Текст книги "Зорькина песня"

Автор книги: Жанна Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Часть вторая

Глава 15. Ребята бравые…

Детдомовцы на громадных скрипучих арбах, запряжённых важными верблюдами, добрались наконец до посёлка. Кругом было тихо и пусто: все жители ушли работать в поле. Ребята с любопытством оглядывались по сторонам. Почти все дома здесь были из глины. Вперемежку с русскими белёными домами по четыре окна в ряд и резными ставнями, крашенными в разные цвета, стояли низкие серые мазанки с одним оконцем под плоской крышей. Кое-где за деревьями виднелись войлочные юрты.

В центре посёлка белела церковь с зелёными куполами. Над главным, её входом висела афиша: «Сегодня кино «Трактористы», а от купола к куполу протянулся плакат: «Всё для фронта, всё для победы! Товарищ, помни: хлопок – это наше оружие!»

Арбы проскрипели мимо церкви, завернули за угол и остановились возле одноэтажного барака за высоким деревянным забором.

Длинный ряд окон белел занавесками. Вокруг барака редкие яблони. По-осеннему грустные, с вялыми серыми листьями. Земля под деревьями разрыхлённая, сыпучая, а во дворе плотная, будто обмазанная глиной. Над распахнутыми дверьми висел лозунг, выписанный неуверенной рукой, но было видно, что тот, кто писал, очень старался, потому что каждая буква была заглавной: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!».

Едва разгрузили последнюю арбу и Кузьмин с Марей и старшими ребятами отправились в сельсовет получать продукты, младших окружили местные мальчишки и девчонки. Одинаково смуглые, черноглазые, они разглядывали приезжих с откровенным любопытством.

– Эй, лопнешь! – крикнула Галка толстому мальчишке с початком варёной кукурузы в руках. Мальчишка уставился на Галку тёмными глазами, не переставая жевать.

– Во, жрёт и не подавится! – завистливо сказал Генька, не сводя глаз с кукурузы.

Мальчишка деловито доглодал початок, отбросил его и вытащил из кармана кусок белой лепёшки.

– А ну пошёл отсюда! – завопили детдомовцы.

– Ещё дразнится! Жвачное животное!

Мальчишка сунул руки в карманы, подтянул штаны. Потом закрыл рот и сбычился.

– Как сказал? П-повтори, – заикаясь, спросил он. – Повтори сразу!

Генька сжал кулаки и шагнул к мальчишке.

– Жвачное животное! – выкрикнул он, оглядываясь на своих.

– А ты… ты от войны сбежал!

В тот же миг Генькин кулак сбил с мальчишки тюбетейку.

Мгновенно и дружно местные навалились на Геньку, но на помощь ему сразу подоспели детдомовцы. Местные сопротивлялись храбро, но детдомовцев было много, тем более, что на стороне поселковых сражались одни мальчишки. Девчонки с визгом разлетелись в разные стороны, и только одна из них, с красным галстуком, бесстрашно ринулась в самую гущу сражения, отчаянно тряся многочисленными косичками.

– Ой-бой! Хулиган! Зачем так?! – кричала она, пытаясь разнять дерущихся.

А от дома к месту драки уже бежал Николай Иванович. Следом за ним, почему-то хромая, спешила Наташа Доможир.

Увидев директора, детдомовцы неохотно прекратили драку. Кое-кто всё же успел скрыться за домом, но большинство ребят остались на месте, сдерживая торжествующие улыбки.

Николай Иванович остановился, расстегнул воротник телогрейки. У него вдруг стало чужое лицо и чужие, непривычно злые глаза.

– Ну, что же вы… – хрипло дыша, сказал он. – Продолжайте… Не бойтесь. Вы же у меня храбрецы – семеро на одного…

Галка не выдержала, выбралась из толпы, ударила себя кулаком в грудь.

– Николай Иванович, они первые!

– Молчи уж, – шёпотом сказала Анка, потирая ссадину на щеке.

– А чего? Разобраться сначала надо!

Николай Иванович заложил руки за спину и в упор посмотрел на Галку.

– В данном случае я не буду разбираться, Галя! – И приказал: – Геннадий и Наташа, снимите лозунг.

Ребята оторопело уставились на директора.

– Зачем?

– Николай Иванович, пусть висит!

– Он же никому не мешает! – наперебой заговорили они.

– Замолчите! – крикнул Николай Иванович. – Лозунг писали ребята, которых вы сейчас избили.

Водворилась тишина. Генька и Наташа медленно, словно на казнь, поплелись к двери, на которой сияли белизной слова «Добро пожаловать!»

И в этой тишине внезапно раздался тонкий, наполненный горестным изумлением возглас:

– Ой-бо-ой!

От группы местных ребят отделилась смуглая девочка. В белом платье, веером разбегавшемся из-под чёрного камзола, с красным галстуком и в зелёных сатиновых шароварах. Тонкие тугие косички рассыпались по плечам. Издали они казались чёрными шелковистыми шнурками, пришитыми к малиновой тюбетейке. На конце каждой косички блестели серебристые монетки.

– Зачем так? Не надо снимать! Очень прошу, таксыр! Разве плохо написали? Ташен лепёшку ел, а… – Она оглянулась на детдомовцев. – Зачем он один ел? Угощать надо. У них папы нету, мамы нету…

– И неправда! – закричала Зорька. – У меня папа на войне, и мама, и Толястик!

– И у меня!

– А мой братан самый главный снайпер! – пытаясь перекричать всех, орал Генька.

Галка несколько секунд стояла, понуро опустив голову, но внезапно встрепенулась, растолкала девочек локтями и вылезла вперёд.

– И наш Крага на войне раненный! – крикнула она, но, метнув быстрый взгляд на удивлённое лицо директора, тут же поправилась: – Степан Фёдорович, старший воспитатель. Нам Маря сказала, правда же, Николай Иванович?

Директор кивнул.

– Правда, Галя. Он командовал учебной ротой и вместе с нею принял первый бой.

– Ага! Съели?! – торжествовала Галка.

Николай Иванович склонился к девочке.

– Как тебя зовут?

– Рахия…

– Спасибо, Рахия.

– Ой-бой! – Рахия удивлённо хлопнула в ладоши. – Бабатай писал, Арсен писал. Вся команда – Тимур писал. Я совсем немножко помогала…

Николай Иванович выпрямился, внимательно оглядел насупленные лица ребят.

– Ну, что будем делать?

Анка подняла голову, расстроенно шмыгнула широким приплюснутым носом.

– Снимать.

Галка глянула на неё исподлобья и пробурчала:

– Они же первые… Тоже нашлась справедливая…

– А что, нет, что ли? Пусть висит, глаза колет, да?

Галка ехидно улыбнулась.

– Вроде ты не дралась?

– А я, как все! – запальчиво сказала Анка, но тут же опомнилась, растерянно махнула рукой и, отступив, спряталась в толпе.

Ребята рассмеялись. Улыбнулся и Николай Иванович. Рахия радостно зазвенела косичками.

– Ой-бой! Хорошо! Не надо их наказывать, таксыр!

– Видишь ли, Рахия, – серьёзно сказал Николай Иванович, – иногда наказать человека – значит выразить уважение к нему. – Он неторопливо оглядел всех вокруг, увидел выжидающие, нацеленные на него глаза, пригладил редкие седые волосы и положил руку на плечо Галки. – Но, учитывая, так сказать, обстоятельства… Надеюсь, это больше не повторится? Как ты считаешь, Галя?

И подтолкнул Галку к Рахие. Но Галка отвернулась, не обращая внимания на открытую улыбку Рахии, и вперила сердитые глаза в хлюпающего носом Ташена.

– А зачем он сказал, что мы от войны бежали?

– Верно! – зашумели ребята. – За такие слова ещё не так надо дать!

Ташен испуганно попятился, скрылся за спинами местных ребят и закричал оттуда тонко и обиженно:

– Сами первые обзывались! Зачем обзывались, а? Зачем к нам тогда приехали? Мы вас звали, да?

Рахия ахнула, зажала рот рукой.

Среди местных послышались гневные крики. Несколько смуглых рук вцепились в Ташена и вытолкнули его вперёд. Высокий плечистый мальчишка в военной гимнастёрке с завёрнутыми рукавами, стоявший впереди всех, что-то презрительно и быстро сказал Ташену, плюнул и добавил по-русски:

– Ишак!

Ташен оскорблённо выпрямился, прикусил губу и завертел головой из стороны в сторону. Но в это время другой мальчишка, русоволосый и тонкий, подскочил к нему:

– Ты не казах! Правильно Бабатай сказал – ишак ты!

– Сам Арсен ишак! – закричал Ташен, замахиваясь на русоволосого мальчишку рукой с зажатой в кулаке тюбетейкой. – Свою овцу от чужой не отличаешь, да?

– Ташен! – глухим от сдерживаемого гнева голосом сказал Николай Иванович. – Для казахского народа нет своей и чужой земли. Есть одна земля – наша Родина! И поэтому борются сейчас с фашистами на Украине, откуда мы приехали, тысячи казахов. – Он помолчал и раздельно, как будто ставил после каждого слова точку, приказал: – Уходи отсюда!

В тёмных глазах Ташена блеснули слёзы. Трясущимися руками он надел тюбетейку, потом снял её, снова надел и зашагал прочь.

Николай Иванович хмуро смотрел ему вслед. Рахия подошла, подёргала его за рукав телогрейки.

– Таксыр, – словно извиняясь, сказала она, – не надо…

Их окружили ребята. Они поглядывали на местных с чувством превосходства.

– А здорово вы его! – весело сказала Галка.

Николай Иванович посмотрел на неё печальными глазами.

Наташа и Генька притащили лозунг. Зорька ткнула в буквы пальцем.

– Написали, а сами! Тоже нашлись какие хозяева! Пусть теперь только полезут, мы им всем покажем!

– Э-э! – вдруг сердито сказала Рахия. – Пустую голову глупые глаза украшают, глупые уста пустыми словами сыплют!

– Ты чего? – опешила Зорька, растерянно мигая.

Но Рахия, не отвечая, повернулась и пошла к воротам.

Следом за нею потянулись местные, кидая на детдомовцев неприязненные взгляды.

– Рахия! – позвал Николай Иванович.

Рахия остановилась, постояла минуту, словно раздумывая, потом повернулась к Николаю Ивановичу. За её спиной независимо, сунув руки в карманы, стояли Арсен и Бабатай.

– Иди к нам, Рахия, – снова позвал Николай Иванович.

У Зорьки даже в носу защемило от зависти и обиды.

– Подумаешь, – пробормотала она, ревниво поджимая губы, – тоже нашлась принцесса на горошине… То одно, то другое…

Рахия шагнула вперёд.

– Если один баранчук больной, зачем всю отару резать? Глаза есть? Смотреть надо! Справедливо надо!

Николай Иванович кашлянул в кулак и сердито посмотрел на своих ребят.

– Ну что, друзья хорошие, получили? Стыдно? Мне на вашем месте тоже было бы стыдно… Будницкая, ты что-то сказала, или мне послышалось? Говори громче, не стесняйся, здесь все свои.

Зорька опустила голову. Она считала, что ничего плохого не сделала, и в то же время почему-то чувствовала себя виноватой.

– Что же ты молчишь, Зорька? Или ты считаешь правильным отвечать на «добро пожаловать» кулаком в зубы?

– Мы не хотели, оно само получилось… – сказала Зорька, не поднимая головы.

– Точно! – поддержала её Галка. – Мы что, Николай Иванович, мы такие: нас не трогай – и мы не тронем!

– Да ну?! – удивился Николай Иванович. – А то я вас не знаю, невинные овечки…

Ребята смущённо засмеялись. На лицах местных тоже замелькали улыбки.

– Ээ-э, что говорить, таксыр, все хорошее пополам, – сказала Рахия. Она подошла к Зорьке и протянула руку. – У нас говорят: «Чем сто человек знать в лицо, лучше одного по имени». Тебя зовут Зорька, меня Рахия, давай теперь знакомиться будем. Эй, Бабатай, Арсен идите сюда, вы у нас тоже… невинные овечки!

Глава 16. Боевое задание

Послеобеденная половина дня прошла в хозяйственных хлопотах. Пока Саша и Петька растапливали громадный котёл в мазанке на задворках дома и наспех приспосабливали мазанку для бани. Вера Ивановна с девочками затеяли генеральную уборку.

Из района привезли на двух грузовиках узкие железные кровати, похожую на громадный шкаф дезинфекционную камеру, или, попросту, «вошебойку», и фанерные, крашенные серой масляной краской тумбочки.

Дезкамеру установили за мазанкой. Здесь командовала Анка Чистова. Мальчишки тащили сюда одеяла, белье, матрацы, подушки, одежду. Анка хозяйственно пересчитывала вещи, записывала в тетрадь и направляла в «вошебойку».

Девочки мыли окна. До желтизны, с кирпичом драили деревянные некрашеные полы. Расставляли в спальнях смазанные керосином кровати и тумбочки.

Ударная бригада Галки Ляховой приводила в порядок двор. Вера Ивановна, Зорька, Рахия и Наташа украшали столовую. Рахия притащила из дому пышный фикус с широкими, точно вырезанными из блестящей зелёной кожи листьями и маленький горшочек герани. Фикус поставили на табуретку в углу столовой, герань – на окно. В простенках между окнами повесили лозунги. Длинные деревянные столы вместо скатертей накрыли белоснежными простынями.

Из раздаточного окна, соединяющего кухню со столовой, слышалась весёлая украинская песня. Вкусно пахло варёной картошкой. Маря готовила торжественный ужин.

Зорька выкрутила тряпку, встряхнула и постелила на пороге.

– Пусть ноги как следует вытирают!

В окно заглянула растрёпанная весёлая Галка.

– Эй, мадамы, баня готова, пожалуйте мыться!

Возле мазанки уже стрекотал машинкой поселковый парикмахер.

Вечером, остриженные наголо, вымытые, в чистой одежде, собрались детдомовцы в столовой на торжественный ужин.

На дворе дул холодный ветер. Небо было тёмное и низкое. А в столовой гудела пламенем круглая железная печь, было шумно и весело.

Галка уселась на скамейку вполоборота к печке, подпёрла подбородок кулаком и уставилась на огонь. Свет не зажигали, привыкли за дорогу к вагонной коптилке, а от печки свет был даже ярче. В полутьме столовой празднично белели марлевые косынки на головах девочек.

Зорька втиснулась между Галкой и Анкой. Стриженая голова с непривычки мёрзла. Зорька поёжилась, подняла воротник байкового платья и прижалась плечом к Анке. Напротив Зорьки рядом с Ниной сидела удручённая Рахия. Никак не могла успокоиться, зачем девочек остригли.

Девочки сидели вдоль стола, как маленькие старушки, в надвинутых на лоб платках, сложив руки на коленях, и смотрели на раздаточное окно. За окном в кухне колдовала возле весов Вера Ивановна. Взвешивала пайки хлеба, укладывала их на деревянный поднос. К каждой пайке аккуратно щепочкой прикалывала довесок. Воспитательнице помогала важная, раскрасневшаяся Наташа в белом, расшитом цветными узорами Марином фартуке.

За столом мальчишек Арсен вполголоса рассказывал что-то весёлое. Молчаливый, степенный Бабатай с насмешливой гордостью поглядывал на друга и тоже улыбался, прикрывая рот тюбетейкой.

После утреннего происшествия друзья так и не ушли домой. Таскали вещи в дезкамеру, помогали девочкам расставлять в спальнях кровати и тумбочки, носили в вёдрах воду из колодца для мытья полов и окон. К концу дня ребята обращались с ними так, словно Арсен и Бабатай тоже были детдомовцами.

– Вста-ать! Смирно! – внезапно у входа в столовую пропел Кузьмин.

Под потолком вспыхнули две лампочки. Смех оборвался мгновенно. Ребята вскочили, вытянулись вдоль столов.

Кузьмин довольно оглядел нарядную столовую и, легко опираясь на палку, прошёл через всю комнату. Высокий, молодцеватый, весь перекрещенный ремнями. Следом за ним, чуть ссутулясь и заложив по привычке руки за спину, шёл Николай Иванович, в чёрном мешковатом, словно с чужого плеча, костюме. И только сейчас при ярком беспощадном свете электрических лампочек стало видно, как осунулся за дорогу Николай Иванович.

В дверях показался Саша Дмитриев с трубой в руке. Он встал у двери, чуть закинул голову назад, приложил к губам мундштук и заиграл песню испанских республиканцев «Красное знамя».

Петька Заяц, неузнаваемо торжественный, в белой рубашке, по-военному печатая шаг, внёс в столовую развёрнутое знамя.

Николай Иванович шагнул к знамени, но его опередил Саша. Он перестал играть, поднял над головой руку с сжатым кулаком, словно давал клятву и срывающимся голосом запел:

 
Ты, знамя красное…
 

И тотчас же песню подхватили все. Зорька почувствовала, как у неё от волнения захолодило спину и на глазах выступили слёзы.

 
Свети, как пламя,
Свободы знамя,
Свободы знамя…
 

– Под красным знаменем сражались с фашизмом испанские республиканцы. Под красным знаменем сражается сейчас с фашизмом наш народ за свободу и счастье всех людей на земле, – негромко заговорил Николай Иванович, когда песня смолкла и ребята сели. – Сегодня двадцать второе октября тысяча девятьсот сорок первого года. Четыре месяца, точнее – сто двадцать два дня, каждый советский человек отдаёт все свои силы, все свои знания и умение фронту. Я прочту вам переданное по радио обращение группы участников строительства оборонительных рубежей вокруг Москвы. «Враг не пройдёт!» – так называется это обращение. «Грозные, суровые дни переживает наша Родина, – голос Николая Ивановича обрёл полную силу. – Над Москвой, великой столицей Советского государства, нависла суровая опасность. Гитлер бросил на Москву свои бронированные дивизии, занёс над нами кровавую лапу…»

«Наверно, папа тоже там, и мама, и дядя Лёня, и Толястик», – думала Зорька, слушая обращение, и в душе её рождалась обида. Почему, почему она не успела вырасти? Взять бы убежать на фронт, пробраться домой к Гитлеру и бросить ему бомбу прямо в кровать… Не очень-то фашисты без своего Гитлера потом навоюют!

Зорька повернулась к Галке, с которой сдружилась после того, как Дашу увезли в больницу. Ей захотелось тут же, не дожидаясь конца собрания, поделиться с подругой своей идеей, но Галка сердито мотнула головой: не мешай слушать.

«Тысячи нас, москвичей, – читал Николай Иванович, – вышли на оборонительные работы. Тяжёлого труда мы не боимся, не пожалеем ни сил, ни здоровья. Будем работать от зари до зари. Холод, дождь, грязь нас не испугают. Не должно быть среди нас ни одного человека, который бы в эти суровые дни лодырничал. Презирать и клеймить позором будем таких людей!

За работу, за самоотверженную боевую работу! Ни минуты промедления! Ни минуты на раскачку!

Враг не пройдёт! Победа будет за нами!

Да здравствует Москва!

18 октября 1941 года».

Николай Иванович кончил читать и, не опуская руки, поверх бумаги посмотрел на хмурые, сосредоточенные лица ребят.

Несколько секунд они молчали, потом зашумели, задвигались, каждый пытался что-то сказать, но слова тонули в общем шуме.

Саша поднял руку.

– Одни л-люди воюют, другие работают для фронта, а мы? – громко, чуть заикаясь от волнения, сказал он. – Н-нас везли за тысячи километров. П-продукты выдали наравне с ранеными. Так сказал тот дядька на складе: «наравне с ранеными». А мы имеем на это право?

Зорька затаила дыхание. Саша говорил так, словно подслушал Зорькины мысли. Только она никогда бы не сумела так хорошо и правильно всё сказать.

Смелость Саши удивляла и восхищала её. А Николай Иванович только улыбается, точно ему по душе горячность Саши.

«Крага бы показал, если бы Саша с ним попробовал так поговорить», – вдруг подумала Зорька и посмотрела на старшего воспитателя.

Кузьмин стоял в стороне молча, засунув обе ладони за ремень, недоуменно приподняв брови.

– Николай Иванович, что же мы – иждивенцы?!

– Мы дети, – солидно сказала Наташа.

Галка сощурилась и, подражая тонкому голосу Наташи, пропела:

 
Дети, дети, куды же вас, дети?
 

Петька вскочил, стал рядом с Сашей, рубанул воздух ладонью.

– Я согласен с Сашкой! Или обращение нас не касается?

– А что ты предлагаешь? – спросила Вера Ивановна.

Петька в замешательстве посмотрел на неё, почесал за ухом, раздумывая, и решительно заявил:

– По двенадцать часов в сутки работать. Для фронта!

– Правильно. Согласен. А школа? – спросил Николай Иванович.

– Учиться никогда не поздно!

Ребята поддержали Петьку одобрительным гулом. Петька посматривал на ребят хитровато и немного свысока: сообразили? Где, мол, вам, лопухам, самим додуматься!

– Война идёт, а мы прилагательные должны зубрить. Нема дурных! – выразила общее мнение Галка. – Это ж с ума сойти, сколько бесполезно времени тратить на уроки… Немцы прут и прут, а мы будем себе сидеть за партами, как будто нас война не касается!

– Зачем прилагательные? Танки, например, можно создавать. Или новый тип самолёта, – подсказал Николай Иванович и хмыкнул.

Петька возмутился:

– Вам смешно… вы и воевали и… ну, в общем, много чего уже сделали в жизни. Пусть мы танки не умеем делать, но что-нибудь другое, нужное, сумеем.

Николай Иванович кивнул.

– Конечно. Рядом с нами колхоз «Кзыл-аскер», там очень нужна была бы ваша помощь. Но прежде всего вы должны учиться, понимаете? Учиться!

– Да что вы, Николай Иванович… школа да школа… А если душа горит! Неужели не понимаете?!

– Заяц! – не выдержав, одёрнул Петьку Кузьмин. – Забыл, с кем разговариваешь?!

– Я ничего не забыл, – сердито сказал Петька и сел. Щёки и шея у него стали красными.

Наступила неловкая тишина, и в этой тишине как-то особенно спокойно прозвучал голос Анки Чистовой:

– Зачем же вы тогда нам обращение читали? Разве мы не сможем, не жалея ни сил, ни здоровья, работать и учиться?

– Ну, это ты хватила! – прозвучал чей-то несмелый возглас, и тут же сорвалась с места Галка Ляхова.

– Ты чего, Чистова, за других расписываешься?

– Молчи, – попыталась удержать её Зорька.

– Почему это я должна молчать? Что, я права голоса лишённая? Работать надо, учиться потом успеем.

– Верно! – подхватил Генька.

– Ляхова! Прекрати демагогию! – Кузьмин сделал шаг по направлению к Галке, но Николай Иванович успокаивающе поднял руку.

– Подождите, Степан Фёдорович, вопрос решается важный. Пусть говорят.

– Давай, Лях, не бойся! – подзадорил Галку Петька.

– Я и не боюсь! Я никакой работы не боюсь! Я для фронта чего хочешь сделаю, а учиться ещё вдобавок несогласная, и всё! Не время сейчас! Схватишь «плохо» – опять в галоше сидеть? Анке что, она и так отличница, ей, хоть работай не работай, всё равно. А я во, по горло сыта вашими галошами!

Последние слова Галки потонули в общем хохоте.

Зорька наклонилась к Анке:

– Чего они смеются?

– У нас газета выходила; кто «плохо» схватит, того в галоше рисовали или верхом на раке… Галка из галош не вылезала.

– Что, Лях, силёнок не хватает? – смеясь, спросил Саша.

– Не твоё дело! – самолюбиво ответила Галка.

– Как это «не твоё дело»? А чьё же это дело? Ребята, это наше дело или не наше?

– Наше! – закричали ребята.

Анка Чистова поднялась, поправила косынку, подошла к Галке.

– Ну, так вот, по учёбе я беру Ляхову на буксир! Если она схватит «плохо», сажайте меня вместе с нею в галошу!

– Правильно, Чистова, молодец!

– Знаешь что, Чистова? – окончательно разозлилась Галка. – Думаешь, только у тебя в голове мозги, а у других опилки? Думаешь, только ты такая сознательная? Я, если захочу, не хуже твоего работать и учиться буду, поняла?

И села, ни на кого не глядя.

Петька вскочил, застучал кулаком по столу.

– Хлопцы, голосуем резолюцию?

– А чего голосовать? Все «за»!

– Вот это по-нашему, по-военному! – одобрительно прогудел Кузьмин. – Слышите, Николай Иванович?

Николай Иванович не ответил. Одну секунду он стоял, наклонив седую голову, затем серьёзно, без тени улыбки посмотрел в выжидающие глаза детдомовцев.

– Ну, ребята, сами вызвались, будьте добры потом не хныкать! Завтра в шесть ноль-ноль утра мы приступим к выполнению важного боевого задания! Собирать хлопок!

Петька ухмыльнулся, покрутил стриженой головой.

– Ох, и хитрый же вы, Николай Иванович! Чего ж сразу не сказали? Думали, скиснем работать и учиться?

– Ты ошибаешься, Петя, я знал, что вы не скиснете. Во всяком случае, старшие. Но вас немного. Большинству же от десяти до двенадцати лет. С этим нельзя не считаться. Но ваша помощь очень нужна фронту. Так вот, для успешного выполнения этого задания мы со Степаном Фёдоровичем решили разбить вас на два отряда. Первый отряд – мальчики. Командир отряда Бабатай Тайменов, комиссар – Саша Дмитриев… Бабатай, ты согласен?

Бабатай встал и серьёзно кивнул – согласен.

– Почему Бабатай? – удивились мальчики.

– Бабатай хорошо знает местные условия. Второй отряд – девочки. Командир Рахия Утемисова, комиссар… Ляхова Галя.

Рахия покраснела и спрятала лицо в ладони.

Галка обалдело уставилась на Николая Ивановича, не понимая, смеётся он над нею или говорит серьёзно. Но уже через несколько секунд, убедившись, что Николай Иванович серьёзен, Галка справилась с собой, приосанилась и ехидно подмигнула Анке.

– Комиссар… а как же галоши? – шепнула Анка.

– Будь спок, – важно ответила Галка.

Наташа сидела пришибленная и растерянно смотрела на Кузьмина. Старший воспитатель нахмурился. Видимо, назначение Галки было и для него неожиданностью.

– Завтра воскресенье, – продолжал между тем Николай Иванович, – в понедельник начнутся занятия в школе. Учтите, никакой скидки не будет. Ну как, выдержите?

– Выдержим!

– Не маленькие!

Николай Иванович прошёлся вдоль столов, поглядывая на ребят, и неожиданно спросил:

– Неужели вы так и не поняли, что ваша учёба – это тоже оружие?

– Как это – оружие? – удивились ребята.

– Да, оружие! – с силой повторил Николай Иванович. – И гораздо страшнее для фашистов, чем танки, пулемёты, бомбы! Подумайте сами: фашисты трубят на весь мир, что они уничтожат нашу армию, сломят наше сопротивление. Они не только разрушают наши города, убивают жителей – они пытаются убить наше будущее! Но вы только посмотрите, ребята, что происходит: тысячи детей вместе с учителями вывезены в тыл. В Казахстане, на Урале, в Сибири работают школы, техникумы, институты… Кончится война, и вы: Саша, Петя, Аня, Зорька, Галя… все вы, будущие учителя, инженеры, агрономы, рабочие восстановите разрушенные города, сделаете нашу страну ещё краше. В ваши руки, ребята, партия большевиков вкладывает самое сильное, самое светлое оружие – ЗНАНИЯ! Помните об этом.

* * *

В этот вечер долго не спали. Зорька начала было в который раз рассказывать сказку, но девочки никак не могли успокоиться: обсуждали собрание. Нина Лапина сидела на кровати в ногах у Анки и жалобно тянула:

– Ань, по русскому у меня ещё ничего, а с арифметикой просто никак, хоть умри… может, я просто такая неспособная, а? Бывают же такие люди? Бывают? Может, у меня голова не как у всех устроена?

– А рот у тебя так устроен? – насмешливо спросила Наташа, взбивая подушку. – Может, тебе пайку поменьше выдавать?

Зорька уже сквозь сон слышала, как Галка доказывала кому-то:

– Если в колхозе работать, какое же это боевое? Это трудовое. А боевое, когда на фронте или шпионов ловить. Я одного шпиона чуть не поймала… Бежала, бежала за ним, а он, гад, сел в машину и укатил.

– А как ты его узнала?

– Что же, у меня в голове не мозги? Будь спок… идёт себе в шляпе, усы чёрные, а борода рыжая, сразу видать – приклеенная… В следующий раз ни за что не упущу.

В спальню вошла Вера Ивановна. Остановились, потом подошла к Зорькиной кровати.

– Зоря, сколько раз я тебе говорила: не укрывайся с головой, это вредно.

Зорька высунула из-под одеяла нос. Прямо перед собой она увидела узкие плечи Веры Ивановны, худую шею и седые волосы, отросшие за дорогу неровными прядями. Воспитательница закладывала волосы за уши, отчего лицо её казалось ещё уже и острее.

– Последний раз, Верванна, больше не буду.

Вера Ивановна улыбнулась, постояла несколько минут, прислушиваясь к сонному дыханию девочек, и, осторожно прикрыв за собой дверь, на цыпочках вышла в коридор.

Из спальни мальчиков доносился весёлый смех.

Вера Ивановна открыла дверь и строго сказала:

– Спокойной ночи, ребята.

Смех утих, словно его и не было.

…На маленьком крылечке флигеля, в котором разместилась воспитательская и кабинет директора, сидели Николай Иванович и Кузьмин.

– Вера Ивановна, идите к нам, – позвал Николай Иванович и подвинулся, освобождая место на узкой ступеньке. – Трудный сегодня был день. Первый… а сколько таких дней ещё впереди?

– Вот именно, – многозначительно сказал Кузьмин, раскуривая трубку. – Я, собственно говоря, ждал, что вы скажете на собрании о драке.

– Зачем?

– То есть как зачем? Вы что же, намерены оставить это безобразное нарушение дисциплины без последствий?

– А что вы предлагаете?

– Я не предлагаю, я требую, – резко сказал Кузьмин, – чтобы зачинщики были строго наказаны.

– Я ненавижу драку… с детства, – не сразу сказал Николай Иванович, – но иногда… приходилось. Наши дети травмированы войной, гибелью родных. Я хочу, чтобы здесь они обрели семью, дружную, добрую, разумную, где ребят не делят на хороших и плохих. И начинать нашу новую жизнь с наказаний… увольте, Степан Фёдорович. За эти четыре месяца войны, за дорогу ребята стали более сильными, в них развилось чувство ответственности; вспомните сегодняшнее собрание. И надо дать добрый выход этим новым силам; поверьте мне, это больше даст, нежели любое наказание.

– Всё это очень хорошо, – перебил Кузьмин, – но если мы не добьёмся железной дисциплины и воспитанники будут разговаривать с воспитателями так, как сегодня с вами говорил Заяц, я, собственно говоря, ни за что не ручаюсь. Вы мечтатель, Николай Иванович, и забываете, что идёт война и мы не имеем права быть добренькими, нужна дисциплина и ещё раз дисциплина.

Вера Ивановна сидела молча, только предельным усилием воли заставляя себя не заснуть тут же на крыльце. Встать и уйти казалось ей невежливым, и она мучилась, терпеливо дожидаясь конца разговора. Но слова Кузьмина неожиданно больно ударили её, словно он замахнулся на самое главное, без чего она уже не могла жить. Сонливость исчезла.

Вере Ивановне хотелось поспорить с Кузьминым, но она сказала только:

– С ними нельзя быть очень суровыми, надо по-другому. – Она смешалась и добавила расстроенно: – Я сама не знаю ещё, как по-другому, но не одной дисциплиной…

Кузьмин поднялся. Выбил трубку. Вера Ивановна невольно проследила взглядом, как погасли у самой земли горячие искры.

– Извините, – сухо сказал Кузьмин, – утопии не по моей части. Ангелочков нет. Есть испорченные, запущенные дети, и мы обязаны сделать из них обычных детей. Кстати, Николай Иванович, я не привык обсуждать распоряжения старших по команде, но всё же… всё же, собственно говоря, я хотел бы знать, почему вы назначили комиссаром отряда Ляхову?

– Как вам сказать… Галя девочка живая, с чувством собственного достоинства, с инициативой. Правда, ей не хватает самодисциплины, и мне кажется, что ответственность за других, за общее дело и приучит Галю к ней.

– Педагогический эксперимент? В такое время? А у нас есть моральное право на эти эксперименты сейчас, когда идёт война? А если она окончательно развалит дисциплину? У вас есть гарантия, что этого не будет?

– Когда имеешь дело с живыми людьми, а не с механизмами, Степан Фёдорович, трудно говорить о гарантиях, – тихо сказал Николай Иванович, – вся наша работа – поиск.

Кузьмин несколько раз прошёлся возле крыльца, тяжело опираясь на палку. Потом остановился напротив Николай Ивановича и сказал возмущённо:

– Ну, знаете… Поиск! И тон, которым позволил себе говорить с вами Заяц, тоже поиск? Кажется, мы доищемся, собственно говоря… Я считаю: то, что вы называете инициативой у Ляховой и ей подобных, не инициатива, а самое обычное самовольничанье, которое мы обязаны пресекать, а не поощрять. Что?

– Слышали бы вы, с какой гордостью сказала сегодня Галя о вашей ране…

Кузьмин иронически хмыкнул.

– Странно… Мне говорили, что именно она, собственно говоря, распространяет обо мне всякие слухи. Подрывает мой авторитет. С чего это она так вдруг?

– Варя рассказала девочкам о вас. Почему же вы сами ни разу не поговорили с детьми по душам, не рассказали им о себе, о том, как вы воевали?