Текст книги "Зорькина песня"

Автор книги: Жанна Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 7. Неправда, я не сирота

Тревожная душная ночь заполнила теплушку. Придавила, уменьшила её до того, что, казалось, некуда протянуть руку.

На соседнем пути лязгнули буфера. Настороженно пробуя рельсы, отстучали колёса. Послышались приглушённые голоса. По потолку теплушки побежали длинные бледные полоски света.

Эшелоны оживали для ночной тяжёлой работы.

Зорьке надоело лежать молча. Движение на соседнем пути рассеяло тревогу. Раз эшелоны уходят, значит, всё хорошо. Она повернулась на бок и обняла подругу. Даша дышала часто, с присвистом, словно ей не хватало воздуха.

– Ты зачем так дышишь? – шёпотом спросила Зорька.

– Пить хочется, – не сразу отозвалась Даша. Она нащупала в темноте Зорькину руку. – Жарко здесь…

Рука Даши была горячая и влажная. Зорька встревожилась.

– Ой, да у тебя настоящая температура! Жалко, градусника нет, а то бы сейчас измерили. Что же теперь делать?

– Пройдёт, – сказала Даша, – ты лучше расскажи что-нибудь, а то темно… Они к нам ночью всегда прилетали. И в тот раз тоже ночью…

Зорька обняла Дашу.

– А ты не думай про это. Я всегда про страшное не думаю, как будто его совсем нет. Бабушка говорит, если всё время думать о плохом, тогда и жить нельзя.

За Дашиной спиной шевельнулась Нинка Лапина.

– Я тоже про страшное не хочу думать, а оно само думается. Мы с мамой по дороге шли, и ещё много людей шло, а он как начал, как начал из пулемёта строчить… прямо по нам.

– Не надо, Лапочка, – попросила Даша, – Зорька, расскажи что-нибудь весёлое.

Зорька повернулась на спину, заложила руки под голову.

– У меня в чемодане книжка одна есть, жалко, сейчас темно, а то я бы дала её тебе почитать. Про рыжую девочку Еву. Отец у неё был ну просто форменный зверь. Самый настоящий жандарм полицейский! А Ева за одним гимназистом Колей ухаживала…

Нинка Лапина тоненько хихикнула:

– А Наташка за Сашкой-трубачом бегает, умора!

– Что ты врёшь?! – возмутилась Наташа. – Нужен он мне!

– А что, неправда?

– Нинка! – угрожающе крикнула Галка.

– Ну ладно вам, – сказала Анка Чистова с нижних нар. – Зорька, рассказывай дальше, только по порядку, сначала.

– Пить хочется, – прошептала Даша, – хоть глоточек…

– Сейчас принесу, – с готовностью отозвалась Зорька.

– Где ты возьмёшь? В титане кипяток. Маря только недавно налила…

– На станцию сбегаю.

– Ой, не ходи, – тревожно сказала Даша, – вдруг поедем?

– Успею. Я быстро.

– Зоренька, только ты никому не говори про меня, ладно? А то меня в санитарный унесут…

– Вот глупая какая! – искренне удивилась Зорька. – Там же лучше в сто раз.

Совсем не так представляла Зорька своё путешествие по железной дороге. Она думала, что будет ехать в длинном красивом вагоне с мягкими диванами и зеркалами на стенках. А их запихнули в какие-то деревянные домики на колёсах. Товарные вагоны. Теплушки. По бокам теплушки деревянные нары, а на самой середине круглая печка-буржуйка на ножках-раскоряках. Смех, а не путешествие. Вот бы Зорьке заболеть вместо Даши, уж она бы обязательно перешла в санитарный вагон.

Зорька спрыгнула с нар и на ощупь пробралась к двери. Дверь была закрыта неплотно, оставалась узкая щель.

– Зорька, не смей выходить из вагона, – сказала Наташа.

– А если Даша пить хочет?

– Потерпит, не маленькая! – вмешалась Галка. – Ты что, к ней в лакеи нанялась?

– А тебе какое дело? – рассердилась Зорька. – Что ты всё время лезешь? Лакеев, между прочим, ещё в восемнадцатом году отменили…

Она взяла с титана кружку, спрыгнула на насыпь.

Мимо Зорьки, не заметив её в темноте, пробежали Вера Ивановна и Варя. Дверь теплушки натужно проскрипела и плотно захлопнулась.

Перескакивая через рельсы, Зорька помчалась к питьевой колонке. Быстро подставила кружку под тугую струю. Холодные брызги окатили подол платья. Зорька начала выкручивать подол, и в это время за её спиной раздался скрежет. Поезд медленно тронулся. Схватив кружку, Зорька бросилась к поезду.

Безмолвные, как тени, без единой полоски света, проплывали мимо неё вагоны. Всё быстрее, быстрее… До дверей теплушки высоко, не дотянуться… Зорька бежала вдоль поезда, отчаянно размахивая кружкой. Мокрое платье больно стегало по ногам.

Рядом с нею поравнялся санитарный вагон. На низких ступеньках стояли женщина в белом халате и красноармеец. Зорька что есть силы рванулась к подножке вагона.

– Я отстала-а-а-а! Возьмите-е-е-е!

– Никак детдомовка! – крикнул красноармеец. Он быстро нагнулся, подхватил Зорьку и втащил на ступеньку. Зорька цепко ухватилась за поручни.

– Вот шкода! – резко проговорил красноармеец, втаскивая Зорьку в тамбур. – Отстала бы и сгинула, як щеня!

– Сироты, – горько сказала женщина. – Одно слово – сироты…

Зорька прижала пустую кружку к мокрому животу и заплакала.

Там, позади, остались бабушка, отец, мать… Теперь никого из них нет рядом. Она одна. Одна на всём свете… сирота. Зорька заплакала ещё сильнее.

– И неправда, я не сирота! У меня есть мама! И папа! И бабушка! И… – шептала она.

Женщина склонилась к Зорьке.

– Где же твоя мама? – спросила она.

– На фронте… она хирург. Папа приехал с войны на машине и увёз меня в детский дом. А бабушка осталась с тётей Пашей, она ещё с гражданской больная лежит…

Слёзы полились с новой силой.

– Вот как… – Женщина выпрямилась. Постояла минуту неподвижно. Потом нагнулась, подняла Зорьку на руки и понесла в вагон. Зорька ещё раз всхлипнула, судорожно перевела дыхание и, крепко обняв женщину за мягкую, нежную, как у мамы, шею, закрыла глаза.

Глава 8. В лесу родилась ёлочка

Зорька спала долго. Солнце уже вовсю светило в вагонные окна, когда она наконец проснулась. Не открывая глаз, Зорька сладко потянулась и привычно позвала:

– Бабушка-а… Я какой сон видела-а, интересный-преинтересный.

– От беда! – глухо пробасил кто-то над головой Зорьки и надолго закашлялся.

Зорька вскочила и села, испуганно озираясь. Кашель слышался где-то наверху, а напротив плашмя лежал похожий на большую куклу мужчина и смотрел на неё. Он был весь, с головы до ног, окручен широкими бинтами, только виднелись светлые резкие глаза, вздёрнутый тонкий нос да сухие белые губы.

И на всех полках лежали забинтованные люди. Где она? И пахнет здесь как-то странно: йодом, гречневой кашей и ещё чем-то неприятным и тревожным.

– Сестра… пи-ить! – протяжно позвали за стенкой.

Санитарный вагон, вспомнила Зорька. Ну да! Сначала она побежала на станцию за водой, а потом… Ой, там же Даша, она пить хочет, а в титане вода горячая. Надо скорее бежать в свой вагон, там, наверное, все волнуются, думают, что она отстала, и эта противная Наташка уже успела, наверно, нажаловаться Вере Ивановне.

Зорька решительно протянула руку к платью, висевшему в ногах, но, встретив внимательный взгляд забинтованного мужчины, испуганно отдёрнула руку и замерла.

Глаза у раненого слегка прищурились, повеселели. Губы дрогнули.

– Что… с-стрекоза… ис-спугалась? – будто с трудом подбирая слова, спросил он.

Медленная речь раненого почему-то успокоила Зорьку. Она поёрзала, устраиваясь поудобнее, и стала разглядывать его уже не со страхом, а с любопытством.

– Не… А вам очень больно?

– Ид-ди… поближе… т-тайна.

Тайны Зорька любила. Она быстро натянула платье, слезла с полки и наклонила ухо почти к самым губам раненого.

– Эт-то врачи… думают… б-больно, а м-мне… н-не больно… Врачам н-не… говорю… об-бидятся…

– Почему? – удивилась Зорька.

– Ну, как же… чуть не сгорел, а не-е… больно… н-непорядок…

– Конечно, непорядок, – охотно согласилась Зорька. – Я раз руку молоком ошпарила, знаете как больно было! Я целых два дня плакала. А потом сразу зажило, и у вас заживёт, вы не думайте! Ещё как! И хорошо, что не больно; когда больно, всегда плакать хочется, а военным ведь плакать нельзя, правда же?

– Нельзя… – Он прикрыл тёмные веки и замолчал.

Зорька подождала немного. Раненый лежал неподвижно. Только иссохшие, будто неживые губы его чуть кривились.

– Дяденька, вы спите? – осторожно спросила Зорька.

– 3-зачем… сплю? Д-думаю… – не сразу отозвался он.

– А про что? Как вы воевать будете?

– И про… это… т-тоже.

– А страшно воевать?

– С-страшно…

Зорька недоверчиво хмыкнула. Такой большой, а воевать боится!

– А папа говорил – совсем не страшно!

– Папе… н-не с-страшно, а… м-мне с-страшно.

– Почему?

– Я н-не… папа… – Он снова закрыл глаза, погружаясь в свою страшную, непонятную недвижность.

С верхней полки свесился человек с забинтованной головой.

– Погоди немного, дай парню передых, нельзя ему много говорить. Гриша, слышь? Как ты?

– Н-ничего… – сказал Гриша. – П-пусть… так легче. – Он немного помолчал и спросил: – Т-ты… с-стихи… знаешь?

– Знаю, – Зорька обрадовалась, – прочесть?

Стихи она любила. И бабушка, и мама, и папа, и даже старший брат читали ей и друг другу разные стихи. И весь огромный книжный шкаф у них в комнате был забит стихами.

Не дожидаясь ответа, Зорька встала в позу и нараспев затянула, оттеняя каждое слово взмахом руки.

 
Мы сидели с мамой рядом,
Пела песни мне она.
Вдруг полились пули градом,
Это началась война…
 

– Это я сама придумала, – сказала она. – Ещё?

 
Мы прогоним всю войну
В чужедальнюю страну,
Потому что не боимся
Мы фашистов никаких!
 

– Ламца-дрица-лам-ца-ца, – сказал раненый наверху.

– М-молодец… только н-не надо… другое.

Зорька задумалась. Что ж другое? Интересно, сам военный, а про войну не хочет. Может быть, ему песенку надо спеть? Зорька уселась на полку возле окна, поджала ноги под себя, облокотилась и подпёрла щеку ладонью.

За окном, держась ветвями друг за друга, торопливо убегали назад сосны. Неожиданно эти сосны напомнили Зорьке ёлку, которая стояла у неё с бабушкой дома на Новый год. Тогда ещё не было войны, и бабушка пекла громадные, на весь стол, пироги с яблоками. А потом, поздно ночью, когда маленькие часы прокуковали полночь, папа потушил люстру, а мама и брат зажгли на ёлке разноцветные свечи. В комнате сразу стало сказочно. А потом они все вместе сидели на полу под этой ёлкой и пели… Зорька и сама не заметила, как тихонько запела вслух:

 
В лесу родилась ёлочка,
В лесу она росла.
Зимой и летом стройная,
Весёлая была…
 

Она замолчала и неуверенно посмотрела на Гришу.

– Н-ну… ещё, – почти не разжимая плотных губ, попросил он.

Зорька взбодрилась. Таких песен она знает сколько угодно и даже лучше. Например, про сотню юных бойцов, которые скакали по полям на разведку. Или про молодого бойца с комсомольским разбитым сердцем.

Колёса ходко барабанили на стыках. Вагон раскачивался, баюкал. Поезд мчался в глубокий тыл. Со вчерашнего дня без остановок.

Зорька пела свои песенки одну за другой и всё смотрела в окно на пронизанный солнцем лес, на голубые спокойные поля, и ей казалось, что не было никакой бомбёжки, зарева над городом и бабушки на балконе и не было прощания с отцом. Вот сейчас он подойдёт к ней сзади, положит руку на плечо и подхватит песню. Голос у отца низкий, мягкий, у Зорьки высокий. Они любили петь вместе. И Зорька невольно запела любимую песню отца. О маленьком парнишке Ежике, которого красные партизаны нашли в одиноком степном хуторке. Папа говорил, что эта песня будто про него сложена.

И Ежик стал партизаном. Настоящим молодым бойцом. Но вот однажды беляки окружили партизан в глубоком овраге. И кажется, нет спасенья. Тогда командир позвал Ежика и сказал ему:

 
Проползи незаметной дорогой
И приди в красный штаб у Днепра,
Если ты не поспеешь с подмогой,
Не продержимся мы до утра.
 

Ежик пробрался к нашим. Он шёл тёмной ночью, и кругом гремели выстрелы, и рвались бомбы, и беляки ползли в кустах, как гадюки. Но Ежик ничего не боялся. Он привёл партизанам подмогу. На последних словах голос Зорьки дрогнул. Она замолчала и оглянулась. Всё купе было заполнено ранеными. Они сидели рядком на полках, стояли в проходе, опираясь на костыли, и слушали. Слушали так внимательно, словно Зорька была настоящей певицей.

Некоторое время в купе было тихо. Потом на верхней полке заворочался раненый с забинтованной головой.

– Ну, дочка, спасибо тебе, – сказал он.

– Да-а, – неопределённо сказал один из раненых. Обе ноги его были в гипсе, и он не стоял на костылях, а висел, подаваясь вперёд распахнутой грудью.

Гриша лежал с закрытыми глазами, будто крепко спал.

– Гриша! – окликнул его раненый сверху.

Гриша не ответил.

Кто-то из раненых, стоявших в купе, тревожно крикнул:

– Сестра! Люба!

В купе вошла сестра. Зорька сразу узнала её и радостно заулыбалась. Но сестра, отстранив Зорьку, склонилась над Гришей и прикоснулась щекой к его губам.

– Вася, – не поворачивая головы, тихо сказала сестра раненому на костылях, – уведите девочку.

Глава 9. Раз надо, значит, надо

Вася лежал на спине и читал старую, протёртую на сгибах до дыр газету, белые поля которой были оборваны на самокрутки.

Зорька подёргала своего нового знакомого за полосатый рукав.

– Дядя Вася, что с Гришей?

Вася сложил газету, спрятал под подушку, приподнялся и уложил поудобнее забинтованные ноги. Громадные, неуклюжие, они занимали половину полки.

– Вась, а может, она есть хочет? – спросил раненый, который лежал на другой полке.

– Точно! – обрадовался Вася. – Давай-ка, певунья, подзаправимся. Ты славно пела, так что вполне заработала солдатский паёк.

Он сдёрнул со столика марлевую салфетку. Под салфеткой оказалась железная миска с гречневой кашей, кружка с молоком и большая горбушка ржаного хлеба.

Вася причмокнул и хитро посмотрел на Зорьку.

– Любишь горбушки?

Зорька отвернулась. Надула губы.

«Не могут сказать, что с Гришей, будто я маленькая. Вот возьму и назло им не буду есть, целый год не буду…»

– Я не хочу есть…

– Вот как! – огорчился Вася. – Да ты, оказывается, так себе человечек, а я-то думал… «Хочу, не хочу», – передразнил он Зорьку. – Слышала такое слово «надо»?

Голос Васи стал строгим, и в нём уже не было той доброты, с которой он предлагал Зорьке горбушку.

Зорька растерянно замигала. Что она такого сделала? Всё утро разговаривала с Гришей, пела песни – и ничего, а теперь почему-то нельзя, и сразу сердятся. Испуганно поглядывая на Васю, она нерешительно взяла ложку.

– Вот и хорошо. Молодец. Так и надо, – Вася сразу обрадовался, заулыбался и подмигнул Зорьке правым глазом, отчего левая бровь его смешно полезла вверх, остановилась, задрожала.

Зорька невольно улыбнулась.

– А можно, я ещё Грише песенку спою?

Вася придвинулся к Зорьке, обнял её одной рукой за плечи и стиснул так крепко, что Зорька не могла пошевелиться.

– Ты уже спела ему… Когда надо, спела, понимаешь?

– От беда ещё! – сокрушённо сказал раненый на другой полке и сел, выпростав босые ноги из-под серого тонкого одеяла. Неподвижная забинтованная рука его с синими голыми пальцами была туго привязана к доске. Прижимая больную руку к груди, раненый встал и, старательно избегая Зорькиного взгляда, ушёл.

«Не понимаю, – растерянно подумала вдруг Зорька, – как это: когда надо, спела? А теперь не надо? Совсем?.. Почему?»

Она опустила голову и уставилась на свои обгрызенные ногти. Неясная ещё тоска, посильнее обиды, росла в ней. Лезла наружу. Во рту стало сухо и горячо. Зорька облизала губы и заплакала.

В купе вошла Люба.

– Что случилось? Ты плачешь, Зорька?

Зорька притихла. Огляделась вокруг. Раненые смотрели на неё молча, словно ждали…

Зорька судорожно вздохнула. Крепко вытерла ладонями лицо.

– Я? И не думала даже! – с вызовом сказала она.

– Вот и хорошо, – облегчённо сказала Люба. – Часа через три будет остановка – и я сообщу директору детского дома о тебе. Ну, не скучай!

Вася улёгся поудобнее, заложил руки за голову и уставился в потолок, словно рядом с ним никого не было.

Вагон качало, бросало из стороны в сторону. Зорька отвернулась и прижалась щекой к круглой железке, на которой держалась верхняя полка. То ли оттого, что голова всё время тряслась и стукалась о железку, то ли оттого, что поезд всё мчался и мчался в неизвестную даль, а Вася молчал, будто берёг хорошие слова для других людей, Зорьке вдруг стало невыносимо жаль себя. И захотелось плакать. Но она сдержалась. Только сунула пальцы в рот и начала грызть ногти.

Бабушка всегда сердилась на неё за это. «Перестань сейчас же!» – говорила. Вот и Вася, наверное, рассердится. Пусть. Зорька нарочно повернулась к Васе лицом, а то ещё не увидит, и встретилась с хитрым Васиным взглядом.

– Ты сказки любишь? – неожиданно спросил он.

– Люблю, – печально сказала Зорька. – Кто же их не любит?

Она вытерла пальцы о платье и сложила руки на коленях.

– И я люблю! – Вася поскрёб пятернёй затылок, пригладил задумчиво чуб, прищурился.

 
Жил-был поп, толоконный лоб,
Пошёл поп по базару…
 

– Я знаю, – сказала Зорька. – Это про Балду. Мне мама, ещё когда я в детском саду была, читала.

– Вот как? – Вася удивился. – Ну, а эту?

Он приподнялся на локте и сказал скороговоркой:

 
Три сестрицы под окном
Пряли поздно вечерком.
Говорит одна сестрица…
 

– Кабы я была царица, – подхватила Зорька, уже весело поглядывая на вытянувшееся, огорчённое лицо Васи.

– И про репку знаешь? – недоверчиво спросил он.

– Знаю!

– И про… про… про… – Вася сокрушённо почесал за ухом и решительно стукнул кулаком по столику. – Нашёл! – свирепо хмуря брови, сказал он. – Голову даю на отсечение – не знаешь!

 
У старинушки три сына.
Старший умный был детина,
Средний сын и так и сяк…
 

– Младший вовсе был дурак, – ехидно пропела Зорька и прикусила нижнюю губу, сдерживая смех.

– Петро, – слабым голосом сказал Вася, – подкинь табачку на поправку здоровья, совсем уморила, окаянная девчонка.

– Вася! – потребовала Зорька. – Сказку! Ты же обещал сказку!

– Дело! Давай! Василий Петрович, загни сказку повеселее, – сказал Петро, баюкая больную руку.

Вася положил кисет с табаком на столик, откинулся на подушку и сложил руки на груди.

– Значит, сказку желаете? Так ты же, Зорька, все сказки на свете знаешь.

– Не все, не все, я про волшебное люблю.

– Ага! Так вам про что, как жила на свете баба-яга, гипсовая нога, или особенное?

– Давай особенное.

– Ну-с, так вот, – серьёзно и торжественно начал Вася, – ни далеко, ни близко, ни высоко, ни низко, ни в лесу на дереве, ни в посёлке, ни в деревне, а короче говоря, жил в одном из городов столичных Доберман Пинчер.

Хоть имя он носил не русское, не французское, не английское, не турецкое, а самое настоящее немецкое – ненавидел Доберман Пинчер фашистов лютой ненавистью. Необыкновенный это был…

Но Вася так и не успел досказать, кто же это был Доберман Пинчер… Поезд неожиданно дёрнулся, заскрежетал тормозами. Мимо окон поплыла и тут же застыла маленькая деревянная станция. Раненые заволновались, поднялся шум.

– Сестра, письма, письма отправьте!

По проходу бежала Люба.

Зорька испуганно оглянулась на Васю.

– Вася, – потерянно сказала она, надеясь, что хоть он заступится и ей позволят остаться, – Вася…

– Ну, ну, – сказал Вася грустно, – раз надо, значит, надо, помнишь уговор?

Он оторвал кусочек газеты, быстро написал что-то огрызком карандаша и сунул клочок Зорьке.

– Это моя полевая почта. Не знаю, куда меня завезут лечиться, но в свою часть я обязательно вернусь, поняла? И будь человеком, пожалуйста. Помни: так надо.

Что ж, раз надо, так надо. Зорька встала и пошла за Любой, крепко сжимая в руке клочок газеты с Васиным адресом.

Глава 10. Крем-брюле

Маря в спортивной майке и лыжных шароварах шагала по вагону вокруг печки, как на физкультурном параде, и колотила поварёшкой по кастрюле.

– А ну, подъём! Подъём! – выкрикивала она. – Вставайте, девоньки, сейчас стоянка начнётся, кипяточку наберём!

Никому вставать не хотелось. Утро ещё только заглянуло в маленькое оконце под потолком.

Да и зачем?

Ворчали: все леса проехали, одна степь крутом серая, потресканная. А ещё пески попадаются неровные. В таких песках колючки одни растут. Разве можно в таких местах жить? Куда же они всё едут и едут?

– Кипяточку наберём, чайком побалуемся! – нараспев выводила Маря.

– Опять сухарики жевать! – пробурчала Наташа. – Надоело!

Маря перестала стучать. Пригорюнилась.

– И то правда… А что делать, если продукты кончились?

– На станции требовать. Мы дети, нам всё лучшее положено давать!

Галка уселась на нарах, свесила ноги в рваных чулках.

– Точно! – хриплым со сна голосом сказала она. Откашлялась и добавила солидно: – Дети – цветы жизни.

– Тю на тебя! – Маря вся заколыхалась от смеха. Грохнула кастрюлю на печку. – Колючка ты нечёсаная, а не цветок. Парни сами себе рубахи стирают, а ты чулок зашить не можешь и ещё требуешь. Где ж тебе возьмут лучшее-то? Вот приедем на большую станцию, отоваримся. Опять вам суп сварю. Потерпите трошки.

– Сами так жрут в три горла, – сказала Наташа, – а тут…

– Ты шо брешешь?! – возмутилась Маря. – Кто сами? Николай Иванович ещё с гражданской желудком больные, тоже на сухарях сидят. Вера Ивановна еле ноги таскает. Совести у тебя нет, а ещё староста! – И, уперев руки в бока, крикнула требовательно: – А ну, давай поднимайся! Совсем разленились, бисовы дочки! Целыми днями сидят нечёсаные, немытые. Куда такое годится?!

Шагнула к нарам, схватила Наташу за руку, стянула на пол.

– Маря, ты что?! – Наташа трепыхалась в сильных Мариных руках, как рыба в садке.

– Ничо́го, ничо́го… – приговаривая, Маря подтащила Наташу к рукомойнику, ловко вымыла ей лицо, уши. Растёрла щёки полотенцем. На фарфоровом лице Наташи появился румянец. Чистый нос заблестел.

Маря, пыхтя, уселась на ящик, зажала Наташу коленями, чтоб не удрала. Вытащила из своих волос круглую щербатую гребёнку.

– Ишь как волосы свалялись!.. Лодырка ты, Наталья, бисова дочь. Не дам таким гарным волосикам пропасть!

Девочки с интересом смотрели, как Маря расправляется с Наташей, и хихикали.

– А ну цыть! – Маря пригрозила им гребёнкой. – Сейчас до вас доберусь! Всем воши повычёсываю!

Зорька достала из-под подушки огрызок сухаря, откусила половину.

– Даша, вставай!

Даша повернулась к Зорьке лицом, открыла глаза.

– Погрызи. Вкусно!

Даша равнодушно посмотрела на сухарь. Покачала головой.

– У меня под подушкой целых два… Возьми себе.

– А ты?

– Я спать хочу.

– Не спи, а то Маря тебя сейчас, как Наташку, умоет.

Зорька села, обхватила колени руками и засмеялась, глянув вниз. Наташка стояла возле печки и обстригала ногти на пальцах. Расчёсанные кудри лежали ровными волнами на острых треугольных лопатках. А возле рукомойника уже вертелась и взвизгивала от холодной воды и Мариных шлепков Галка.

Даша улыбнулась словам подружки, прозрачная кожа собралась возле тонких сухих губ морщинками.

– А ты насильно поешь, – сказала Зорька. – Ну, я тебя очень прошу, ну, будь человеком, пожалуйста. А то я сейчас Марю позову, она за Верой Ивановной к мальчишкам сбегает.

Даша испуганно подняла голову.

– Не надо… Ты же обещала никому не говорить. Я не хочу в больнице оставаться. Не скажешь?

– Ни за что! – сказала Зорька.

Четырёх девочек уже сдали по дороге в больницу.

Даша успокоенно легла. Натянула одеяло до подбородка. Поёжилась.

– Сначала жарко было, а теперь холодно, – виновато сказала она. – Молока так хочется… Мама мне всегда утром молока давала. Каждое утро…

– Подумаешь – утром, – сказала Зорька. – Вот скоро приедем в эвакуацию, там молока хоть залейся. Там всё, что хочешь, есть.

Даша оживилась.

– Правда? А когда приедем?

– Скоро… Завтра, наверное, а может, сегодня. Я тебе сразу целую бутылку молока принесу! Ты только пожуй сухарик. Откуси, закрой глаза и представь, как будто молоком запиваешь. Прямо как по правде получается!

Даша недоверчиво взяла сухарь, откусила, закрыла глаза и стала медленно жевать. Потом удивлённо взглянула на Зорьку.

– Правда… А как ты узнала?

– Сама догадалась! – гордо сказала Зорька. – А с чаем тоже хорошо. На остановке кипяток наберём, сладкий-сладкий чай сделаем, как до войны был.

* * *

– Быстрее, быстрее, девоньки, – торопила Маря, снимая с гвоздей на стене теплушки вёдра и чайники, – мальчишки вона уже где!

Поезд стоял на маленькой степной станции.

Зорька взяла чайник и спрыгнула на насыпь. Вдоль насыпи кое-где росли чахлые ромашки, а возле станции в палисаднике пышным осенним цветом распустились георгины.

«Наберу кипятку и потом целый букет Даше нарву. Вот обрадуется! Может, и болеть перестанет», – подумала Зорька и, размахивая чайником, понеслась к станции.

Возле белой каменной будки с чёрными буквами «КИПЯТОК» уже гремела посудой очередь. Конопатый Генька стоял третьим от крана, рядом с длинным крупноголовым мальчишкой-семиклассником. «Трубач, который играл перед отъездом на прощальной линейке», – узнала Зорька. Она подлетела к Геньке, растянула губы в приветливой улыбке.

– Генька, ты на меня очередь занял?

Трубач откинул голову назад, удивлённо прищурился. Из-под высокого лба, прикрытого свисающими русыми волосами, на Зорьку смотрели насмешливые серо-зелёные глаза.

– Ребята! Генькина невеста объявилась! – весело крикнул трубач.

У Геньки даже уши засветились, так покраснел.

– Чего лезешь?! – сквозь зубы зашипел он и оттолкнул Зорьку локтем.

– Невеста без теста, жених без пирога! – загоготала очередь.

Наташа и Галка стояли в самом конце, за мальчишками.

– Эй, Зорька, ты чего вперёд лезешь? – возмутилась Галка.

Зорька беспомощно озиралась. Что же делать? Они же не знают, что Даша больная, а сказать нельзя…

– Генька, мне надо скорее… мне ещё цветов надо, – умоляюще сказала Зорька, снова придвигаясь к Геньке.

– Принцесса какая, цветочки ей надо, а крем-брюле не надо? – веселился большеголовый.

Зорька не знала, что такое крем-брюле, и поэтому слова ехидного мальчишки показались ей ужасно обидными и несправедливыми.

– Уходи отсюда, – уже не требовал, а умолял её Генька, – уходи, ну, что тебе стоит?

Зорька глянула на него так, будто не она, а он пристал к ней.

– Трус! Дураковых слов испугался!

– Ух ты, какая умная нашлась?! – изумился большеголовый мальчишка.

– А ты… а ты… – Зорька подняла чайник, подпрыгнула и сильно стукнула мальчишку по его большой голове.

Мальчишка выпустил из рук ведро, схватился за голову. Лицо его перекосилось.

Девчонки испуганно взвизгнули.

– Сашка, дай ей, чего смотришь! – закричали мальчишки.

Саша опустил руки. Русые волосы на виске потемнели, слиплись. Зорька в ужасе отшвырнула чайник. На растопыренных пальцах Сашки размазалась кровь.

К ним подошла Вера Ивановна.

– Что случилось? – спросила она.

Зорька молча смотрела на Сашины пальцы и дрожала всё сильнее и сильнее.

Увидев кровь, Вера Ивановна побледнела.

– Боже мой, только этого ещё не хватало!

Наташа подбежала к воспитательнице. Затараторила, возмущённо тараща голубые чистые глаза:

– Это всё Зорька… Все стоят, как люди, а она полезла вперёд, как будто лучше других, а потом ка-ак стукнет чайником! Просто ужас какой-то!

Саша вытер пальцы о брюки, посмотрел на Зорьку. И неожиданно усмехнулся.

– Ничего подобного, Верванна, повернулся неловко – и вот… – Он притронулся пальцем к виску, поморщился. – Бывает… Сам виноват.

Наташа так и застыла с раскрытым ртом, полная негодования. Вера Ивановна нагнула Сашину голову к себе, внимательно осмотрела рану. Вздохнула облегчённо.

– Небольшая царапина. Обязательно смажь йодом.

Потом повернулась к застывшей Зорьке. Окинула её усталыми, воспалёнными глазами.

– Иди сейчас же в вагон, – ледяным голосом приказала она.

Зорька ссутулилась, покорно нагнула голову. Ноги не слушались. Будто вросли в землю.

– Ну!

– Вера Ивановна, она не виновата, – настойчиво сказал Саша.

– Ну что ты говоришь?! – опомнилась наконец Наташа.

– И чего ты, Наташка, лезешь? Без тебя не разберутся?! – зашумели ребята.

Наташа отступила, возмущённо передёрнув плечами.

– Прекратите шум! – крикнула Вера Ивановна. – Зорька, долго я буду ждать? Мне надоели твои фокусы! Безобразие! То отстанешь! То дерёшься… Почему другие девочки ведут себя примерно?

Зорька стояла вся красная, словно её обдали горячим паром. Уши и щёки горели от стыда. Лучше бы воспитательница ударила её, чем позорить вот так, перед всеми.

«Нарвала Даше цветов, называется, – тоскливо подумала она. – А всё из-за этого Сашки. Зачем полез? Крем-брюле противный!»

– Сейчас же извинись перед Сашей!

Обида с новой силой закружила Зорьке голову.

– Не буду! – закричала она. – Ни за что не буду!