Текст книги "Зорькина песня"

Автор книги: Жанна Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 25. Щука

Продавец хватал буханки хлеба одну за другой, бросал их на широкий, как площадь, щербатый прилавок и разрезал на пайки. Зорька тянулась к прилавку, но её всё время отталкивали. А буханок всё меньше становилось и меньше.

Полки неожиданно сдвинулись, и на Зорьку со всех сторон посыпался хлеб. Зорька хватала буханки и прятала за пазуху. Ей вдруг стало страшно. Пропадёт столько хлеба! Скорее, скорее, пока никто не увидел, не отнял! Продавец, размахивая ножом, бегал вокруг неё и кричал:

– Зорька, ты чего дёргаешься?!

Зорька выпустила из рук буханку, она запрыгала, как резиновый мячик. Выше, выше! Зорька подпрыгнула, чтобы поймать её, и ударилась головой обо что-то твёрдое.

Зорька испуганно открыла глаза. Рядом с нею сидела сонная Галка, тёрла ладонью висок.

– Ты чего? – с трудом приходя в себя, спросила Зорька.

– Это не я, а ты чего? – рассердилась Галка. – Сначала дёргаешься, как ненормальная, а потом ка-ак дашь головой… аж шишка вскочила!

Девочки спали. Возле окна свернулась калачиком под одеялом Наташа. На подушке торчали только рожки из бумаги, на которые староста заботливо накручивала перед сном отросшие за зиму золотистые волосы. Тоненько, будто крадучись, посвистывала носом Нинка. Широко раскинув руки, распласталась на спине Анка.

Под потолком у двери тускло мерцала синим огоньком закованная в железную сетку ночная лампочка. В спальне было душно.

Галка улеглась, натянула на голову одеяло и затихла, сердито посапывая. Зорька тоже перевернулась на другой бок, спиной к подружке, стараясь заснуть, но буханки хлеба всё кружились перед глазами. Зорька вздохнула и повернулась к Галке.

– Галь, ты спишь?

– Сплю.

– А мне хлеба столько снилось…

– Мне он каждую ночь снится, – пробурчала Галка под одеялом.

Зорька легла на спину, закинула руки за голову и стала смотреть в окно.

На дворе мерно качался от ветра фонарь в жестяной круглой шляпке, подвешенный к проводу, и от его качающегося света тьма за окном то вспыхивала ярким кругом, то гасла.

«Почему от Васи так долго нет письма? Вдруг он не получил, затерялось там по дороге или ещё что? Галка говорит, очень ему нужно отвечать… Дура она, просто не знает, какой Вася… Вот здорово было бы, если бы Вася вместе с папой и мамой приехали и дали бы здесь Краге, чтобы знал… Неужели теперь вот так на всю жизнь в детском доме оставаться? А как же бабушка там одна будет? Скорей бы Коля-Ваня выздоравливал, а то Крага совсем противный стал, придирается, как ненормальный, только Наташенька у него в хороших ходит, ябеда несчастная… И есть так хочется, прямо сил никаких нет… Хоть бы маленький кусочек хлеба или чего-нибудь ещё», – с тоской подумала Зорька, а вслух сказала:

– Я, когда вырасту большая, куплю себе целую буханку хлеба.

Галка заворочалась. Откинула с головы одеяло.

– А ты бы могла зараз съесть буханку?

– Подумаешь, буханку… я бы две, нет, целых три зараз съела!

– Ври, три бы не съела!

– Нет, съела!

– Спорим?

– Спорим! На что?

Проснулась Анка, подняла голову.

– Вы чего? – и тут же снова уснула.

Девчонки невесело переглянулись.

– Вот чумные, – сокрушённо сказала Галка, – нашли, о чём спорить.

Фонарь за окном вдруг потух, и ночная темь сразу поредела, разбавилась рассветной беловатой синевой.

– Айда на кухню, Маря уже картошку чистит, – предложила Галка.

Зорька воодушевилась. И как она забыла про Марю? Уж Маря-то всегда подкинет картошину, а то и две.

Девочки оделись и бесшумно выскользнули из спальни. В кухню можно было попасть через столовую, но сейчас она была закрыта на ключ. Девочки на носках прокрались по длинному коридору мимо спальни мальчишек, мимо пионерской комнаты, где ночевала Вера Ивановна, и вышли во двор.

Несмотря на то, что было уже начало марта, ночами ещё морозило. Неровная бугристая земля покрывалась инеем, хрустела под ногами тонкими льдинками. По степи гоняли ещё изредка бураны, ломая сухие травы, высоко торчащие над тонким слоем снега в низинах. Но днём солнце уже грело по-весеннему. Земля под его тёплыми лучами размякла, парила. На деревьях набухали почки. Местные жители, придя с работы, до поздней ночи копались на своих огородах.

Во флигеле, где размещались кабинет и квартира Кузьмина, было ещё темно, хотя старший воспитатель вставал всегда засветло. Девочки облегчённо вздохнули. Лучше не попадаться ему на глаза.

В кухне жарко топилась печь. Над котлом, закрытым плоской дощатой крышкой, белым облаком висел пар. Сияли огненным блеском медные кастрюли. Темнели гряды алюминиевых мисок на узких полках. Всё, как обычно. Только вместо Мари у чана с картошкой сидела незнакомая женщина в белом платочке, туго натянутом до густых чёрных бровей.

 
Ха-аз-Булат у-уда-ало-ой,
Бедна са-а-акля твоя-а-а… —
 

скучным голосом выводила тётка, широко разевая рот с торчащими мелкими зубами. Картошины сонно шевелились в её вялых узловатых пальцах.

– Тю-ю, – удивлённо протянула Галка, – надо же…

Тётка окинула девчонок светлым немигающим взглядом, потом зевнула, потянулась и встала, двинув кирзовым сапогом мешок с картошкой.

– Что надо?

– А где Маря? – спросила Зорька.

– Нету вашей Мари. Директор в прачечную перевёл.

– А… а кто же теперь на кухне?

– Я. Идите, идите отсюда, кому говорю? Нечего вам здесь отираться!

Она пихнула девчонок с порога и захлопнула дверь.

– Во чумная! – уязвлённо прошипела Галка.

– Ещё и дверью хлопает, щука! Откуда она взялась?

– И правда Щука, – Галка ехидно засмеялась, приставила к раскрытому рту тыльную часть руки с растопыренными пальцами. – Зубищи во! Страхолюдина противная!

Галка рывком открыла дверь. Тётка стояла у плиты, помешивала деревянной ложкой в зелёной эмалированной кастрюле. По кухне расплывался пряный запах варёного мяса, сдобренного красным стручковым перцем. Галка прислонилась плечом к косяку, шумно втянула в себя мясной дух и уставилась на тётку нахальными глазами.

– Это что, на завтрак мясо будет?

Тётка быстро прикрыла кастрюлю крышкой, отскочила от плиты и замахала перед Галкой руками, точно пыталась отогнать от девчонок запах мяса.

– Вы чего здесь лазаете? – срывающимся злым голосом закричала она.

Галка отскочила, толкнула спиной Зорьку. Дверь перед ними снова захлопнулась.

Во дворе что-то заскрипело. Из-за угла флигеля показалась тёмная фигура в мохнатой ушастой шапке.

– Хайт, чу! – крикнула фигура высоким протяжным голосом, взмахнула рукой, и к двери кухни важно подплыл громадный верблюд, волоча за собой скрипучую арбу с большими колёсами. Возчик забросил поводья на горб верблюда, снял с арбы мешок и, весело «хекнув», взвалил его на спину.

– Эй, хозяйка! Прадухт привёз!

Широко распахнув дверь, он втащил мешок в кухню, перевалил его на стол и достал из-за пазухи смятые бумажки.

– Тут пиши… всё привёз, всё получил. Один мешок госпиталь, один мешок детской дом – всё правильна. Директор будил, окно стучал, сказал кухню вези. Кухню привез – пиши, пожалуйста. Хароший прадухт, крупа гречневый.

«Гречневая крупа, – обрадовалась Зорька, – вот здорово! Теперь хоть кашу будут варить».

Галка подмигнула Зорьке и пропела ей на ухо шёпотом:

 
Гоп, мои гречаныки,
Гоп, мои мыли…
 

Возчик вышел из кухни.

– Повестку получил, война идём! – ни с того ни с сего гордо сказал он и сделал руками так, словно держал у плеча винтовку. – Весь фашист – бах! бах!

Он засмеялся, снял с горба верблюда вожжи и вскарабкался на арбу.

– Чу! Чу! – натягивая вожжи, закричал он. Верблюд лениво качнулся, изогнул длинную шею и поволок арбу со двора, увозя весёлого возчика.

На пороге показалась тётка.

– А вы ещё здесь? Всё выглядываете да вынюхиваете? – прошипела она.

– А мы и не выглядываем, – обозлилась Галка. – Очень надо.

Дверь хлопнула, громыхнула изнутри засовом. И в ту же минуту над головами девчонок раздался бас:

– Так-так, собственно говоря, попрошайничаете, а?

Зорька с Галкой прижались к стене. Перед ними, постукивая палкой по краге, стоял Кузьмин в накинутом на плечи новом дублёном полушубке.

– Не… мы к Маре, – растерянно пролепетала Зорька, ёжась под насмешливым взглядом Кузьмина. Он усмехнулся, провёл пальцем по тонким, подбритым усам, покивал головой.

– Понятно, собственно говоря, что не к Прасковье Семёновне, – и внезапно повысил голос: – Марш отсюда, и чтоб я больше вас здесь не видел, что? Повторите!

Дверь кухни скрипнула. Прасковья Семёновна плавно переступила порог, вытерла руки о фартук и низко поклонилась Кузьмину.

– Ахти мне, Степан Фёдорович, – задушевным голосом, чуть шепелявя, пропела она. – Уж так-то вы сердце своё надрываете заботой. Не гневайтесь на бедных сироток, голодные, вот и неймётся…

Зорька и Галка оторопело смотрели на новую повариху. Не меньше их был удивлён и Кузьмин. Он шагнул к поварихе и что-то тихо сказал, закрывая её спиной от девчонок. Повариха ответила ему сначала шёпотом, а потом произнесла громко:

– Ахти мне, не беспокойте свою душу тревогой, Степан Фёдорович, не обижу ваших деточек: и накормлю, и напою…

Кузьмин пожал плечами и ушёл, широко и твёрдо переставляя свои длинные, негнущиеся в коленях ноги в жёлтых скрипучих крагах.

Прасковья Семёновна привела девочек в кухню, усадила возле чана с картошкой. Дала ножи.

– Ахти мне, – ворковала она, – изголодались верно, деточки?

– Факт, изголодались, – подтвердила Галка, принимаясь чистить картошку. Зорька хмуро помалкивала. Не поймёшь её: то гнала, то привечает, как родных дочек.

Повариха отошла к плите, принялась помешивать варево в котле. Сыпнула соли, попробовала, поморщилась, будто хватила уксуса. В багровом отствете печки лицо её казалось каким-то расплывчатым. Светлые глаза, даже когда она улыбалась, оставались холодными.

– Ты чего? – шепнула Галка, взглянув на Зорькино хмурое лицо.

– Так… Щука она скользкая, вот что.

– А тебе не всё равно? Лишь бы жрать дала…

Прасковья Семёновна кинула быстрый взгляд на девчонок. Они замолчали, старательно сдирая с подмороженной картошки мокрую гнилую кожуру.

– Изголодались, сиротиночки, – снова запела повариха.

– Мы не сиротиночки, – сказала Галка. – У нас все на фронте…

Повариха вздохнула, подпёрла щёку ладонью и облокотилась на белёный край плиты.

– Глупые вы ещё… на то она и война, чтоб сирот оставлять. Ахти мне, что же с вами делать? Время военное, страдальное, никто даром хлеба не даст…

Девочки только вздохнули.

– А с такой кормёжки быстро ноги протянешь, – продолжала повариха, кивая на котёл, где жидко булькала отала.

– А то нет, – согласно сказала Галка и, незаметно подтолкнув молчавшую Зорьку, добавила со слезливыми нотками в голосе: – Прямо живот к спине прирос, сил никаких нет терпеть…

Повариха снова вздохнула, подошла и села рядом с Зорькой на скамейку.

– Я сразу поняла, что вы деточки толковые, себе во вред не станете языком лишнее трепать, верно? Недаром пословица есть: тише едешь, дальше будешь. Жизнь такая пошла: ты мне, я тебе, а иначе не проживёшь…

– Факт, – солидно, в тон поварихе, поддакнула Галка.

Во дворе звонко разнеслись звуки горна. Повариха спешно сунула девчонкам по куску хлеба и почти вытолкала из кухни.

* * *

– Вот повезло, так повезло, – радовалась Галка, уминая хлеб. – А ты чего такая?

– Так… противная она какая-то.

– Тю! Заладила одно и то же. По мне так какая она ни есть, лишь бы польза была.

– Всё одно, – упрямо сказала Зорька, бессознательно пытаясь найти причину беспокойства. – Я одну такую знала, тоже говорила «тише едешь, дальше будешь», а сама немцев ждала.

– Ну и что же? Подумаешь, говорила… Людей-то вон сколько, мильоны тысяч, а слова для всех одинаковые… По словам нельзя судить. Твоя тётка немцев ждала, а Щука нам хлеба дала, – резонно заметила Галка и, хлопнув Зорьку по плечу, засмеялась: – Да брось ты! Кто много думает, у того морщины вырастают.

Зорька растерянно посмотрела в весёлые Галкины глаза. А ведь верно. Вот Саша всё время говорит: «Учи уроки». И Наташка то же самое твердит, а они же разные… Разве сравнить Сашу с Наташкой? Да ни за что! И всё-таки…

– Как ты думаешь, про что это Щука велела молчать? – спросила Зорька уже у входа в здание.

Галка неопределённо пожала плечами.

– Не знаю… верно, про хлеб. Забоялась, что скажут: зачем дала?

– А чего Марго перевели?

– Ну чего ты пристала, – рассердилась Галка, – вот чумная: «чего, чего»… Нам-то что?

Глава 26. Кудель[2]2
  Кудель – вычесанная, перевязанная пучками шерсть, приготовленная для пряжи.


[Закрыть]

По главной улице посёлка двигался караван. Впереди верхом на серых тощих лошадёнках ехали три девушки в ярких шёлковых платьях и тёмных бархатных камзолах, расшитых по краям стеклярусом. За девушками степенно вышагивали навьюченные юртами и вещами верблюды. На вещах сидели смуглые чернобровые женщины и дети. За верблюдами в клубах пыли двигалось громадное стадо узкоголовых горбоносых овец. Овцы отощали за зиму, у них были подтянуты животы. Они голодно блеяли и скопом бросались на каждую травинку, росшую у дороги.

Ребята выбежали из школы и остановились, пережидая, когда пройдёт шумное стадо.

– Ух ты! Сколько носков! – восхищённо сказала Зорька.

Два темнолицых важных пастуха в лисьих малахаях и ватных стёганых халатах ехали за стадом, подгоняя отставших овец деревянными остроконечными палками.

– Куда их гонят? На мясокомбинат? – спросила Галка.

– На коктеу кочуют… весенние пастбища, – ответила Рахия. – Зима трудная была, овечки совсем худые… На коктеу овечки погуляют на молодой траве, ягнят принесут. Праздник будет.

Галка вздохнула.

– Ничего себе, сколько мяса с места на место гоняют, а тут сиди на одной баланде… Рахия, ты куда сейчас, к нам?

– Домой. Апа велела кукурузу смолоть. Я потом приду, вечером.

– Смотри. Сегодня надо все носки довязать.

Стоял конец марта. Солнце с каждым днём поднималось всё выше. В садах розовым цветом покрылся урюк. Точно заснеженные, стояли яблони и вишни. Зелёная густая трава по крыла берега арыка вдоль улицы.

Девочки спешили. Их ждало важное дело. Отправляли посылки на фронт. Всю зиму в начале каждого месяца Маря и Вера Ивановна складывали в мешки связанные девочками шерстяные носки и относили в правление колхоза, а оттуда посылки с носками шли на фронт. Апрельские посылки решили собрать раньше, чтобы красноармейцы получили подарки к Первому мая.

После обеда, приготовив уроки, Зорька вытащила из тумбочки недовязанный носок и направилась в пионерскую комнату.

В пионерской на широком, сбитом из толстых струганых досок столе серым ворсистым облаком вздымалась чисто промытая, трёпаная овечья шерсть. Остатки полученной в колхозе шерсти после осенней стрижки овец. В ловких пальцах Мари плясало веретено, вытягивая за собой из привязанной к палке кудели длинную кручёную нить. На верёвке вдоль стены сохли мотки готовой пряжи, прокипячённой по Мариному рецепту в солёной воде для крепости. Нина Лапина, перевернув табуретку, натягивала мотки на ножки и перематывала пряжу в клубки.

Девочки сидели рядком на скамейке возле стола. Спешили довязать начатые носки. Наташа и Вера Ивановна сшивали готовые носки попарно и перевязывали стопками. В каждой стопке по пять пар.

– Как наденет наш хлопчик на фронте носочки, притопнет ногой и скажет: «Ну и дивчата гарни в тылу! Теперь мне никакой мороз не страшный, не то что там какой-то поганый фриц!» – говорила Маря. – Вот настригут по весне в колхозе с овечек шерсти, варежек навяжем, шарфов с узорами, чтоб горло хлопчики кутали.

Зорька уколола острой спицей палец и жалобно взглянула на воспитательницу.

– Верванна… я пятку опять забыла, как вязать…

– Сколько раз я тебе показывала? – строго спросила Вера Ивановна.

Зорька виновато вздохнула:

– Много…

Вера Ивановна воткнула иголку в борт халата, обмотала её ниткой и взяла Зорькино вязание.

– Посмотри, сколько ты петель наспускала? Куда годится такая работа? Непрочная и некрасивая…

– Ничего, – сказала Зорька, – всё равно в сапогах не видно, красиво или нет.

– Да? – спросила Вера Ивановна. – Может быть. Ну, смотри внимательно. Эти две спицы оставь, а этими двумя вяжи с двух сторон. Старайся, Зоренька, вдруг эти носки да твоему отцу попадут? Представляешь, как он обрадуется?

– А как он узнает?

– Ты записку в носок вложи…

Зорька обрадовалась. Забыла про уколотый палец, вскочила, бросилась в комнату за бумагой. Через минуту она влетела в пионерскую и ещё с порога закричала:

– Верванна! Где мои готовые носки?

Вера Ивановна серьёзно, без тени улыбки на лице, подала Зорьке две пары готовых носков с кривыми, некрасиво вывязанными пятками и спущенными петлями, кое-как закреплёнными ниткой.

Зорька растерянно вертела в руках своё рукоделие. А что, если правда папе или Васе попадут связанные ею носки? С кривыми пятками?

– Верванна, можно я в другие записку положу?

– А эти чем плохи?

Зорька покраснела, опустила голову, стараясь не смотреть на ухмыляющихся девчонок.

– Тут… пятки…

Девчонки уже громко и безобидно хохотали над Зорькой.

– Подумаешь, беда, – весело сказала Вера Ивановна, – в сапогах всё равно не видно…

– Вот, дивча, – удовлетворённо сказала Маря, насмешливо поглядывая на красное растерянное лицо Зорьки, – дошло? А? Чем же какой другой боец хуже твоего батьки? Давай-ка твою работу. Вот это всё – до резинки – распусти и начни сначала. Розумиешь?

Зорька взяла рукоделие. Нет, теперь она ни одной петли не спустит и пятку эту противную научится вязать так же красиво, как Вера Ивановна или Маря. А потом вложит в носки записку: «Дорогой боец, носи на здоровье, это я тебе связала. Зорька Будницкая».

– Зорька, ты уроки сделала? – спросила Анка.

– Ага, – сказала Зорька, обрадованная переменой разговора, и, не дожидаясь, пока Анка потребует отчёт, затараторила:

– Родственные окончания прилагательных…

– Какие? Какие? – сдерживая смех, перебила её Вера Ивановна.

– Родственные, а что?

– Ро-до-вы-е! – делая на каждом слоге ударение, произнесла Наташа. – Эх ты… Лучше бы уроки как следует делала, чем бегать за… – она взглянула на воспитательницу и не договорила. Только усмехнулась презрительно.

Девчонки притихли. Зорька вспыхнула, хотела что-то сказать и не нашлась. Анка Чистова опустила вязание на колени и в упор с удивлением посмотрела на старосту.

– Что же ты замолчала? Договаривай! – своим спокойным низким голосом приказала она.

– Замахнулась, так бей! – поддержала Чистову Галка. – Скисла или завидки берут?

– Ничего не скисла! – самолюбиво отрезала Наташа и насмешливо взглянула на растерянную Зорьку. – Мы все считаем, что просто стыдно девочке дружить с мальчишкой.

– Кто это «мы»? – спросила Вера Ивановна.

– Мы… весь коллектив.

– А ты за всех не расписывайся! – рассердилась Галка. – Тоже нашлась!

– Мальчики, девочки, – сказала Анка, – а Коля-Ваня говорил: братья и сёстры…

– Больно ты любишь, Наталья, других осуждать, – вставила Маря.

– Почему же стыдно? – снова спросила Вера Ивановна.

Наташа пожала плечами.

– Как будто вы сами не знаете…

– Не знаю. Может быть, ты объяснишь мне?

– А чего тут объяснять?! – крикнула Галка. – Завидки берут, что с ней никто дружить не хочет… Сама так бегала за Сашкой!

Наташа метнула на Галку негодующий взгляд и презрительно сморщила нос.

– Очень он нужен мне… Правду Степан Фёдорович говорит, что Дмитриев грубиян…

– И неправда! – Зорька вскочила, подбежала к Наташе. – Саша хороший! Справедливый! И умный, а ты…

– Верно! – закричали девчонки, перебивая друг друга. – Сашка справедливый! Он не только Зорьке помогает, он всем помогает!

Вера Ивановна сняла очки и, покусывая дужку, несколько минут внимательно смотрела на высокомерно надутую Наташу. Потом повернулась к девочкам.

– Успокойтесь. Я рада, что вы с уважением относитесь к Саше. Ну, а кто теперь так же тепло скажет о Наташе?

Девочки сидели молча, опустив глаза на вязанье.

– Я жду…

– Наташа красивая, – робко сказала наконец Нина Лапина.

– И только? Маловато, пожалуй, для… человека, – с сожалением сказала Вера Ивановна и повернулась к Наташе.

Внезапно староста закрыла лицо руками и выбежала из пионерской, чуть не сбив в дверях Рахию.

– Ой-бой! Что такое? – вскрикнула Рахия, отстраняясь. – Почему Наташа плачет?

– То ничего, – сказала Маря, – то хорошие слёзы…

Глава 27. «Вот так-то, Стёпочка…»

Прошло уже две недели с тех пор, как весёлый возчик привёз гречневую крупу. Зорька и Галка каждый день с надеждой бегали по сигналу в столовую, но долгожданной гречневой кашей даже не пахло.

Девочки терялись в догадках, но о своём знакомстве с новой поварихой никому не рассказывали: раз Щука просила молчать, да ещё и хлеба за это дала, значит, надо молчать.

Наконец Галка не выдержала. Перед ужином, когда Вера Ивановна и Маря ушли в колхоз сдавать готовые носки, она вызвала Зорьку из пионерской в коридор.

– Айда на кухню… Может, Щука на ужин кашу варит?

– А если нет?

– Тогда спросим. Чего она тянет? Мне эта каша гречневая каждую ночь во сне видится.

Дверь в кухню была распахнута, и из неё клубами валил пар. Щука стояла возле стола и огромной ступкой толкла в кастрюле варёную картошку. Рядом с плитой в деревянном корыте плавали селёдки. Девочки переглянулись. Значит, на ужин опять пюре с селёдкой, а где же каша гречневая?

Завидев на пороге девочек, Щука открыла в улыбке торчащие вперёд мелкие зубы.

– Ахти мне, сиротиночки, проведать пришли?

– Ага, – сказала Зорька, выдвигаясь из-за Галкиной спины. – Мы про гречку спросить хотели.

Щука перестала толочь картошку и удивлённо уставилась на девочек светлыми, немигающими глазами.

– Про какую такую гречку?

– Как про какую? – переспросила Зорька и, оглянувшись на Галку, засмеялась. До того нелепым показался ей вопрос.

– Обыкновенную, – сказала Галка, – которую тогда в мешке привезли.

Щука отошла от стола, выглянула из кухни, проверяя, нет ли кого поблизости, потом открыла шкафчик над столом, достала оттуда два куска хлеба и протянула девочкам.

– Ешьте, милые, ешьте! Будьте умненькими, я вас не оставлю.

– Спасибо! – радостно сказала Галка и потянулась за хлебом, но Щука быстро отдёрнула руку и спрятала хлеб за спину. И хотя рот её улыбался, глаза оставались холодными, насторожёнными.

– На одном спасибо, милая, нынче далеко не уедешь. Ты что, забыла, что гречка в супе была? Запамятовала? Ай-ай. Нехорошо на меня клеветать.

– Когда это было? – всё ещё ничего не понимая, спросила Зорька и замолчала. Вспомнила, что на днях в супе действительно плавали крупинки гречки, но ведь был мешок… целый мешок!

Щука перестала улыбаться.

– Что, забыли? Вспомните. Вам же лучше будет, дошло?

– Дошло, – прошептала Галка, пятясь.

– И запомните: станете языком трепать, людей оговаривать – пожалеете!

Щука сунула девочкам хлеб и захлопнула дверь.

– Вот это да! – не то осуждающе, не то восхищённо сказала Галка, косясь на дверь, за которой чем-то железным гремела Щука. – Ну и зараза! Хорошо, хоть хлеба дала… Накрылась наша гречка!

– Почему?

Галка многозначительно постучала себя пальцем по лбу.

– Мозги есть? Соображать надо. Щука наверняка сама почти весь мешок слопала, больно ей охота нашу баланду хлебать.

– Но ведь это же несправедливо! – возмущённо сказала Зорька, до которой только сейчас дошёл весь смысл разговора со Щукой.

– Справедливо, несправедливо, а толку-то что? – сказала Галка. – Гречка-то всё равно тю-тю! Не вернёшь! Ты давай лучше помалкивай об этом, боюсь я эту Щуку… Сама слышала, как она грозилась… Что, не так?

– Так, – согласилась Зорька.

Действительно, страшная какая-то эта тётка, лучше с ней не связываться. Зорька разломила хлеб и спрятала половинку в карман для Саши.

В коридоре на них налетел запыхавшийся Генька.

– Лягушонка, тебя Сашка искал! – сказал он. – Лях, иди сюда на минуту.

Галка с Генькой отошли в сторону и о чём-то зашептались. Зорька побежала в спальню мальчиков, откуда неслись звуки Сашиной трубы.

Саша был в спальне один. Он сидел на окне и играл свою любимую песню «Ты, знамя красное…» Этой песне его когда-то научил Николай Иванович. Зорьке тоже очень нравилась песня о красном знамени, но сейчас ей было не до этого.

– Саша, а у меня что для тебя есть! – весело закричала она.

Саша опустил трубу и вытер рукавом рубашки рот.

– Где ты была, малыш?

– Так… ходила с Галкой по одним делам, – уклончиво сказала Зорька и, торжествуя, протянула Саше припрятанную половинку хлеба.

– Хлеб? – удивлённо сказал Саша и соскочил с окна. – Откуда?!

– Ты ешь… он вкусный!

Саша взял хлеб, подержал его в руке и положил на стол.

– Где ты взяла?

Зорька надулась. А она-то думала, что Саша обрадуется.

– Вот какой… «Где, где»… Я тебе принесла, и всё.

Саша улыбнулся, похлопал Зорьку по плечу.

– Ты у меня настоящий друг. Вот нашла хлеб и принесла!

Зорька засмеялась.

– Ну да… нашла! – и тут же испуганно зажала рот рукой.

Саша подошёл к Зорьке, обнял её, усадил рядом с собой на скамейку.

– Ну, рассказывай. Или ты мне не веришь?

Зорька подняла глаза и встретилась с внимательным, чуть насмешливым взглядом серовато-зелёных глаз. Ей стало стыдно. Разве у неё могут быть секреты от Саши?

– Щука дала, – боязливо оглядываясь на дверь, шепнула Зорька, – только она грозилась… чтоб никому не говорили.

– Грозилась? И ты испугалась?

– Ну вот ещё! – самолюбиво сказала Зорька и тут же рассказала Саше, как они с Галкой первый раз пришли на кухню и увидели, что привезли гречку, и как потом две недели ждали гречневой каши, а сегодня не выдержали, пошли на кухню узнать, и что из этого получилось.

– Интересно… – задумчиво сказал Саша, когда Зорька замолчала. Он встал и, потирая переносицу, зашагал по комнате большими шагами. Потом сунул руки в карманы и остановился перед Зорькой.

– Как же ты могла… взять этот хлеб?

– А что? Гречка-то всё равно тютю, – растерянно сказала Зорька, повторяя, как оправдание, Галкины слова.

– Замолчи! – Саша нагнулся, схватил Зорьку за плечи и сильно встряхнул. – Эт-то же подло! Неужели ты сама не понимаешь?! Щука украла крупу, а ты… ты покрываешь её!

На глаза Зорьки навернулись слёзы. Саша умный, он сразу всё понял, а она… просто дура, трусливая дура… обрадовалась куску хлеба!

– Я… я больше никогда не буду, честное слово!

Саша отпустил Зорьку, взял со стола хлеб и вышел. От волнения Зорька не могла усидеть на месте. Что теперь будет? Всё-таки хорошо, что она рассказала Саше, теперь пусть Щука грозится сколько хочет. И никаким хлебом её никогда в жизни не купишь! Зорька походила по комнате, потрогала трубу, попробовала подуть в неё, но тут же положила и понеслась разыскивать Галку.

Галка была в пионерской и вместе с Анкой и Наташей клеила на стенгазету аппликации, вырезанные из красочных боевых плакатов.

– Зорька, – сердито сказала Анка, – где ты ходишь? Ты же обещала стихи для стенгазеты. Придумала?

– Ага… то есть нет… я сейчас! Галь, выйди на минутку!

Галка сунула кисточку в банку с клеем и вышла следом за Зорькой в коридор.

– Я сама тебя хотела идти искать, – быстро сказала Галка. – Генька видал: тут у одних на крыше столько курта сушится! И дыню сушёную связками повесили – проветрить на солнышке. Сразу после ужина и пойдём!

– Я не знаю, – сказала Зорька, – тут такое, а ты…

– Чего не знаешь, – перебила её Галка. – Друг ты мне или не друг?

– Друг.

– Тогда нечего ломаться!

– Но это же воровство, как Щука…

– Ох, Будницкая, один смех с тобой! Мы же не всё возьмём, а немножко, они даже и не заметят. Договорились?

– Ладно, – машинально сказала Зорька, думая о своём, – Галя, я Саше всё про Щуку рассказала, а он сейчас к Краге пошёл…

– С ума сошла! – рассердилась Галка. – Теперь Щука нас со света сживёт!

– Не сживёт, не бойся! Ей самой теперь достанется, будет знать, как воровать!

– Ну и кашу ты заварила, Будницкая, почище чем гречневую, – сказала Галка, – ну и пусть! Айда, поглядим, как Крага ей перцу даст.

Девочки выбежали во двор. В это время дверь директорской распахнулась и на крыльцо вылетел разъярённый Кузьмин со злополучным куском хлеба в руке. Почти не хромая, он пронёсся через двор в кухню. Следом за ним из директорской вышел Саша.

Девочки метнулись в столовую, заперли за собой дверь на крючок и приникли к раздаточному окну, закрытому из кухни куском тонкой фанеры.

И тотчас же в кухне загремел бас Кузьмина.

– Это-то что такое, собственно говоря?

– Хлеб Стёпочка. – послышался приветливо-ласковый говорок Щуки.

– Я вам, Прасковья Семёновна, на работе не Стёпочка!

– Ахти мне, Степан Фёдорович, извините, я уж вас как сына…

– Молчать! Где гречневая крупа? Детей вздумали обкрадывать?!

– Ка-кк-ая к-крупа? – заикаясь, переспросила Щука.

– Я всё знаю! От меня ничего, собственно говоря, не укроется! Я вас как будущую родственницу на хлебное место устроил, так вам мало показалось бесплатных обедов, что? На детях вздумали наживаться? На суп всего два-три килограмма пошло. Завтра же верну на кухню Марю, а вы пойдёте под суд! Что?

– Спасибо, Степан Фёдорович, – дрожащим, едва слышным голосом сказала Щука. Девочки даже дыхание затаили, чтобы лучше слышать. – Так-то вы отвечаете на мою любовь да ласку? Значит, меня под суд, а вы со спокойной совестью на доченьке моей, Люсеньке, женитесь?

– При чём здесь Люся? Вы в наши отношения не путайтесь!

Щука неожиданно заговорила злым, беспощадным голосом, и чувствовалось, что она ни капельки не боится Кузьмина.

– Вот что, Стёпочка, не прикидывайся дурачком, никто не поверит. Ты что же думаешь, полушубок дублёный, что Люсенька тебе подарила, мне даром достался? Ну уж нет, дорогой мой зятёк, вместе грешили, вместе и каяться, если что, будем.

– Какая же вы… подлая! – помолчав, удивлённо сказал Кузьмин.

– Да уж какая есть, – отозвалась Щука. – И чего ты взбеленился? Мало ли что малолетние девчонки языком треплют? Документы у меня все в порядке, никто не придерётся. Вот, смотри…

– Обкрадывать детей… – не слушая Щуку, словно сам себе, сказал Кузьмин и угрожающе крикнул: – Ну, погодите, я вам этого не прощу!

– Да уж ладно, не пугай, – миролюбиво сказала Щука, – пуганые…

В кухне с треском хлопнула дверь.

– Ничего себе кино… – озадаченно прошептала Галка, когда в кухне стало так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в печке.

– А Крага-то… – заговорила было Зорька, но Галка поспешно закрыла ей рот шершавой тёплой ладошкой и крадучись, на цыпочках, стала пробираться между столами к выходу. Малейший скрип рассохшихся половиц заставлял Галку вздрагивать и замирать на месте. Невольно и Зорьке передалась её боязнь.

– Сдурела? – сердито спросила Галка, когда они выбрались наконец на крыльцо главного корпуса. – А если бы Щука нас услышала? Мозги есть – соображать надо…

– Ну и пусть… Что она нам сделает?

– Забыла уже, как она грозилась? Слышала, как она Крагу прижала? Чисто паук муху… А я-то ещё думала, что он ей перцу даст! Как же… такой дашь.

– Галя, оказывается, Крага-то ничего не знал… Знаешь что, – пошли к Верванне и всё-всё ей расскажем.

Галка нагнула голову, постояла молча, пристально разглядывая белёсый носок стоптанного ботинка.