Текст книги "Зорькина песня"

Автор книги: Жанна Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

– Не пойду. Иди, если хочешь, сама.

– Струсила?

– Боюсь я Щуку, – подавленно сказала Галка, не поднимая головы. – Как вспомню её глазищи… прям мороз по коже дерёт. И Крага ещё… ухи зачнёт крутить… Ну их, пусть подавятся этой гречкой.

Зорька удивлённо смотрела на подругу. Перед нею стояла бледная испуганная девочка – тень озорной бесстрашной Галки Ляховой. Неужели она так боится Щуки?

– А как же тогда справедливость? – тихо спросила Зорька и рассердилась. – Можешь сидеть и дрожать, твоё дело. Я сама всё расскажу. Мой папа фашистов не испугался, а ты… А ещё подруга называется! Даша бы ни за что не испугалась.

– Эй, Лях! – крикнула пробегавшая мимо Нина Лапина. – Тебя Генька срочно искал. И ещё ругался, что тебя нигде нет!

Галка встрепенулась и просительно сказала:

– Не сердись… Ты иди пока, расскажи Верванне, я скоро…

– Смотри же! – крикнула ей вслед Зорька.

– Будь спок!

Прачечная помещалась в саманном сарае за домом. Вокруг сарая на верёвках, подпёртых длинными шестами, висели простыни, исподнее белое бельё мальчишек и разноцветные бумазейные платья девочек. Простыни вздувались на ветру, сияя белизной. Шесты раскачивались, точно мачты с поднятыми парусами. В солнечном ярком свете синий дымок из трубы над прачечной казался прозрачным.

Зорька влетела в распахнутую дверь и застыла возле порога, ничего не видя в полутьме сарая.

– Проходи, проходи, Зорюшка, – позвала её Маря.

Зорька шагнула вперёд. Глаза потихоньку освоились с темнотой. Да и не темно было здесь. Под потолком маленькое квадратное окно без стёкол. Солнечный квадрат лежал на груде белья в корыте. Маря стояла возле плиты и мешала длинной белой палкой кипящее бельё в котле. Руки её с закатанными до локтя рукавами синего халата были красными. По распаренному лицу стекали струйки пота. У стены, рядом с корытом, сидела на чурбачке Вера Ивановна, обхватив колени руками.

– Вера Ивановна, а я вас ищу, – сказала Зорька.

– Я тебя тоже искала, – тихо сказала Вера Ивановна.

Зорька удивлённо уставилась на неё. Значит, воспитательница уже всё знает? Откуда?

– Вам Саша сказал, да?

– Что сказал? – в свою очередь удивилась Вера Ивановна. – Он ещё ничего не знает. Пришло разрешение забрать Дашу Лебедь к нам.

– Ура-а-а! – завопила Зорька, не помня себя от радости. И Щука, и Крага разом вылетели у неё из головы. – А когда заберёте? Кто поедет за Дашей?

Маря отошла от котла, поставила мешалку в угол и вытерла концом халата руки.

– Та угомонись, Зорюшка. Кому ж, как не мне, ехать?

– А когда же ты поедешь, Маря? Возьми меня с собой!

– Ещё чего? Нет уж, Зорюшка, одна я скорише управлюсь. На железных дорогах счас невпроворот…

– И ещё, Зоренька, письмо от Даши пришло, – сказала Вера Ивановна. Она поднялась и вытащила из кармана треугольник из школьной бумаги в клеточку.

– Мне?

– Нам. Всем. Вот, читай.

Зорька взяла треугольник, развернула его и подошла к двери. Писала Даша крупными красивыми буквами. Каждая буква занимала одну клеточку.

«Здравствуйте, дорогие Николай Иванович, Вера Ивановна, Маря, Зоренька и все-все девочки. Как вы там живёте? Я уже совсем выздоровела и теперь живу в другом детском доме, он называется интернат. Здесь хорошо, кормят тоже хорошо, я учусь в школе. Николай Иванович, если можно, то заберите меня к себе. Я очень скучаю по вам по всем. В больнице меня остригли под мальчишку, но я вашу ленточку всё равно сберегла и никому не отдаю, хотя девочки и очень просят. Пожалуйста, дорогой Николай Иванович, заберите меня поскорее. Передавайте привет всем-всем девочкам, а особенно Зорьке. Не ругайте её за меня, она не виновата.

До свидания. Даша Лебедь».

Маря всхлипнула, прижала Зорьку к себе.

– Родненькие вы мои… И Николай Иванович наш… Што вам доктор-то про него сказал, Вера Ивановна?

Вера Ивановна сняла очки и стала медленно протирать их кусочком бинта.

– Сказал, что нужно срочно оперировать. Меня и пустили-то к нему на пять минут. Нельзя его сейчас волновать.

– А когда мы к нему поедем? – спросила Зорька.

– После операции. Сейчас строго запрещено.

– От и добре, – сказала Маря, – я и за Дашей управлюсь съездить. Усе вместе поедем. То-то радости будет!

В прачечную стремительно влетела Галка.

– Зорька! – крикнула она и, разглядев воспитательницу, осеклась. – Ой, извините, Верванна, мне Зорька нужна.

– Тю на тебя! – в сердцах сказала Маря. – Хиба ж можно так? Дивчина должна лебёдушкой ходить, а не прыгать сорокой. А ну пригладь волосы, растрёпа! И платье оправь… усе колени наружу.

Галка послушно поплевала на ладони, пригладила чёлку. Одёрнула платье.

– Так?

– Сгодится и так. А зараз иди сюда, я тебе нос умою.

Галка испуганно попятилась.

– Маренька, милая, некогда, – взмолилась она, – Зорька, идём.

Вера Ивановна сложила треугольник и сунула его в карман.

– Иди, Зоря.

На дворе Галка спросила, понизив голос:

– Сказала?

И тут только Зорька вспомнила, зачем искала воспитательницу.

– Ой, Галя… забыла. Там, понимаешь, письмо от Даши пришло. И ещё разрешение, чтоб её к нам забрать. Маря за ней поедет. Я счас, подожди минутку…

Из-за угла корпуса показался Генька. Он остановился и тихонько свистнул. Галка оглянулась, махнула ему рукой.

– Ладно. В другой раз скажешь. Чего спешить? Айда скорее.

– Куда?

– Забыла? Ну, и память у тебя, Будницкая!

Глава 28. Старик Токатай

Из зарослей лопухов и пырея хорошо был виден утоптанный двор с глиняной печкой, дымящейся посередине двора, возле которой сидела на корточках молодая женщина в белом платье и ватной стёганой безрукавке с пушистой оторочкой из козьего меха.

Сумерки сгущались быстро. Связки сушёной дыни, развешанные гроздьями на верёвке под крышей, постепенно теряли свою сочную медовую окраску и становились невидимыми в темноте.

Женщина подошла к сараю. Набрала в подол плитки прессованного кизяка и снова уселась возле печки, подбрасывая кизяк в огонь. Едкий дым сизыми кольцами висел над землёй.

Зорька приподняла подол платья, вытерла им заслезившиеся глаза. Галка поёрзала, устроилась поудобнее и зашептала, горячо дыша в затылок Зорьке:

– Долго она ещё? Что же, нам до ночи здесь сидеть?

Конопатый Генька поднял голову, сердито глянул на Галку круглыми выпученными глазами.

– Тише ты… зато дыни поедим. Скажи спасибо, что собаки нет. С вами, трусихами, свяжешься – никакого толку не будет.

– Ладно вам, – примирительно шепнула Зорька, – сейчас она уйдёт.

Женщина плеснула в печку ковш воды, прихватила тряпкой котёл и потащила его в юрту, что-то крикнув по-казахски. Из чёрного провала двери в мазанке выбралась сгорбленная фигура, закутанная в белое покрывало, и пошлёпала в юрту. Во дворе установилась тишина.

– Пора! – привстав, сказала Галка и оглянулась на Геньку. – Пока они поедят, мы уже дома будем. Зорька, ты давай лезь на крышу, там курт сохнет, а мы с Генькой сушёнки наберём.

Зорька послюнила под коленкой затёкшую ногу и вскарабкалась по приставной лестнице на крышу. Кругляшки твёрдого сыра смутно белели на тёмной кошме, словно обкатанные морем камни, невесть как занесённые в казахскую безводную степь. Зорька потуже завязала пояс у платья и стала сыпать кругляшки за пазуху. Неожиданно в доме резко хлопнула дверь, раздался всполошённый женский крик:

– Шайтан! Детдом шайтан!

– Зорька! Беги! – крикнула Галка снизу.

Зорька упала на крышу плашмя, подползла к краю, где была приставлена лестница, но как раз в этом месте стояла женщина и кричала так, словно её резали:

– Вор! Шайтан! Держи вор!

Галка и Генька пронеслись через двор и исчезли в кустах. Зорька заметалась по крыше. А от юрты уже бежали люди.

– Где вор?

– Держи!

– Ай, на крыше! На крыше!

Кто-то схватил онемевшую от страха Зорьку, стащил волоком по лестнице. Зорька попыталась вырваться. Пояс платья лопнул, и на землю с коротким стуком посыпался сыр.

– Вор! – взвизгнула женщина. – Убивать надо!

Зорька замерла и приникла к земле, ожидая, что её сейчас начнут убивать.

– Уай! Что там? – раздался из юрты неторопливый старческий голос. В голосе старика было что-то знакомое. Зорька вскочила на ноги и помчалась к юрте.

Не помня себя от страха, Зорька влетела в юрту и упала на мягкий войлок. Следом за нею вбежали женщины.

– Уай! Столько шума из-за маленькой девочки, – насмешливо сказал над Зорькой знакомый голос.

Зорька подняла голову.

В юрте ярко пылал очаг. А возле очага перед большим деревянным блюдом с варёной кукурузой на груде ватных одеял сидел, подобрав под себя ноги, старик Токатай. Он сидел неподвижно, бросив руки на колени, и смотрел на Зорьку.

«Кумалаки… кумалаки», – счастливо запрыгало, зазвенело в голове Зорьки и отдалось в сердце сладкой надеждой.

– Маленький, маленький, а вор! – сказала обиженно чернокосая женщина.

Старик Токатай покивал головой, процедил бороду между смуглыми сухими пальцами.

А женщины, столпившиеся у входа в юрту, кричали:

– Всё крадут!

– Мы работаем, работаем, а они крадут!

– Известно, детдомовские!

Чернокосая пошевелила в очаге кочергой, подбросила несколько жёлтых плиток кизяка, подняла голову и в упор, брезгливо посмотрела на Зорьку.

– Когда такое было, а? Никогда не было. У-у-у, вор! Убивать надо!

– Уай, дочка, а может быть, девочку накормить надо? Кульшат, принеси воды, пусть девочка освежит лицо и руки.

Чернокосая Кульшат взмахнула широкими рукавами платья, схватилась за отвороты безрукавки в знак удивления.

– Астапыр алла! – протяжно и негодующе сказала она. – Ата, с каких пор казахи угощают воров?

– А с каких пор казахи называют голодных детей ворами? – в тон ей спросил старик Токатай и, вытащив из-за спины подушку, положил её рядом с собой.

– Садись, девочка, и пусть огонь очага моей дочери растопит в твоём сердце страх. Садись…

Зорька всхлипнула, боязливо взглянула на Кульшат, поднялась на четвереньки, подползла к старику и села на подушку.

– Как твоё имя?

– Зорька… – с трудом разжимая зубы, ответила она. И вдруг начала выкрикивать: – Это Щука всё! Если мы голодные! Коля-Ваня в больнице! А Щука крупу гречневую продала. Они вместе с Крагой, вместе! Я знаю! Он на дочке Щукиной женится! А нам капусту гнилую дают!

Кульшат подошла к Зорьке и придвинула её вместе с подушкой к блюду с кукурузой.

– Кушай, – сказала она, – мамка где?

– На войне мама, и папа на войне, и дядя Лёня, и мой старший брат Толястик тоже на войне, и Вася… Все на войне!

– Сколько тебе лет?

Но Зорька уже ничего не слышала. Кукуруза была ещё тёплая, чуть подсоленная. Зорька хватала один початок за другим и обгладывала их, почти не прожёвывая. Она не видела, как старательно не смотрели на неё люди в юрте. Только услышала тонкий жалобный всхлип в углу. Там сидела сгорбленная фигура, закутанная в белое покрывало.

Старик Токатай сказал ей что-то по-казахски быстро и ласково. Фигура замолчала, качнула головой. Белое покрывало сползло, и Зорька увидела сморщенное, как печёное яблоко, лицо старой женщины. В полутьме оно казалось вырезанным из дубовой коры.

– Ты кушай, кушай, – сказала Зорьке Кульшат. – Моя мама плачет. Брат большой начальник на войне, командир, его жена в больнице лежит, тиф получила. А сын брата на войну убежал. Неделя, как убежал. Милиция говорит: найдём, а как найдёшь? Отец тоже стал больной, ноги не слушают. Целый день в юрте сидит, никуда не ходит. Ой, горе, горе… в пятый класс ходил Ташен, живой, нет ли?

– Ташен?! – удивлённо воскликнула Зорька.

Чудеса! Никогда бы она не подумала, что жадина Ташен родной внук Токатая… А ещё говорят: яблочко от яблони… Хотя убежал же он на фронт?! Вот молодчина! Нет, надо же… Сказать ребятам – не поверят. Эх, жаль, что Коля-Ваня у Саши слово взял, а то убежали бы они вместе на фронт. Что они, хуже этого Ташена?

– Ты знаешь нашего Ташена? – спросил Токатай.

– Ещё бы! Да его… нет, в общем, он смелый, ваш Ташен честное слово! Ничего с ним не будет, вот увидите. Я тоже убегала и живая осталась.

Зорька посмотрела на оставшуюся кукурузу; живот был полон так, что даже самое маленькое зёрнышко уже не смогло бы в нём поместиться. Она вздохнула с сожалением и откинулась на мягкий войлок. Сонная одурь охватила её, она закрыла глаза. Разговор в юрте доносился до неё как бы издалека, словно говорившие сидели в другой комнате.

– Эх, Токатай Шакенович, добрая душа, – говорила какая-то женщина, – эта щука-то Прасковья к ним примазалась. Она весь детдом по нитке растащит, и следов не найдёшь. Мало Прасковье сына председателя сельсовета, она и дочку норовит за хлебного мужика выдать, ихнего нового директора. Лапу она загребущую на детский корм наложила… Попробуй найди на них управу, ещё и сам в виноватых ходить будешь!

– Уай, женщина, письмо буду большому начальнику писать в город, большой начальник в городе увидит, где конь, а где всадник!

– Зорька, девочка, пей чай, – совсем близко над Зорькой прозвучал голос старика Токатая.

Зорька открыла глаза. Старик протягивал ей пиалу с ароматным зелёным чаем. Возле очага, там, где стояло блюдо с кукурузой, была раскинута белая скатерть, а на ней возвышалась горка ломаных лепёшек и связка сушёной дыни. Увидев дыню, Зорька вспыхнула, отрицательно покачала головой и отвернулась.

«Что я теперь Саше скажу? – потерянно думала она. – Послушалась Галку… Они-то с Генькой удрали. Правильно Коля-Ваня говорил: кто один поступок нечестный сделает, тот и другой может… Сашенька, миленький, последний раз в жизни, вот увидишь…»

Глава 29. Стена

– Мы – кузнецы, и дух наш молод, куём мы счастия клю-чи-и! – лихо распевал на весь посёлок Петька Заяц.

Саша, смеясь, поглядывал на друга. Вот так всегда, схватит Петька «пос» и еле бредёт из школы, точно его хлебного пайка лишили. А если вдруг «хор» или, что бывает совсем редко, «отл», – возвращается домой из школы героем.

– Вздымайся выше, наш тяжкий молот, в стальную грудь стучи, стучи, стучи! – Петька прокричал последние слова, ударил себя кулаком в грудь, прислушался.

– Гудит стальная грудь? – насмешливо спросил Саша.

– Гудит! Слышал сводку? Наши уродуют фрицев, как бог черепаху! Так и война кончится… Саш, бежим? Чем мы хуже этого Ташена? Война идёт, а мы, два здоровых хлопца, ходим в школу, как малявки…

– Я об этом всё время думаю, – грустно сказал Саша, – если б не слово Коле-Ване…

Петька вздохнул.

– Вот был человек!

Саша остановился, сунул руки в карманы, зажав под мышкой книги.

– Слушай, Заяц, – сказал он, – Коля-Ваня есть и будет, понял? – последнее слово Саша почти выкрикнул. – Говоришь, сам не знаешь что…

Петька виновато заморгал белёсыми ресницами.

– Ты что, Сашка?! Да для меня лучше Коли-Вани человека нет! Я б за него знаешь… – Петька помолчал. – Крага свадьбу готовит… Будь моя воля, устроил бы я ему свадьбу!

Он поднял камень и швырнул его в полуразрушенную кирпичную стену, торчащую как памятник, на развалинах возле дороги. Камень цокнул о стену, отколол кусок белой штукатурки и упал в кучу проросшего травой щебня. Из-под обломка кирпича выскочила изумрудная юркая ящерица и недовольно выкатила на ребят чёрные бусинки.

Саша задумчиво оглядел развалины, невесело усмехнулся. Нагнулся, поднял хворостину и пощекотал спинку ящерицы. Она испуганно прыснула в траву.

– Строили, строили люди для себя, а оказывается – для неё…

Петька язвительно засмеялся.

– Крага тоже строит к свадьбе… перестраивает Щукину нору. Только на заводе ему нос натянули. Кирпич для военных объектов нужен! Сам кричит – война! Все должны… обязаны, а сам? Саш что же, так и будет? Щука продукты ворует, мелюзга от гнилой капусты поносит, полный изолятор набили, а им всё, как с гуся вода…

Саша присел на кучу щебня, мрачно уставился в землю, словно пытался отыскать там что-то важное. Петька снял рубашку и устроился рядом с Сашей, выставив на солнце худую незагорелую спину.

– Мы с Верванной ходили в райотдел, – помолчав, сказал Саша, – а начальник говорит: «Как докажете? Факты, факты надо…» Мы ему про гречку, а он говорит: «Разобраться надо…»

– Разберутся, жди, – скептически заметил Петька.

– Не думаю… Начальник – дядька серьёзный, только долговато разбирается… Ладно, сегодня суббота, в понедельник мы ему ещё кое-что на стол выложим. Верванна правильный человек, недаром её Николай Иванович любит.

– Здорово! – Петька оживился. – Ну, держись теперь, Крага! Слышь, Сашка, айда завтра утром в степь? Бабатай говорит, там мазар[3]3
  Мазар – (арабск.) – распространённое в Средней Азии и на Ближнем Востоке наименование мавзолеев почитаемых лиц.


[Закрыть] есть, лет двести стоит, если не больше! Интересно! Отпросимся у Верванны и пойдём, надоело всё время в четырёх стенах сидеть! А то потом экзамены начнутся, потом на всё лето в колхозы поедем… айда!

В переулке показалась Вера Ивановна, окружённая девчонками. Наташа шла рядом с воспитательницей, держа её за руку, и что-то оживлённо рассказывала. Светлые, отросшие за зиму кудри золотились на солнце. Позади всех, размахивая учебниками, шли Зорька, Галка и Рахия.

Саша проводил девочек глазами, потом сказал:

– Нет. Не могу…

Петька перехватил его взгляд, ехидно прищурился.

– Любо-о-овь, лю-ю-юбовь! – вполголоса пропел он.

Саша вспыхнул. Так, что даже шея покраснела.

– Брось.

– А что, – невинно переспросил Петька, – неправда, что ли? – и добавил с искренним удивлением: – И чего ты в ней нашёл? Лягушонок, и всё…

– Брось, – снова сказал Саша. На этот раз в голосе его прозвучали угрожающие нотки.

Петька замолчал, поглядывая на друга. Хмыкнул и тут же сказал примирительно:

– Да ладно тебе… Ну, хочешь её с собой возьмём?

Саша поднялся. Сунул учебники за ремень…

– Вот что… – начиная заикаться, глухим голосом сказал он, – р-раз и навсегда прошу. Если тебе дорога наша дружба… брось! Зорька мне как сестра, понятно?

– Сдаюсь! Сдаюсь! – заорал Петька, вскакивая. Он обнял Сашу за плечи, заглянул в хмурое лицо. – Честное слово, исправлюсь!

Петькино курносое лицо дышало таким искренним и полным раскаянием, что Саша невольно улыбнулся.

– Я завтра к Николаю Ивановичу пойду в больницу, – уже спокойно сказал он. – В прошлый раз врач не пустил, плохо ему было, может, завтра пустит… На этой неделе ему операцию должны делать.

– Я с тобой, – не раздумывая, сказал Петька. – На чём поедем?

– На попутных…

* * *

Во дворе детского дома, на утоптанной площадке перед крыльцом, окружённая ребятами, лихо отплясывала гопак Галка Ляхова. Шла подготовка к шефскому концерту в госпитале. Галка притопнула, подбоченилась и весело глянула на Веру Ивановну.

– Пойдёт? Я ещё и спеть могу!

Мгновенно лицо её стало глуповатым и спесивым. Она сделала многозначительную паузу, подмигнула и пропела:

 
Граббе-драппе, это буду я!
Я в Берлине научился,
А в Париже наловчился
И приехал в русские края!
 

Девчонки одобрительно зашумели, захлопали в ладоши.

– Очень хорошо, Галя, – сказала Вера Ивановна, – мы потом подберём с тобой ещё что-нибудь весёлое, а сейчас вам надо найти что-то более… – Она поискала слово, прищёлкнула пальцами.

– Военное, – подсказала Наташа.

Зорька вылезла вперёд.

– Не надо военное…

Вера Ивановна удивлённо посмотрела на Зорьку.

– Вечно ты, Будницкая, лезешь, – недовольно сказала Наташа, – они же раненые…

– Потому и не надо, что раненые, – заупрямилась Зорька. – Они сами не хотят военное.

– Откуда ты знаешь? – спросила Анка.

– Мне один раненый сказал… в санитарном вагоне. Я ему пела, а потом… потом он… – Зорька внезапно замолчала и опустила голову.

Стало тихо. Девчонки во все глаза уставились на Зорьку.

– А потом? – спросила Вера Ивановна.

Зорька не ответила. Воспитательница наклонилась к ней.

– Ты поэтому отказалась петь?

Зорька молча кивнула. По лицу воспитательницы прошла тень. Она выпрямилась. Молча положила руку на плечо Зорьки, притянула к себе. Другой рукой погладила её по щеке и предложила:

– Девочки, а если хором?

Девчонки снова оживились, зашумели. Начали наперебой предлагать песни. Вера Ивановна засмеялась, подняла руки:

– Девочки, ребята, успокойтесь! Давайте по порядку. Значит, так: хоровые песни, раз, – она загнула палец, – Галя танцует, два, Наташа и Анка читают стихи, три. Рахия, ты петь будешь? Очень хорошо. Кроме того, я предлагаю сделать инсценировку. Этот концерт мы покажем не только в госпитале. Скоро летние каникулы, мы все поедем в колхоз помогать на прополке и устроим концерт для колхозников.

– Ур-ра! – завопила Галка.

Во дворе показались Саша и Петька.

– Эй, Заяц! Сашка! Айда к нам! – Генька побежал навстречу ребятам. – Мы концерт придумываем для госпиталя!

 
Рано утром, вечерком,
В полдень, на рассвете,
Треплет Геббельс языком
У себя в газете… —
 

продекламировал Петька.

– Очень хорошо, Петя, – обрадовалась Вера Ивановна, – ты всё знаешь?

– Во! Это я тоже знаю! – крикнул Генька.

 
Узнаём о чудесах
Из фашистской сводки:
Немцы сбили в небесах
Три подводных лодки!
 

– Ну вот, ребята, – сказала Вера Ивановна, – ещё один номер готов. А ты, Саша?

Саша, улыбаясь, пожал плечами.

– Разве только на трубе…

Генька сбегал в пионерскую, принёс трубу.

– Бросьте! Да что вы, в самом деле! – Саша, смеясь, отталкивал от себя трубу. – Я же оглушу там всех!

– Сыграй, Саша, – попросила Зорька.

Саша взял трубу, приставил её к губам и заиграл марш.

Внезапно из директорской вышел озабоченный Кузьмин. Постоял на крыльце, слегка покачиваясь на расставленных ногах.

– Дмитриев! Заяц! Ко мне! – приказал он.

Саша перестал играть, нахмурился и неохотно пошёл к Кузьмину. Следом за Сашей медленно подошёл Петька и остановился, глядя исподлобья на старшего воспитателя.

– Молодец! Хорошо играешь! – одобрительно сказал Саше Кузьмин и тут же деловито добавил: – Возьмите возле кухни тачку и поезжайте к разрушенному зданию. Знаете куда?

Ребята кивнули.

– Так вот, чтоб к вечеру разобрали стену по кирпичику и привезли к дому Прасковьи Семёновны, ясно?

– Степан Фёдорович, можно вас на минутку? – сказала Вера Ивановна.

Они отошли в сторону. Вера Ивановна что-то быстро заговорила шёпотом, то и дело поправляя выбивающиеся из-за ушей пряди седых волос. Кузьмин внимательно слушал её, кивая головой, точно соглашался с каждым её словом.

– Всё? – громко спросил он, когда Вера Ивановна замолчала. – Что-то в последнее время вы стали обсуждать каждое моё распоряжение… Да, кирпич мне нужен в личных целях. Неэтично? Ну, знаете… а разве я, собственно говоря, не отдаю детям всё своё время? Вы просто устали, вам надо отдохнуть, уважаемая Вера Ивановна, подлечить нервы… Да, да, в вашем возрасте нелегко нести такую нагрузку. Я подумаю об этом, что?

Вера Ивановна растерянно сняла очки и подняла к Кузьмину бледное лицо с близорукими беспомощными глазами.

– Что вы, Степан Фёдорович, я… я совершенно здорова…

Не слушая больше воспитательницу, Кузьмин повернулся к Саше и Петьке и весело крикнул зычным басом:

– Ну, орлы, за работу!

…А через два часа в воротах детского дома показался Петька Заяц. Он шёл пятясь и тащил за собой тачку, на которой лежал без сознания Саша. Окровавленная распухшая рука его беспомощно свисала с узкой тачки.

Ребята оцепенело смотрели на Сашу, не двигаясь с места.

* * *

До самого вечера толпились детдомовцы у ограды госпиталя, куда срочно доставили Сашу. Девочки плакали, окружив оцепеневшую от горя Зорьку. Она сидела на земле, обняв колени, и смотрела на освещённое окно операционной сухими глазами. Как Зорька ни просила, в здание её не пустили.

– Ты поплачь, поплачь, легче будет, – уговаривали девчонки.

Зорьке всё время хотелось плакать, но слёз не было. А мальчишки хмуро слушали Петьку, который в сотый уже раз рассказывал, как всё произошло, и уверял, что Крага нарочно всё подстроил, хотел отомстить Саше за то, что он в милицию ходил.

Госпитальная Нюська сновала по двору и приносила ребятам известия:

– У воспитательницы первая группа крови, у Мари вторая…

– Воспитательницу уже в операционную повели…

– Ой, что было, что было! Ваша Маря как кинется с кулаками на Кузьмина, он аж затрясся весь, так побелел! Главврач говорит: «Уходите, не шумите», – а она не уходит. Говорит: «Я кого хошь на ноги подниму, сама буду за ним ухаживать!»

– Она такая… Маря! Ты про Сашку скажи, как он?

Нюська важно подобрала губы.

– Ни за что ручаться не могу. Живой. В себя очнулся. Я сама слышала, специально под дверью стояла. Говорит: «Доктор, руку спасите!» А ему маску на нос и усыпили.

– Как усыпили? Зачем?

– Операцию делать. Думаете просто, когда рука как есть вся раздавленная?

Из двери госпиталя вышел постаревший, осунувшийся Кузьмин. Ребята молча расступились; одни смотрели на него с откровенной ненавистью, другие прятали глаза.

– Дети, – тихим, необычным для него голосом сказал Кузьмин, – идите домой… На нас свалилось огромное несчастье… огромное. Саше уже сделали операцию…

Он пожевал губами, хотел что-то ещё сказать и не сказал. Начал быстрыми суетливыми движениями хлопать себя по карману гимнастёрки и галифе. Искал трубку. Не нашёл и, будто вспомнив о чём-то неотложном, неровными шагами не пошёл, а почти побежал к детскому дому.

Потом пришла Маря. С заплаканным, обиженным лицом.

– Идите домой, хлопцы, уж если меня выгнали, так вам здесь совсем делать нечего.

Маря подняла Зорьку с земли, отряхнула ей платье и, взяв за руку, повела к дому.

– Не горюй, Зорюшка, бог даст, всё обойдётся, я к Саше на ночь всё равно приду… Два пальца всего-навсего ему отрезали… два пальца – це ж пустяки для мужчины, розумиешь? Для мужчины главное, чтоб голова была на плечах…

Зорька покорно шла рядом с Марей.