Текст книги "Зорькина песня"

Автор книги: Жанна Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

– Не вижу, собственно говоря, необходимости разводить панибратство. В детском коллективе, как и в армии, отношения старшего и младшего должны держаться на приказе и беспрекословном исполнении. Надо не заигрывать с детьми, а воспитывать. Так я понимаю свой долг. Спокойной ночи.

– Почему вы не возразили ему? Почему? – горячо спросила Вера Ивановна, когда Кузьмин ушёл. – Он опасный, злой…

Николай Иванович пошевелился и сказал, медленно выговаривая слова:

– Опасный? Что вы, голубушка… по-моему, он… просто… без воображения. Идите отдыхать, Верочка… Я немного посижу один…

Вера Ивановна встревожилась. Она наклонилась и взяла Николая Ивановича за руку. Рука была тяжёлая, с набрякшими венами…

– Вам плохо?

– Нет… ничего.

Вера Ивановна замешкалась, вглядываясь в лицо Николая Ивановича, но в темноте лица не было видно.

– Ну, что же вы? – нетерпеливо повторил Николай Иванович.

Когда Вера Ивановна ушла, Николай Иванович лёг на крыльцо, с трудом удерживаясь, чтобы не застонать. Боль в желудке постепенно ушла. Последнее время она приходила всё чаще и чаще, напоминая о тяжёлом ранении гайдамацкой пулей под Киевом.

Глава 17. Даешь хлопок!

На рассвете к воротам детского дома подкатил грузовик.

– Быстрее, быстрее, время – деньги, – подгонял Кузьмин.

Ребята торопливо выскребали из мисок овсяную кашу-размазню, обжигаясь, тянули из жестяных кружек чай. Пайки прятали в карманы, чтобы потом долго есть хлеб, отщипывая по кусочку.

Кузьмин самолично проверил борта грузовика, встал на колесо, пересчитал ребят по головам и забрался в кабину.

Мальчишки оттеснили девочек к заднему борту и разлеглись как хозяева. Галка затеяла было перебранку с Генькой, но Генька надвинул кепку на рыжий нос и демонстративно захрапел, положив голову на мешок с мисками.

Грузовик вырулил на центральную улицу и помчался по дороге, подпрыгивая на ухабах. Было холодно. На дороге, на траве возле арыков серебрился тонкий иней. Посёлок не спал. За деревьями возле домов курились синим дымом летние печки, мычали коровы, блеяли овцы. Навстречу шли подводы, гружённые жёлтыми дынями и кукурузой.

Зорька сидела, тесно зажатая между Анкой и Наташей, щипала хлеб и думала, что, наверное, она больше никогда не увидит бабушку, папу, маму и будет теперь всю жизнь жить в детском доме вместе с весёлой, отчаянной Галкой Ляховой, спокойной, рассудительной Анкой, с Наташкой, которая воображает, что похожа на артистку.

Возле каменного сельсовета с прибитым к чердаку флагом стояли женщины с кетменями, закутанные в белые платки. В стороне сидели на корточках Рахия и Бабатай с узелками на коленях.

Грузовик притормозил. Рахия и Бабатай забрались в кузов. Женщины засмеялись. Одна, помоложе, с тёмным широким лицом, крикнула:

– Эй, Бабатай, невест много, не ошибись!

Девчонки засмеялись. Бабатай покраснел и сел Анке на ногу.

Мимо промелькнули глинобитные дома. Остроконечные юрты. Плотная стена акаций, отделяющая забором посёлок от степи. На самой окраине, под корявой алычой стоял верблюд с завалившимся набок облезлым горбом и лениво жевал, мерно двигая мягкой раздвоенной губой.

Началась бесконечная, унылая степь, покрытая белёсыми проплешинами солончаков, островками полыни, грязно-зелёного типчака и редкими сухими зарослями белого саксаула.

Солнце поднималось всё выше, сушило степь. В неподвижном, горьковатом полынном воздухе звенели кузнечики. Удивлённо кричала какая-то птица: «Кто? Кто?»

Зорька сонно смотрела в пустое зеленоватое небо, вполуха прислушиваясь к разговорам.

Нинка Лапина рассказывала Рахии:

– Мы шли по дороге, а они ка-ак налетят и из пулемётов прямо по нам, прямо по нам…

– Ой-бой, – тихонько шептала Рахия.

– А вон Коля-Ваня и Верванна! – обрадованно закричала глазастая Галка.

Грузовик остановился возле утоптанной площадки на краю громадного бело-зелёного поля. Зорька перелезла через борт, нащупала ногами колесо и спрыгнула на мягкую пыльную землю. Следом за нею прыгали остальные девчонки.

Мальчишки принялись будить Геньку, но он продолжал спать и только бурчал недовольно и сварливо.

– Его теперь и пушкой не разбудишь! – Петька махнул рукой и спрыгнул на дорогу.

– Так уж и не разбудишь? – ехидно спросила Галка.

– А ты сама попробуй.

– Спорим, разбужу? Вскочит как миленький.

– Спорим. На что?

Галка хитро взглянула снизу вверх на длинного Петьку.

– Если разбужу, ты в моё дежурство в нашей спальне пол вымоешь, а если нет, тогда я за тебя вымою. Идёт?

– Идёт. Только уговор: добела, с кирпичиком драить!

Галка подмигнула девчонкам и полезла в кузов. Там, раскинув руки, сладко посапывал Генька. Ребята расступились. Галка наклонилась, приподняла кепку, которой Генька укрыл лицо от солнца, и сказала ему в самое ухо трагическим шёпотом:

– Черти, весь хлеб слопали, а где же Генькина порция?

Генька проснулся мгновенно. Перемахнул через борт и, озираясь вокруг сонными, бессмысленными глазами, заорал:

– Кто мою пайку слопал?

Ребята повалились на землю от хохота.

– Вот обжора конопатый, – в сердцах сказал Петька, – как на работу, так не добудишься…

Даже Кузьмин не выдержал и тоже захохотал, открыв большой рот, полный крепких, неровных зубов.

На площадке стояли весы, лежала куча плетёных корзинок и кипа сложенного брезента. А дальше, куда ни кинь взгляд, тянулись к горизонту ровные ряды хлопчатника. Красновато-зелёные кусты, а на них коричневые коробочки с белыми ватными локонами.

– Тю-ю, – разочарованно протянула Галка. – Я-то думала – хлопок… а это просто вата… Тоже мне – боевое задание! Вот если б хлеб убирать…

– Вата? – переспросил Николай Иванович. Он повернулся и взмахнул рукой в сторону дороги. – Смотрите, что такое эта вата!

Вдоль поля были установлены самодельные красочные плакаты. Саша Дмитриев закреплял каждый лист на шесте гвоздиками, чтобы не сорвал ветер.

«Хлопок – это тысячи метров материи», – а под надписью нарисован боец с винтовкой.

«Хлопок – это мыло, глицерин, стеарин!»

«Хлопок – это искусственный шёлк для парашютов!» – И десятки парашютистов спускаются на головы бегущих немцев.

«Хлопок – это взрывчатые вещества, порох!»

«Помни: собирая хлопок, ты делаешь патроны, снаряды, бомбы!»

– Вот это да! – сказал Генька. – А с виду вата и вата…

– Даёшь хлопок! – крикнула Галка. – Бей фашистских гадов!

Вера Ивановна раздала плетёные корзинки. Отряд мальчишек двинулся на другой конец поля. Николай Иванович объявил: отряду, собравшему больше хлопка, будет присвоено звание «Смерть фашизму!», и мальчишки, заранее уверенные в победе, маршировали на свой участок с песней:

 
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой!
 

Рахия, как челнок, сновала между рядами от одной девочки к другой, терпеливо показывая, как лучше и быстрее выбирать хлопок из коробочек.

Зорька, напевая, переходила от куста к кусту, одной рукой придерживая подол платья, другой опустошая коробочки. Когда подол наполнялся, вытряхивала хлопок в корзину, а затем несла её к площадке возле весов. Горка хлопка на площадке росла, девочки одна за другой высыпали полные корзины и бегом возвращались на поле.

Пришёл от мальчишек Кузьмин, поискал воспитательницу, но она была далеко. На глаза ему попалась Анка Чистова.

– Вы записываете, сколько собрали корзин?

– Нет… а что?

Кузьмин не ответил. Вытащил из кармана галифе блокнот, вырвал лист.

– Наташа Доможир! – позвал он.

Наташа бросила корзину на полдороге и подбежала к Кузьмину.

– Вот тебе бумага и карандаш. Садись здесь и записывай, кто сколько соберёт корзин.

– Наташа сильнее всех, – начала было Анка, но Кузьмин не дал ей договорить.

– Иди работать, Чистова. Ты, кажется, вообще любишь обсуждать распоряжения старших?

И ушёл.

Девочки сразу, как по команде, бросили работу и собрались у весов. Распоряжение Кузьмина возмутило их.

– Наташка самая здоровая и будет сидеть!

– Эй, комиссар! Ляхова! Слышишь?

На площадку с корзинкой на плече прибежала Галка.

– Что за шум, а драки нет?

– Крага поставил Наташку корзинки считать.

Галка подошла к Наташе и сунула ей фигу в нос.

– А вот это видела?

– Если уж так приспичило считать, пусть Нинка Лапина не работает, она самая слабая, – сказала Анка, – я хотела Краге сказать, а он и слушать не захотел.

– Точно! – сказала Галка. – Нинка, бери бумагу и садись записывай.

Наташа вскочила, спрятала бумагу за спину.

– Ты что, самовольничать? Степан Фёдорович мне приказал! Я сейчас Вере Ивановне скажу!

– Топай! Твой Крага ходит руки в брюки, а Верванна вместе с нами вкалывает.

Зорька оглянулась. Далеко в поле виднелась согнутая спина воспитательницы.

– А зачем записывать? – спросила Зорька. – Мы же все вместе… один отряд. Пусть каждый сам свои корзинки считает, а потом скажет.

– Голова! – воскликнула Галка и одобрительно хлопнула Зорьку по спине. – А ну, девочки, кончай митинг! Давай, давай, Наташка, нечего жир нагуливать.

День разгорелся жаркий, словно в степь ненадолго вернулось лето. Разговоры постепенно смолкли. Было душно и пыльно. Жажда саднила горло, рот обволакивался шершавой противной плёнкой. Даже неистощимая на выдумки Галка сникла.

Девочки уже не бегали с корзинками к площадке, а с трудом волокли их по земле между рядами.

Анка Чистова внезапно села и сказала спокойно:

– Девочки… всё.

Лицо её побледнело. Кто-то крикнул:

– Воды!

Зорька почувствовала: ещё секунду – и она тоже упадёт. Поле надвинулось на неё, закачалось перед глазами. Крики девочек, собравшихся возле Анки, доносились до неё будто издали, приглушённые расстоянием.

Она закрыла глаза. «Ничего, сейчас пройдёт… Ничего, доченька, ты у меня храбрый парень…» – словно наяву услышала она слова отца.

Зорька встряхнула головой, открыла глаза. Поле ещё медленно плыло, покачивалось… Зелёное море… белые барашки на волнах. Будет ли им когда-нибудь конец?

Издали казалось, что кусты зеленовато-коричневые. Если присмотреться, с одной стороны они наполовину красные и усыпаны чёрными смоляными точками. Из раскрытых коробочек белой пеной лезет хлопок. Вата с зёрнышками внутри, как дольки апельсина. «Каждая спасённая коробочка – это выстрел по врагу», – сказал Коля-Ваня…

Сколько же получится пороха из собранных ею корзин? Много, наверное… Порохом начиняют патроны… Начиняют, как пироги капустой… Подавится Гитлер такими пирогами.

– Вот тебе, вот тебе, жри, фриц! – со злостью шептала Зорька и, уже не разгибаясь – так легче, переходила от куста к кусту, волоча за собой тяжёлую корзину.

Девочки что-то кричали, но Зорька не слышала. Она потеряла счёт времени и перестала чувствовать усталость.

– Хлопок! – вдруг закричала над её головой Рахия. – Хлопок спасай!

Зорька с трудом распрямилась. Рахия бежала к площадке, где будто живая шевелилась гора собранного хлопка.

Ветер усиливался. За дорогой по степи катились, цепляясь друг за друга, серые шары перекати-поля.

Вдали, там, где ряды хлопчатника сливались в ровное единое поле, внезапно возникла буро-жёлтая кружащаяся пылевая воронка. Она подбирала по пути сухую траву, ветки саксаула, палые листья, гнала впереди себя мутную волну пыли.

Девочки в панике забегали по полю.

На площадке метались Вера Ивановна и Рахия, пытаясь натянуть поверх собранного хлопка брезент. Зорька со всех ног бросилась к ним.

– Держите крепче! – кричала подоспевшая Галка.

Рядом с Зорькой и Верой Ивановной за брезент уцепилась Анка Чистова. Воронка приближалась, увеличивалась, вырастая в огромный вертящийся столб. Волны мелкой острой пыли шли одна за другой.

В последнюю минуту девочки успели натянуть брезент на хлопковый холм. Волна песка хлестнула их по спинам. Зорька закрыла глаза и изо всех сил уцепилась за брезент. Ветер вырывал его из рук, надувал парусом.

– Ничего себе погодка! Как в Африке! – крикнула Галка, сплёвывая песок.

Когда Зорька открыла глаза, столба уже не было. Ветер дул так же сильно. Ветки хлопчатника стелились понизу. По степи катились сорванные с шестов плакаты, мчались наперегонки шары перекати-поля. Только сухие белые сучья саксаула тянулись к угрюмому красноватому небу.

Глава 18. Черные пятна

– Ты была когда-нибудь в настоящих горах? – спросила Галка.

– Нет… Папа только хотел отпуск взять и поехать в горы, как война сразу началась. А ты?

– И я не была… а может, и была когда, не знаю. Мы с мамкой и бабушкой, считай, всю землю обходили. Бабка моя здорово гадала. А потом мамка заболела. Мы ночью стучались, стучались в хату, а тётка вышла, здоровая, как квашня, да как заорёт: «Геть звидсыля, цыганские морды! Ще обкрадёте!» Больно нам её богатство нужно было. А потом мамка померла в лесу. Всё плакала перед смертью, что нет у нас своей хаты… И бабушка померла.

– Бедная… – Зорька вздохнула и погладила Галку по руке.

Галка сорвала камышину, размяла бархатистую головку, распрямила ладонь и подула. Белые пушинки закружились в воздухе. Она проследила взглядом за пушинками и сказала просто:

– Чего уж там бедная. У всякого своё счастье.

– A у тебя какое?

– У меня? – Галка усмехнулась. – У меня цыганское. Я знаешь, чего хочу?

Она посерьёзнела и искоса взглянула на Зорьку.

– Не будешь смеяться?

– Не буду.

– Вырасту большая и залезу на самую высокую гору, какая только есть на земле… чтоб облака внизу. Построю себе хату и буду жить. С горы всё видно внизу… города, деревни. Всё, всё… Сяду на самую макушку и буду целый день песни петь.

– Здо́рово. Только я бы так не смогла. Если одна, без людей.

– Я ж тебе что говорю: у всякого своя судьба. Вот ты тоже, как и я, в детдоме, а всё не одно и то же.

– А какая разница?

– Для Коли-Вани никакой, а для Краги есть.

– Ну да?!

– Он тебя ещё за ухо не крутил? Вот видишь, боится: придёт твой отец с войны и даст ему за это, а у меня никого нет, меня можно…

– Почему же ты Коле-Ване не скажешь? Никто Краге права не дал уши крутить!

Галка помолчала и сказала тихо:

– Больной Коля-Ваня… Ему скажи, он и заболеет сразу. Чёрт с ним, с Крагой, не оторвал же уха… Ох и посчитаюсь я с ним когда-нибудь, век будет помнить!

Они сидели в камышах на бугуте – длинной земляной насыпи. Эти насыпи делили рисовое поле на ровные квадраты. Когда рис поспевал, воду из квадратов спускали в арык и ждали, покуда земля высохнет, чтобы начать жатву. Метёлки риса местами полегли, перепутались. Ссохшаяся глинистая почва, рассечённая множеством трещин, колола босые ноги. Девочки берегли обувь и жали босиком.

В понедельник школу в посёлке закрыли до конца уборочной. На высокой, обитой коричневым войлоком двери повисло объявление: «Все ушли в колхоз».

Ребята возвращались из колхоза домой затемно. Еле волоча ноги, но не вразброд, а строем. Это получилось само собой, хотя Вера Ивановна и не требовала.

Вместе с детдомовцами возвращались с полей школьники и жители посёлка. Ребята поглядывали на них и невольно ровняли шаг – пусть все видят: идет дружная семья, коллектив. Все вместе. Рахия и Бабатай жили на краю посёлка, но они доходили в общем строю до ворот детского дома и только потом возвращались назад, домой.

Председатель колхоза, щуплый старик с редкой седой бородкой на коричневом, точно запечённом на солнце, узком лице и в громадной меховой шапке, несколько раз приезжал в поле, где работали детдомовцы. И каждый раз на крупе его коня лежал мешок с дынями.

– Хорошо работает детдом, ах, хорошо! – фальцетом кричал он, разрезая янтарную медовую дыню широким кривым ножом. – Николай Иванович, отдай мне в колхоз. Я за таких джигитов в ноги тебе кланяться буду!

Никакие тяготы не шли в сравнение с радостью, которая охватывала ребят, когда они видели сделанную ими работу. Зорька впервые почувствовала это в тот день, когда они переходили с хлопкового поля на рисовое.

Она шла и всё время оглядывалась. Там, где два дня назад была пустая площадка, возвышалась теперь белоснежная гора собранного ими хлопка.

Поле стояло тихое, чистое, без единого белого пятнышка. Старик с плугом уже провёл первую борозду, запахивая кусты. За зиму они перегниют в земле и дадут пищу новому урожаю.

А возле горы стояли две машины, и женщины набивали хлопком мешки. Прямо отсюда хлопок повезут на станцию, погрузят в вагоны и отправят на фабрику.

Фабрика представлялась Зорьке громадным зданием из красного кирпича с чёрными высокими трубами. Внутри здания ряды железных машин с маленькими и большими колёсами. Колёса крутятся, жужжат, как осенние сердитые мухи. Машина гудит низким голосом, перерабатывая хлопок. Из дверцы сбоку широкой лентой льётся готовая материя зелёного цвета.

Работницы в красных косынках, с засученными рукавами режут материю большими ножницами на куски и тут же шьют военные гимнастёрки, брюки, парашюты…

А из других машин, как песок, сыплется в мешки порох…

Зорька всё оглядывалась и оглядывалась на гору хлопка, пока Кузьмин не прикрикнул на неё.

За эти дни ребята научились управляться с казахским серпом-резаком, крутить перевясла, вязать снопы.

Детскому дому отвели самый ближний к посёлку участок. Глубокий арык, поросший камышом, разделял плантацию на две части. С одной стороны арыка работали на делянках колхозники, а с другой детдомовцы. И хотя ребята выходили из дома на рассвете, а возвращались поздним вечером, когда на небе уже появлялись первые звёзды, работа подвигалась медленно.

Колхозники давно управились на своих делянках и перешли на другое поле за дорогой, а у ребят не была сжата и половина.

– А я ещё танцы люблю, – говорила Галка, – не такие, как Даша Лебедь танцевала, на цыпочках, а настоящие: цыганочку, чечётку… Чтоб душа играла!

Зорька расстроилась. Надо же, Галка, которую Даша не любила, и то вспомнила… А она? Надо сегодня же вечером после работы поговорить с Верванной, пусть напишет письмо в больницу. Может, Даша уже поправилась? Может, за ней уже ехать надо? Интересно, что бы сказала Даша, если бы узнала, что Зорька подружилась с Галкой? Удивилась, нет, рассердилась бы, наверное. Она же не знает, что Галя больше не водится с Наташкой.

– Тебе не жалко Наташку?

Галка удивлённо взглянула на Зорьку.

– А чего её жалеть, что она – больная?

– Ну, ты же с ней не захотела дружить.

– Не люблю, когда перед воспитателями выслуживаются. Я сначала думала, что Дашка и Анка наговаривают на Наташку, завидуют, что она такая красивая и что её старостой Крага назначил. А потом смотрю, он меня за ухо крутит, а она перед ним на задних лапках ходит… Ой, Зорька! Айда, смотри, Анка с Верванной насколько нас обогнали!

Зорька с тоской посмотрела на поле. И что это за работа такая? Жнёшь, жнёшь, а конца не видно. Хлопок и то быстрей собирать. Там знай обирай коробочки, а здесь… Сначала режешь, режешь перепутанные колосья, потом перевясло крутишь, потом собираешь охапки в сноп… А что, если?.. Ого-го! Это же гораздо быстрее!

Зорька вскочила и увидела Кузьмина, пробиравшегося к ним по бугуту. Степан Фёдорович остановился, чуть покачиваясь, и посмотрел на девочек.

– Так я и знал. Ляхова и Будницкая, два сапога пара… Весь коллектив, собственно говоря, трудится, а они, как дезертиры, в кустах прячутся. В чём дело? Почему не работаете?

– Мы только на минуту, – сказала Зорька.

Галка молчала, разглядывая деревянную ручку резака.

– Ляхова, ты что – язык проглотила? Отменять мои распоряжения у тебя хватает смелости. Ты думаешь, я ничего не знаю? От меня не укроется, понятно? Что?

Кузьмин говорил всё это против обыкновения тихо, разглядывая девочек тёмными глазами. Белки глаз у него были желтоватого цвета.

«Бабушка говорила, если белки жёлтые, значит, печень больная, а от больной печени у людей характер портится. Может, Крага поэтому такой злой?» – подумала Зорька, а вслух сказала, желая выгородить Галку:

– Это я предложила, чтобы каждый сам запоминал, сколько собирает корзинок. Николай Иванович говорил же, что сейчас каждые руки дороги.

– Вот ты какая, оказывается, сознательная? – не то иронически, не то удивлённо сказал Кузьмин.

Но Зорька не заметила иронии.

– Я и сейчас знаете что придумала? Если…

– Отправляйтесь работать! – не дослушав Зорьки, приказал Кузьмин. – Твои ценные предложения, Будницкая, мы послушаем на вечерней линейке, где ты, кстати, и объяснишь коллективу, почему просидела в кустах половину рабочего дня. Что?

Зорька открыла было рот, но Галка схватила её за руку и потащила за собой.

– Нашла перед кем распинаться. Разве ему докажешь?

– Ну и пусть! – сказала Зорька. – А я знаешь что придумала? Сколько нас всего? Тридцать пять, если с Верванной. Пусть самые сильные жнут, кто послабее – человека три, готовят перевясла, а шесть человек или пять вяжут снопы. Сразу работа быстрей пойдёт.

– Будницкая! Голова! – восторженно завопила Галка. – Айда скорей к Верванне!

Через полчаса работа на участке детдомовцев закипела. Мальчишки и старшие девочки с Верой Ивановной жали, Нинка Лапина и ещё двое крутили перевясла, а остальные вязали снопы и составляли их шалашиками по нескольку штук. За три часа такой работы детдомовцы сделали больше, чем за весь вчерашний день.

После работы к Зорьке неожиданно подошёл Саша.

– А ты молодец! Хорошо придумала.

Зорька смутилась. Саша смотрел на неё и улыбался.

– Просто удивительно, как это раньше никому в голову не пришло? Ну да ты у нас всегда такая… находчивая, верно?

Зорька покраснела и ничего не ответила. Ей хотелось многое сказать Саше, извиниться за ту выходку в очереди за кипятком, но от волнения она не могла выговорить ни слова.

– Что же ты молчишь? – спросил Саша и положил Зорьке руку на плечо. – Пойдём, уже все построились.

Зорька беспомощно оглянулась. Ну где же эта Галка? Когда надо, так её нет… и встретилась с ревнивым, подозрительным взглядом Наташи. «Ага, съела?..» – злорадно подумала Зорька и вдруг почувствовала себя с Сашей легко и свободно, словно они давно были друзьями.

– Я про это в одной книжке читала. Там колхозники так пшеницу жали.

– Ты любишь книги?

– Ещё как! У нас дома много всяких книг было. Ты Жюля Верна читал? А Вальтера Скотта? А «Тома Сойера»? И я читала. Только я больше всего сказки люблю. У них конец всегда хороший. Когда книга плохо кончается, такая обида берёт, и ничего сделать не можешь.

– В жизни тоже часто бывает, когда чувствуешь себя бессильным, – задумчиво и грустно сказал Саша.

Зорька согласно кивнула. Они шли сзади всех, чуть отстав от строя. Прибитая вечерней росой дорожная пыль холодила босые ноги. Быстро темнело.

– Когда город бомбили… у меня бабушка там осталась… Она там, а я ничего, ничего не могу сделать.

– Почему бабушка не уехала?

– Она не могла. Тётя Паша, бабушкина подруга, ещё с гражданской парализованная лежит. У неё даже орден есть, она боевая была. Комиссар! Не могла же бабушка её бросить… одну… Моя бабушка тоже на гражданской была этим, как его… лик… лик… – Зорька запнулась и смущённо взглянула снизу вверх на Сашу, – выскочило из головы. Ну, такое помещение, где взрослых учат читать и писать, которые неграмотные.

– Ликбез?

– Ага! Вот бабушка им и руководила. Только она учила красноармейцев. Вот кончится война, папа приедет, мама, Толястик – это мой старший брат. Он знаешь какой сильный? Просто как Поддубный, даже сильнее. А читать любит – ужас! Мама сколько раз сердилась… сядем обедать, а он книжку раскроет и ложку мимо рта проносит, вот честное слово! А у тебя папа тоже на фронте?

Саша прошёл несколько шагов молча, потом сказал:

– Нет. У меня никого нет…

– Как? Вообще? – ужаснулась Зорька.

– Вообще…

На глаза Зорьки навернулись слёзы. Она представила себе на секунду, что у неё тоже никого нет, и даже задохнулась от внезапного страха.

– Мы с мамой в отпуск ездили в Ленинград, – сказал Саша, глядя пристально перед собой, – отец раньше на Ижорском заводе работал, а потом его в село послали, председателем… А когда мы с мамой вернулись… вместо нашего дома только печка чёрная осталась.

– Пожар был?

– Нет. Кулаки сожгли. Ночью. И все сгорели: отец, бабушка, Настенька, сестрёнка младшая… ей всего два годика было. Потом люди рассказали, что их сначала постреляли, облили хату керосином и подожгли.

– Как же это так, Саша? – тихо сказала Зорька. – Так же только фашисты делают… Значит, кулаки – фашисты, да?

– Думаешь, фашисты только немецкие бывают? Фашисты все, кто хочет, чтоб только ему хорошо было, а другие на него спину гнули. А мой отец боролся за хорошую жизнь для всех, понимаешь?

– Конечно, понимаю, – горячо сказала Зорька, – я про это много разных книг читала, и кино смотрела… «Мы из Кронштадта» видел? А «Чапаев»? Знаешь, я думаю, твой папа погиб всё равно что на фронте, правда?

Саша кивнул.

– А потом что было?

– Потом… мама стала как деревянная. Легла у соседей на лавку, лицом к стене, и три дня пролежала молча. А на четвёртый умерла, так ни слова и не сказала… А потом за мной из города приехал Николай Иванович.

– Наш Коля-Ваня?

– А чей же? Наш…

Зорька прерывисто вздохнула и взяла Сашу за руку.

– Хочешь, когда война кончится, с нами жить? Хочешь? И мой папа тебе папой будет, и мама, и Толястик… Он всегда жалел, что я не мальчишка… Вот ты и получишься у него брат, правда?

Не отвечая, Саша сжал Зорькино плечо так, что ей стало больно, но она не подала вида, радуясь, что так хорошо придумала.

– Я глупо вёл себя тогда на станции, ты не сердись.

Зорька даже остановилась.

– Ну что ты! Это я… Я тогда Даше Лебедь цветов хотела нарвать… Я всё думала, может, она поправится. Как ты думаешь, она выздоровеет?

– Конечно.

– И её к нам опять привезут?

– А куда же ещё? Здесь её дом теперь.

Саша помолчал, всё так же держа руку на Зорькином плече, и сказал почему-то сердито:

– Вот что, Будницкая, если тебя кто-нибудь обидит, ты скажи мне, хорошо?..

Вечернюю линейку Вера Ивановна проводила в столовой сразу после ужина. Николая Ивановича не было, он ещё с утра уехал в район на совещание, а Кузьмин задерживался в правлении колхоза.

Линейка проходила как обычно. Вера Ивановна прочла последние известия с фронта, потом отметила тех, кто хорошо работал, и особо от имени дирекции поблагодарила Зорьку.

– Будь всегда такой, Зоренька, – сказала она, – ты всем очень помогла.

И в это время появился Кузьмин.

– Прошу внимания! – зычно сказал он, проходя на середину. – Только что закончилось правление колхоза, и меня просили передать вам большую благодарность за помощь. Вероятно, наш детский дом будет награждён грамотой райсовета за самоотверженный труд по уборке урожая.

– Ура-а-а! – закричала Наташа и захлопала в ладоши. Ребята подхватили крик. Кузьмин подождал, пока стихнут аплодисменты.

– Но я должен вас огорчить. Наряду с самоотверженной работой всего коллектива у нас появились чёрные пятна.

Ребята удивлённо смотрели на Кузьмина. Какие ещё чёрные пятна?

– Да, да, – веско сказал Кузьмин. – И мы не имеем права проходить мимо. Будницкая и Ляхова, выйдите на середину и расскажите своим товарищам, почему вы в то время, когда они работают не жалея сил, отсиживаетесь в кустах?

Это заявление было так неожиданно, что ребята вначале ничего не поняли. Только Зорька и Галка понимающе переглянулись. Приподнятое настроение, владевшее Зорькой после разговора с Сашей и тёплых слов Веры Ивановны, разом пропало. Она спряталась за спину Анки Чистовой, и никакая сила не смогла бы сейчас заставить её выйти на середину.

– И второе, – продолжал Кузьмин. – Они хотели внести какое-то предложение. Будницкая! Вот теперь мы послушаем тебя, а не во время работы.

– Степан Фёдорович, о чём вы? – недоумевая, спросила Вера Ивановна.

– То есть как о чём? – в свою очередь спросил Кузьмин. И запнулся, удивлённо и растерянно глядя на ребят.

Они смеялись. Вначале робко, приглушённо, а затем в столовой раздался откровенный, безудержный хохот.

Даже Вера Ивановна не выдержала и ткнулась лицом в плечо всхлипывающей от смеха Маре.

Первым опомнился Саша Дмитриев.

– Степан Фёдорович… это же Зорька, – всё ещё смеясь, сказал он. – Зорька придумала такое, что мы сегодня сделали в два раза больше, чем вчера… А вы говорите – пятна…

Кузьмин прикрыл на минуту глаза, затем повернулся и быстро вышел из столовой. Вышел, тут же вернулся и глухо проговорил:

– Извините.

В спальне, когда девчонки уже улеглись, Галка сказала:

– То благодарности, то выговоры… Житуха!

Анка Чистова повернулась к Зорьке и встревоженно сказала:

– Смотри, Зорька, Крага не простит тебе сегодняшннее… не верю я ему.