улыбнулась, посмотрела на часы, достала из-под подушки книгу.

Саша добродушно похлопал Геньку по спине.

– Не горюй, не дадим мы тебя в обиду. И верно, зачем она тебе – такая?

Генька окончательно успокоился.

– А то! Прямо лягушка какая-то, а не девчонка… Во, ребята, случай со мной был! Идём мы с Мишкой, братаном, в ночное на рыбалку, а…

Саша повернулся к открытой двери и стал смотреть, как бежит мимо вагона земля.

«Действительно, лягушонок, – думал Саша. – Рот до ушей, хоть завязочки пришей, и глаза круглые, как коричневые пуговицы… А за себя, видно, постоять умеет. Как она меня! – Саша усмехнулся. – Что ж, сам виноват…»

В степи было безветренно. Быстрый дождь плеснул по вагонам и пропал. Паровозный дым висел в неподвижном воздухе желтоватыми клочьями. Запах дыма перебивал свежий запах вспаханной, смоченной дождём земли.

– Сашка, ты чего сидишь, как лунатик? Я думал, ты спишь…

Саша повернулся к Геньке.

– Думаю. Коля-Ваня один уехал… Трудно ему будет. Он же совсем больной.

– Думай, не думай – только без него мы пропали! – Генька оглянулся на Веру Ивановну и добавил шёпотом: – Крага вчера грозился: «Николай Иванович либе… либел…»

– Либерал?

– Во! – обрадовался Генька и тут же удивился: – У тебя. Сашка, язык, что ли, по-особенному устроен? И как ты их только выговариваешь?

– Ну давай рассказывай дальше, что было, – нетерпеливо заговорили ребята.

– Так я и рассказываю. Я себе, значит, иду на станцию сводку послушать. Наши навтыкали Гитлеру под Тулой, будь здоров и не кашляй! Мильон танков взяли в плен!

– Правда?!

– Точно! Сам слышал, как Левитан рассказывал!

– Генька, ты же про Крагу хотел, – напомнил Саша.

– Так я же про то и говорю… А Крага идёт с нашей, – Генька скосил круглые глаза на Веру Ивановну и перешёл на еле слышный шёпот. – Она голову опустила, а Крага долбит своей палкой, как дятел: «Николай Иванович с вами либе… В общем, распустил вас… родной отец!»

– Это он про Колю-Ваню так?! – возмутились ребята.

– Тише, – зашипел Генька, – говорит: «Я дисциплину наведу!» Почему, мол, про драку не доложили? Это про лягушонка, когда она Сашку по голове чайником тюкнула…

Вера Ивановна подняла голову, прислушалась к шёпоту Геньки. Саша незаметно подтолкнул его.

– Ты чего? – удивился Генька. Оглянулся. И невинным голосом затянул: – Верванна, есть охота, аж кишка кишке марш играет.

– Кто у нас сегодня дежурный? – спросила воспитательница.

– Заяц, Петька! Слышишь?!

– Чего? – послышался с верхних нар недовольный хриплый голос.

– Во даёт! – удивился Генька. – Заяц, а спит всю дорогу, как медведь. Петька, давай дели сухарики!

Петька свесил лохматую голову, посмотрел на смеющихся ребят заспанными глазами.

– Что я, рыжий?

– Перекрашусь в чёрный цвет, был я рыжий, стал я нет! – пропел Генька. Внезапно замолчал и тоскливо добавил: – Эх, хлопцы, тоска берёт… бежим в тыл, как малявки детсадовские. Махнуть бы всем сразу, а?

Петька спрыгнул на пол, потянулся всем своим худым длинным телом.

– Верно, а тебя командиром назначим. Знатный из тебя получится командир!

Генька вскочил:

– А чего? В гражданскую у Будённого нашего брата сколько воевало? Не пересчитать… Вон Гайдар чуть постарше тебя, Сашка, был, а уже целым взводом командовал. Не веришь? Я сам читал! Вы как хотите, а я на фронт подамся, снайпером стану. Мы с братаном каждое воскресенье в тир ходили! Чего я в тылу не видал? Думаешь, стрелять не умею? А «Ворошиловский стрелок» не хочешь?

– У тебя?!

– Не, у братана. А мы с ним одной породы. Я, если хочешь, всю винтовку назубок знаю.

– Сиди, – Саша невесело усмехнулся, – не один ты такой…

Саша давно убежал бы на фронт, если бы не слово, которое он дал Николаю Ивановичу.

Незадолго до отъезда директор собрал у себя старших ребят. Тех, кто перешёл в седьмой класс.

– Будем эвакуироваться, – сказал он.

– Как эвакуироваться? – зашумели ребята. – Война же скоро кончится!

– Вот посмотрите, к Седьмому ноября! – уверенно крикнул Петька Заяц – лучший Сашин друг.

Николай Иванович поднялся из-за стола. За его спиной висела на стене шапка-будёновка с матерчатой красной звездой на рыжеватом, опалённом огнём козырьке. В этой шапке Николай Иванович воевал на гражданской.

– Будем эвакуироваться, – повторил Николай Иванович и отошёл к окну. Повернулся к ребятам спиной. Сгорбился.

Ребята присмирели. Саша смотрел на Николая Ивановича, каждому слову которого он привык верить, и в душе у него шевельнулось сомнение. Неужели Николай Иванович испугался бомбёжек? Неужели он не верит в быструю победу? Как же так?

– Это… это трусость, – тихо сказал Саша. Сказал и сам испугался своих слов.

Николай Иванович даже не обернулся. Только сгорбился ещё больше, засунул ладони в рукава телогрейки, приподнял плечи.

Мальчишки молча смотрели на директора и ждали. Николай Иванович несколько минут стоял не двигаясь, потом повернулся к ребятам. Вытащил из кармана портсигар, достал папиросу, но так и не закурил.

– Сколько в детском доме детей? – неожиданно спросил он.

Саша растерялся.

– Не знаю, человек семьдесят, наверное.

– Пятьдесят. Пятнадцать человек мы отправили в госпиталь после бомбёжек, – жёстко сказал Николай Иванович. – Мы же не трусы, правда, Саша? Мы храбро подставляем малышей под бомбы.

– Я же не про это, – протестующе сказал Саша.

– А я про это. И ни про что другое мы с вами не имеем права сейчас говорить. Мы должны вывезти в тыл пятьдесят детей, чтобы сохранить Родине живыми и здоровыми пятьдесят будущих рабочих, инженеров, учителей, учёных… И не думайте, что это будет легко…

Николай Иванович подошёл к столу, положил руки на плечи Саше и Петьке.

– Я на вас надеюсь, ребята. Вы старшие.

– Справимся, – важно сказал Петька, – что мы, рыжие, что ли?

– Вот, вот, – Николай Иванович усмехнулся. Длинные седые брови прикрыли глаза.

– Карты на замке. Всё понятно?

– Понятно, – сокрушённо сказал Петька и подтолкнул Сашу локтем. Сколько лет прошло, а всё помнит Коля-Ваня…

…Когда Саша и Петя учились ещё в третьем классе, в Испании шла война с фашистами. Саша предложил своему однокласснику и другу Петьке Зайцу бежать на помощь республиканцам в Испанию.

Петька согласился сразу, не раздумывая.

– Что мы, рыжие какие? – горячо сказал он. – Гражданская война кончилась до нас, а в Испании люди ещё как нужны.

На вокзале ребята спрятались за штабелем дров возле будки стрелочника. Здесь не так дуло. Мокрая земля к вечеру смёрзлась, холодно хрустела под ногами льдинками. На дровах мохнатым слоем лежал иней. Ребята прижимались друг к другу. Ветер задувал в рукава, корёжил спины.

– Холодина какая! – сказал Петька, стуча зубами от холода. – А в Испании бывает зима?

– Нет, – сказал Саша, – там жарища знаешь какая!

– Повезло испанцам, – вздохнул Петька. – Ты видел море?

– Нет.

– Вот и я не видел. Говорят, оно в тыщу раз больше реки, аж берегов не видать. Враки, наверное. На чём же тогда земля по краям держится?

– На воде, – сказал Саша.

– Ха! Держи карман! На речке земля за мосты держится. Ей-ей! А ты думал как? Ой, холодина какая! Просто сил нет… Сашка, бежим на вокзал, погреемся. Пока ещё поезд придёт.

Ребята запрятали наволочку с сухарями под дрова и рысью припустили на вокзал.

Там их и встретил Николай Иванович.

Они доедали мороженое на последние десять копеек, когда Николай Иванович подошёл к ним и молча стал рядом.

Саша первый увидел директора. Он сунул остатки мороженого в рот и замер, корчась от жгучего холода во рту.

– В Испанию? – спросил Николай Иванович.

Петька кивнул. Белое лицо его покраснело и покрылось капельками пота.

– А карта Испании у вас, надеюсь, есть?

Ребята растерянно переглянулись.

– Нет, – прошептал Саша.

– Как же так? – удивился Николай Иванович. – Серьёзные люди – и без карты?

Весь путь к детскому дому они прошли пешком, держа за руки Николая Ивановича, и громко втроём пели песню о красном знамени. Песню испанских республиканцев. Тогда её пели все:

 
Ты, знамя красное,
Свети, как пламя!
Свободы знамя,
Свободы знамя…
 

«…Не так уж и много с той поры прошло лет, – подумал Саша, – всего четыре года…» И снова его путь лежит не на войну с фашистами, а в тыл. Обидно.

Вдали показался глиняный домик с плоской крышей. Возле дома стояло одинокое дерево с толстым стволом и тонкими голыми ветвями. К дереву был привязан верблюд.

– Ребята, верблюд! – закричал Саша.

Мальчишки сгрудились возле двери.

– Корабль пустыни, – важно сказал Генька, – ишь стоит себе лупоглазый, вроде и войны никакой нет… Ребята, а верно – Крага в ногу раненный, или врёт?

– Геннадий!

Генька оглянулся.

Вера Ивановна сыпала чайной ложкой сахар на сухари, которые раскладывал кучками на разостланной по полу простыне Петька Заяц.

– А чего? Я просто… – забормотал Генька.

Вера Ивановна покачала головой, короткие волосы выбились из-за уха, упали на лицо. Она отвела прядь и сказала сдержанно:

– Стыдно. Ты просто взял и сказал за спиной человека. Гадость… Это… не по-мужски, если хочешь.

Генька отвернулся. Засопел обиженно.

Воспитательница окинула молчавших ребят долгим грустным взглядом.

– Я вижу, ребята, вы… как бы это сказать? Недолюбливаете старшего воспитателя. Я не хочу навязывать вам своё мнение, но… человек должен быть справедливым. Степан Фёдорович строг и требователен. На его плечах сейчас весь детский дом. Вы же знаете, что Николай Иванович уехал…

– А скоро мы приедем? – спросил Генька. Обиды не задерживались в Генькином сердце.

– Вероятно, ночью, – Вера Ивановна вздохнула и зачерпнула ложкой сахар в наволочке.

Мимо вагона замелькали дома. Пробежали и медленно проплыли вдоль горизонта полосы вспаханной земли, разрезанные на квадраты мокрыми узкими канавами.

На остановке к вагону подошёл Кузьмин.

– Здрасте, дети! – бодро пробасил он, прикладывая прямую ладонь к военной фуражке. – Все здоровы? – И, не дождавшись ответа, распорядился: – Воспитателя ко мне!

Саша нехотя поднялся.

– Вера Ивановна, вас!

Воспитательница сунула ложку и наволочку с сахаром Геньке и спрыгнула на насыпь.

Кузьмин отступил от двери и сказал значительно, глядя сверху вниз на воспитательницу, точно призывая её к ответу:

– Доверили, собственно говоря, детей безграмотной девушке, а там бог знает что творится!

– Что такое? – встревожилась воспитательница.

– Идёмте. Узнаете. Позор!

И Кузьмин быстро пошёл вперёд, попирая палкой землю.

«Наверное, лягушонок что-то натворила, – подумал Саша. – Вот бедовая девчонка! А может, её за драку чистить будут?»

Он вспомнил, как дрожали у Зорьки губы, когда она просила Геньку: «Мне скорее надо… мне цветов надо…» И свой смех.

«Вот дурак, – с запоздалым раскаянием подумал Саша. – Может, человек цветы любит?»

Саша посмотрел на станцию. Деревянный дом под железной высокой крышей. Площадка перед домом глиняная, утоптанная. Вокруг площадки такой же глиняный забор.

А за забором цветы…

Саша потрогал царапину на виске и спрыгнул на насыпь.