Текст книги "Гиблая слобода"

Автор книги: Жан-Пьер Шаброль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

И даже не знаешь, окончательный ли это отказ или нет, потому что иногда они действительно писали.

Жако искал работу, искал каждый день. Он расходовал все новые книжечки билетов метро, изнашивал подметки. Прошел месяц. Жако был удивлен, что за целый месяц он так и не сумел найти работу. Все чаще стала закрадываться в голову мысль, что пройдет и второй месяц, и третий, а потом… а потом положение может и не измениться. К тому же число безработных все увеличивалось. У Жако появились новые привычки.

Он отбирал лучшие адреса, чтобы съездить по ним в тот же день. Выкраивал деньги на метро, чтобы поменьше изнашивалась обувь. Вставал с каждым днем все позже. Долго валялся по утрам в постели под одеялом. Иногда он шел на станцию и ждал, когда приедут те, кто работает, чтобы окунуться в другую атмосферу, в атмосферу труда. Жако видел, как страдают безработные, у которых нет семьи, от голода, холода и одиночества, а он страдал из‑за семьи. В каждом слове ему мерещился скрытый упрек, он чувствовал себя лишним ртом. Жако не любил оставаться один. Он присоединялся к ватагам молодых безработных, которые слоняются по улицам Парижа со своими мечтами, с накопившейся в душе злобой и донашивают воскресные костюмы, ставшие уже будничными.

Жако опустился.

Ничто не пристает к человеку сильнее, чем грязь безделья. Жако не испытывал больше той брезгливости, которую вызывали у него прежде порванные брюки или недостающая пуговица. Он изменился. На улице глаза его невольно останавливались на объявлениях о вербовке в армию, которые сулили в обмен на жизнь множество увлекательных приключений. Глядя на один из таких плакатов, безработный парень, с которым Жако познакомился в тот день, в порыве ярости заявил, что готов драться с кем угодно и против кого угодно, лишь бы «наполнить себе брюхо перед тем, как его проткнут». Жако тотчас же подумал о Морисе. О себе он не думал. Он еще чувствовал себя достаточно сильным. Пока.

Когда пришел врач, чтобы осмотреть Лулу, Жако пережил особенно тягостные минуты. Мать с волнением ждала приговора. Врач колебался: это, конечно, не ангина, возможно, начало кори, если только не сильная простуда, не воспаление легких и не какое‑нибудь эпидемическое заболевание… Он прописал капли, полоскание.

– Доктор, сколько я вам..?

– Тысячу франков.

Спускаясь по лестнице, врач дотронулся пальцем до стены.

– Здесь сыро, и это плохо отражается на здоровье детей. Нельзя ли перевести больного в другое место… У вас нет друзей?

– Друзья‑то есть, но живут они не лучше нашего…

Мать задержала врача у порога:

– Я хотела у вас спросить… Теперешняя болезнь мальчика – это не отравление окисью углерода?

– Успокойтесь, тут нет ничего общего.

* * Не

Шантелуб прошел мимо бистро мамаши Мани. Завернул за угол и остановился перед маленькой дверцей. Снял рукавицу, встал на цыпочки, просунул руку в щель между стеной и дверью и вытащил оттуда ключ. Открыл дверь, повернул выключатель и зажмурился от резкого света лампочки без абажура. Он положил на стол синюю форменную фуражку, расстегнул кожаную куртку и, казалось, собирался ее снять…

Потом закрыл дверь и, пофыркивая, стал растирать руки, так и не скинув куртки.

– Эх, если бы печку затопить!

Шантелуб медленно обвел взглядом помещение. Комната была узкая, тесная, как кухня. Вокруг стола стояли три стула с продавленными соломенными сиденьями и деревянная скамья. Если сесть на них, окажешься зажатым между столом и стеной. В одном углу были навалены груды непроданных газет. В другом стояла огромная жестяная банка из‑под варенья, вскрытая с помощью долота; в ней были высохший клей и кисть. На стене висели приколотые ржавыми кнопками фотографии, пожелтевшие вырезки из газет и карта велопробега по Франции трехгодичной давности. На самом видном месте – знамя.

Великолепное красное знамя.

Оно относилось к первым дням создания Союза молодежи. Полотнище было сшито из материи, которую, очевидно, откопали в глубине какого‑нибудь бабушкиного сундука. Ткань была плотная, тяжелая и вместе с тем мягкая, победоносного красного цвета, словно театральный занавес. Девушки тоже включились в работу. Они вышили золотом крупными буквами надпись: СОЮЗ РЕСПУБЛИКАНСКОЙ МОЛОДЕЖИ ФРАНЦИИ, расположив ее полукругом. Пришили к знамени алую бахрому. Парни занялись древком и наконечником. Достали две деревянные ручки от лопат и накрепко соединили их металлическим кольцом. Получилась тяжелая, но удобная рукоятка. Затем вырезали из листа железа толщиной в четыре миллиметра кусок, похожий по очертаниям на карту Франции, и припаяли его по пиренейской границе к другому кольцу, насаженному на конец палки. После того как все это было выкрашено в красный цвет, получился наконечник древка, вполне соответствующий честолюбивым требованиям молодежи.

Знамя прикрепили к стене двумя длинными плотничными гвоздями, загнув их в виде крюков, а тщательно расправленное полотнище пришпилили тремя кнопками.

Мелкими упругими шажками Шантелуб прошелся по узкому проходу между столом и стеной, стараясь дыханием отогреть руки. Затем опустился на стул, издавший при этом Бозглас удивления. Засунул руку во внутренний карман куртки и вытащил оттуда сложенную вдвое школьную тетрадь. Еще одно путешествие – и рука выудила где‑то близ сердца шариковую авторучку с изгрызанным концом. Потом Шантелуб вынул из бокового кармана газету, развернул ее на нужной странице и сложил вчетверо. Положив газету рядом с тетрадью, он взглянул на часы и со вздохом принялся за работу.

Предвечернюю тишину долины Иветты нарушал лишь грохот редких грузовиков, подпрыгивавших на неровной мостовой, весь домик мамаши Мани содрогался. Временами из бистро доносились громкие молодые голоса, но Шантелуб только пожимал плечами, не отрывая глаз от газеты.

Дверь со скрипом отворилась, и в комнату проникла струя ледяного воздуха. Нахмурив брови, Шантелуб буркнул:

– Привет, Ритон.

– Привет, Рене…

– Закрой же дверь, черт возьми!

Шантелуб положил руку на стол. Опершись на локоть и наклонив вперед голову, он внимательно смотрел на Ритона.

– А остальные?

– Мимиль и Октав сейчас придут.

– Выпивают?

– Да.

Шантелуб взглянул на часы.

– Уже половина десятого. Собрания у нас начинаются в девять. И они же первые будут жаловаться, что собрания затягиваются допоздна!

– Ничего не поделаешь… ведь им надо рано вставать на работу.

– А мне, по – твоему, не надо?

Ритон в смущении вытащил губную гармонику, поднес ее ко рту, потом опять положил в карман.

Они помолчали, рассеянно поглядывая по сторонам. Затем Шантелуб заявил:

– Я их не понимаю.

Он несколько раз с силой потер висок.

– Нет, я их определенно не понимаю.

– Я же говорю тебе, они здесь. Сейчас придут.

Шантелуб подпер подбородок сжатым кулаком.

– Я думаю о тех, кто не придет.

Опять последовало молчание, Ритон нарушил его:

– О, это вовсе не значит, что они против нас.

Вдруг он сильно закашлялся. Вытащил платок и прижал его к лицу.

Шантелуб встал:

– Черт возьми! Здесь можно замерзнуть!

Он засунул руки в карманы своей кожаной куртки, ссутулился и стал ходить взад и вперед по комнате.

– Возьмем, к примеру, Милу, Клода Берже и Рири У дона, не говоря уже о Тьене, Жюльене, Жозефе Хана и других…

– И Жако, – добавил Ритон.

Шантелуб остановился перед знаменем. Вытащил одну из кнопок и расправил складку. Материя выгорела, поэтому внутри она оказалась гораздо ярче. Шантелуб снова заложил складку, чтобы скрыть эту разницу, воткнул кнопку на прежнее место и опять поспешно засунул руки в карманы.

– Да, Жако. Вот если бы этого удалось привлечь, за ним потянулись бы и все остальные.

– Что за парень!.. – сказал Ритон с восхищенной улыбкой., Шантелуб повернулся к нему.

– Анархист, – важно объявил он.

– Смеешься, Рене.

Шантелуб повернулся к Ритону.

– М – да… вы все от него в восторге, потому что Жако – заводила, всегда готов драться и петь.

– Зато Жако не тряпка, не трус, – тихо проговорил Ритон.

– А что это дает, спрашивается? Бунт одиночки не выход из положения. Надо, черт возьми, решать стоящие перед нами проблемы! Жако заехал в морду мастеру. Ну и что же? Его выбросили на улицу. Остался теперь на бобах.

Ритон принялся перечислять:

– Милу тоже безработный, и Морис тоже. Мимиль ничего не может найти, потому что его скоро призовут на военную службу и никто не хочет брать парня на три – чегыре месяца. Жюльен до сих пор ничего не нашел. И все это длится месяцами…

– Надо организовать безработных.

– Это нелегко.

– Нелегко? А что, по – твоему, легко? И почему это нелегко?

Помолчав немного, Ритон сказал:

– Когда у ребят нет работы, они думают лишь об одном: надо найти ее во что бы то ни стало.

– Ну и что же? Если они объединятся, я считаю, это им лишь…

– И потом, видишь ли, Рене, надо понять ребят. Если они объединятся как безработные, то выйдет так, словно безработица для них – что‑то постоянное. А они не хотят мириться с этой мыслью.

Шантелуб опять с раздражением принялся расхаживать между столом и стеной. Вдруг он поднял кулаки и потряс ими у самого своего носа.

– Но черт вас всех подери! Должны же вы в конце концов понять! Мы все находимся в одинаковом положении. Нас всех гнетет существующий строй. Парни все это прекрасно знают или по крайней мере чувствуют. Опреде ленно. Когда ты им все это объясняешь, они не возражают, не говорят, что ты не прав, а только смотрят на тебя, словно и не видят, думают о чем‑то другом. Никак не удается их увлечь. Что их интересует, спрашивается?

Он разжал кулаки, сунул руки в карманы и остановился перед Ритоном.

– Вот если бы речь шла о том, чтобы потанцевать или подраться!..

Дверь распахнулась, в комнату ворвался порыв ледяного ветра.

– Скорей закрывайте дверь! – крикнул Ритон; он вытащил из кармана платок и надолго закашлялся.

Увидев входящих Мимиля и Октава, Шантелуб умолк и выразительно посмотрел на часы. Мимиль и Октав опустили глаза.

– Привет, Шантелуб.

– Привет, Рене.

Шантелуб не ответил им и, обратившись к Ритону, заметил:

– Вот полюбуйся на эту парочку: они всегда готовы ввязаться в драку, как последняя шпана. Стоит только Жако пустить в ход кулаки, они тут как тут. Жако всеми вами командует. И знаете, куда это вас приведет? Знаете?

Мимиль осторожно заметил:

– Знаешь, Рене, в общем Жако хороший малый.

– Факт, – подтвердил Октав.

– Скажи‑ка, Рене, – спросил, улыбаясь, Ритон, – а разве ты сам не полез в драку в прошлое воскресенье?

Шантелуб удивленно посмотрел на него.

– Ну, это совсем другое дело. Меня ударили.

Ритон рассмеялся.

– И ты вместо одного удара вернул два.

Шантелуб проворчал:

– Ну и что же? Я не христианин, чтобы подставлять другую щеку.

Парни засмеялись, но Шантелуб и тут нашел объяснение:

– К тому же там было трое парашютистов. Дело принимало политический оборот.

Ребята насмешливо смотрели на него. Октав проговорил как ни в чем не бывало:

– Да, но только ты бросился в драку прежде, чем парашютисты появились в зале.

Чтобы спасти положение, Шантелуб переменил разговор:

– В следующую субботу в Париже проводится массовая демонстрация против перевооружения Германии. Необходимо тщательно к ней подготовиться. Члены Союза молодежи не только сами обязаны в ней участвовать, но и добиться того, чтобы пришли все ребята, даже самые завзятые драчуны…

Лица у парней стали серьезными.

– Дело нелегкое, – вздохнул Мимиль.

– Придется оплатить ребятам проезд в Париж и обратно, они сидят без гроша, ведь многие не имеют работы, – заметил Ритон.

Шантелуб насмешливо улыбался. Остальные сосредоточенно рассматривали стол или собственные руки. В конце концов Октав спросил:

– Ты говоришь, демонстрация назначена на будущую субботу?

– Да.

– Видишь ли… в субботу Рей участвует в состязании в Зале празднеств.

– Так вот, оказывается, в чем дело! – торжествующе воскликнул Шантелуб.

Ритон опять закашлялся.

– Да ты никак помирать собрался? – пошутил Мимиль.

– Эка важность! Прогуляемся лишний разок на кладбище, – тем же тоном подхватил Октав.

Мимиль, понизив голос, добавил:

– Ты только посмотри на Ритона: такой холодище, а у него под пиджаком нет даже теплой фуфайки.

Ритон вытирал рот, словно не слыша замечания приятеля.

– Многие не переживут этой зимы, если так будет продолжаться, – заметил он. – Скажем, старики, которым не на что купить угля. Пожалуй, Союзу молодежи следовало бы что‑нибудь сделать…

– Мы не Армия спасения! – отрезал Шантелуб, но тут же спохватился: —Старики и неимущие должны объединиться и в организованном порядке обратиться к правительству и к муниципальному совету, чтобы добиться выдачи угля и другой помощи. Нам же нужно поддержать их выступления – организовать сбор подписей под петициями, посылку представительных делегаций к депутатам парламента. Вот что по – настоящему надо сделать. Мы против благо творительности, за пролетарскую солидарность. Вот какие мероприятия могут дать положительные результаты.

– Ясное дело, ты прав, – согласился Ритон, – но, может быть, нужно что‑то сделать не дожидаясь, немедленно. Что-нибудь… в духе солидарности.

Шантелуб взглянул на часы.

– Придется все же начать собрание. Тем хуже для Мориса и Виктора.

– Ну, Виктор… – и Мимиль пожал плечами.

– А Мориса, мне кажется, можно извинить, – сказал Ритон. – Он день – деньской бегает в поисках работы. Возвращается домой поздно, да еще помогает матери по хозяйству. Не сладко ему приходится с такой‑то семьей на руках.

– Тем более ему полезно было прийти на собрание, – решительно заявил Шантелуб.

– Надо его понять, Рене, – мягко заметил Ритон.

– Понять? Я его прекрасно понимаю. Ты что думаешь, я не работаю? Не возвращаюсь поздно домой? Только мной руководит одна мысль: надо как можно скорее изменить этот прогнивший мир, где мы все передохнем, если не будем бороться! Вот почему я не разрешаю себе ни минуты отдыха, веду активную работу в Гиблой слободе, на почтамте, подготовляю там с товарищами забастовку. А понимаете ли вы, что с почтовым ведомством шутки плохи… Понимаете ли вы, чем я рискую, если забастовка провалится?

Ребята сидели, опустив голову, им было неловко.

– Ладно. Давайте начнем собрание. Мимиль, хочешь председательствовать? – предложил Шантелуб. – Ритон будет у нас секретарем, согласен? Вот, Мимиль, возьми тетрадь и прочти протокол прошлого собрания. На этом листке я наметил порядок дня на сегодня.

* * *

Стоя на своем высоком постаменте, статуя святой Женевьевы без устали созерцает Сену.

– Можно подумать, что она собирается бросаться в воду, знаешь.

Милу и его спутник, у которого он в подручных, приехали на островок Сен – Луи.

– Знаешь, к кому мы сегодня идем, малыш?.. К Марио Мануэло!

– Нет, правда? К певцу? Вот здорово! Я видел все фильмы с его участием: «Авантюрист с Ямайки», «Любовник – вор», «Неизвестный из Самарканда», «Наполи – Наполя» – словом все. Он часто поет и по радио…

На звонок им открывает горничная в белом чепчике.

– Вам кого?

– Мы насчет центрального отопления. От фирмы «Боттон – Вердюкрё».

– Входите, вас ждут. Котел внизу, в кухне. Его как раз потушили.

Повар бросил на вошедших равнодушный взгляд поверх огромной медной кастрюли. Рабочий машинально похлопал рукой по котлу.

– У нас не греет радиатор в гостиной. Погодите минутку, я узнаю, можно ли туда войти.

Горничная тут же возвращается, улыбка еще не успела сбежать с лица.

– Пройдите за мной, пожалуйста.

Толстый, пушистый ковер заглушает шум шагов.

Гостиная имеет больше двадцати метров в длину и больше двенадцати в ширину. Перекрытие между седьмым и восьмым этажами разобрано, чердака нет. Над головой не потолок, только стеклянная крыша. Под ней натянут огромный полупрозрачный тент, который рассеивает свет и придает теплоту серому небу.

Вдоль наружной стены тянется обитая кожей скамейка с множеством подушек. У другой стены – монументальный камин резного дерева, где меж двух огромных поленьев, положенных на замысловатый колосник, весело потрескивает огонь. Гостиная разделена пополам тяжелой черной решеткой из кованого железа.

– Что это такое? – еле слышно спрашивает Милу у своего спутника. Оба вытягивают шею.

Одна из внутренних стен заменена стеклянной переборкой, и за ней плещется вода. А внутри этого огромного аквариума видны водоросли, ракушки, рыбы, большие и маленькие, длинные и короткие, с двурогими плавниками и с плавниками в виде парусов, бородатые рыбы из тропиков, с глазами на выкате, тонкие и гибкие рыбы, рыбы – пресмыкающиеся, рыбы всех цветов радуги – и все это движется, кишит за стеклом, а из глубины поднимаются с надоедливым бульканьем пузырьки воздуха, прочерчивая воду двумя пунктирами.

– Не греет вот этот радиатор.

Мастер снимает с плеча сумку.

– Погодите, я подстелю бумагу.

Горничная кладет перед радиатором несколько старых газет, рабочие усаживаются на них и достают инструменты.

Помогая товарищу, Милу украдкой оглядывается, осматривает обои, картины, низкий стол на массивных затейливых ножках, фигуры двух невольников из черного дерева в натуральную величину с факелами в руках…

– Знаешь, прямо глазам не верю.

– Дай‑ка мне ключ номер четырнадцать и помолчи.

– Послушайте…

Возвращается горничная и говорит вполголоса:

– Сюда сейчас придет хозяин. Только не вздумайте просить у него автограф, он этого не любит. Ведите себя так, словно его нет в комнате. Не шумите. Не обращайте на себя внимания.

Входит Марио Мануэло, облаченный в пятнистый халат, напоминающий шкуру ягуара. Он кажется гораздо старше, чем на экране, и волос на голове у него как будто меньше, на лице есть морщины, но кожа такая холеная, что она просто не похожа на кожу обыкновенных людей.

Марио Мануэло опускается в кресло и вздыхает. За его спиной стоит тощий верзила в лиловато – синем костюме в белую полоску и с галстуком бабочкой. Он держит под мышкой длинную записную книжку и перебирает пачку распечатанных писем. К каждому из них приколот соответствующий конверт.

– Концерт во дворце Шайо… – шепчет верзила.

– Нет времени.

Верзила делает пометку в углу одного письма и подсовывает его в самый низ, под остальные.

– Напишите любезное письмо. Тактичный отказ…

– Само собой разумеется, – шепчет верзила. Берет то же письмо, делает другую пометку и кладет обратно.

Милу весь превратился в слух. Он шепчет приятелю:

– Потеха! Он вовсе не так картавит, как в своих песенках.

Лакей, одетый во все темное, останавливается в трех шагах от Марио Мануэло. Он наклоняет голову и, устремив взгляд на носки своих лакированных ботинок, докладывает:

– Пришел парикмахер, мсье.

– Хорошо. Пусть войдет. Подстрижет меня здесь.

Лакей удаляется.

Парикмахер набрасывает на плечи знаменитости полотенце, обкладывает шею валиками из ваты.

' – Как всегда на три сантиметра, мсье Мануэло?

– Сбегай‑ка на кухню, малыш, и принеси таз, а то ковер намочим.

– Ты думаешь, меня не заругают?

Негромко звонит телефон.

– Начинается! – жалобным тоном говорит Марио Мануэло.

Секретарь подлетает к аппарату.

– Это мсье Колен Брюналь. Он желает поговорить с вами относительно Олимпии.

– Хорошо… передайте мне трубку! – и Мануэло протягивает свою длинную руку к белому аппарату, отделанному перламутром.

На кухне повар открывает лакированную дверцу стенного шкафа и вынимает оттуда бутылку бордо. Подмигнув Милу, предлагает:

– Ну как, выпьешь стаканчик?

* * *

Замок Камамбер наполнял особый, одному ему свойственный шум. Порода камня, из которого он был сложен, размеры и расположение комнат этого барского дома, пришедшего в запустение, – все придавало необычный резонанс знакомым звукам: стуку молотка Берлана, клепавшего чью-то чугунную печку, – зимой он чаще занимался починкой печей, чем велосипедов, – позвякиванию кастрюль мадам Хан, скрипу кофейной мельницы мадам Валевской, детским голосам, зубрившим таблицу умножения, крику младенца, которого не покормили вовремя. Возвращаясь с поденной работы, мадам Лампен по дороге набрала ведро воды в колодце. Она с трудом взбиралась по ступенькам гулкой лестницы, опираясь свободной рукой о колено.

Рене Шантелуб поднялся на третий этаж и постучал к Мартену. Прошло несколько секунд, словно за дверью ие решались ответить. Наконец, приглушенный голос спросил: «Кто здесь?» – «Шантелуб». Еще секунда нерешительности, затем щелкнул ключ в замке и дверь отворилась.

Шантелуб вздрогнул.

У фигуры, появившейся в освещенном проеме, не было головы.

– Входи, – послышался голос.

Когда дверь закрылась, голос продолжал:

– Извини меня, Рене, за этот маскарад, но у меня опять болячки на лице.

Раймон Мартен прижимал руками компрессы и повязки, покрывавшие его голову. На столе были приготовлены пузырьки с эфиром и спиртом, тюбики мази, бинты, тазик. Рядом с полотенцем, на котором были размещены все эти медикаменты, лежала брошюра, заложенная карандашом, и тетрадь. На газовой плите ворчал чайник.

– Садись, Рене.

Голос глухо звучал сквозь повязку, в которой были оставлены лишь две узкие щели для глаз и рта.

– Ну как, хороша моя косметическая маска? – продолжал голос. – Я принял героические меры, потому что завтра мне придется выступать на митинге по вопросу о водопроводе. Понимаешь, ведь нельзя же появиться на трибуне…

Он вылил часть кипятка в тазик для нового компресса, а остальное в кофейник. Затем снова поставил кипятить чайник: надо было помыть посуду.

– Раймон, я не знаю, что делать, – со вздохом проговорил Шантелуб.

Он рассказал о вчерашнем собрании, о трудностях, с которыми ежедневно сталкивался, стараясь как‑то оживить работу Союза молодежи, о грубостях, на которые то и дело нарывался, о поведении ребят.

– Не знаю, что и делать, Раймон, – повторил он в заключение.

– Выпей кофе.

Человек – призрак налил две чашки кофе.

– Так, значит, молодые люди не такие, какими тебе хотелось бы их видеть?

– Они озлоблены.

Среди бинтов и повязок вспыхнули две черные точки.

– «Озлоблены» – выражение реакционеров, Рене. Мы говорим «возмущены».

– Но как же быть? – повторил Шантелуб. Он‑то сам прекрасно понимает всю важность борьбы против перевооружения Германии, но ему никак не удается убедить в этом остальных, и если нужно будет выбирать между состязанием бокса в Зале празднеств и массовой демонстрацией, ребята ни минуты не станут колебаться – это ясно.

Какую же позицию должен занять он, Шантелуб, секретарь молодежной организации, сталкиваясь с такими настроениями, с такими фактами? В лучшем случае ему удастся притащить на демонстрацию одного или двух парней, уцепившись за полы их пиджаков, а в это время сотни других отправятся в Зал празднеств, чтобы полюбоваться на то, как мсье Рей и другой боксер – «не помню, как его зовут» – будут награждать друг друга тумаками.

– А тебе следовало бы знать, как зовут этого боксера, – перебил его голос Раймона.

Красноречие Шантелуба сразу иссякло.

– Да, тебе следовало бы это знать, знать не меньше других парней, о том, что их до такой степени увлекает.

Шантелуб ничего не понял. Он почесал у себя в затылке, и кожаный козырек фуражки сполз ему прямо на длинный нос. Ударом большого пальца он снова водворил фуражку на место.

По мнению Раймона Мартена, важнее самому находиться в гуще людей, чем являться к ним с готовыми формулами. Важнее сделать три шага со всеми, чем десять километров одному. Шантелубу хотелось, чтобы член компартии, активист, объяснил ему, как практически осуществить эти принципы в молодежной организации, но Мартен предоставлял ему полную свободу в деле «омоложения» опыта старших товарищей. Вот, кстати, завтрашний митинг в зале «Канкана»… Началось это в воскресенье утром, когда Мартен продавал «Юманите». У каждой двери его встречали жалобами на отсутствие водопровода, охали домашние хозяйки, тащившие полные ведра воды, впрочем, ему и самому все эго было хорошо известно. Тут Мартен засмеялся, прижимая обеими руками свои повязки. Он поставил этот вопрос на собрании ячейки, и было решено организовать сбор подписей под петицией. Петицию подписала вся Гиблая слобода. Делегация отправилась в Версаль, где была принята начальником канцелярии префекта.

– И знаешь, кто входил в эту делегацию? Мадам Гобар и мадам Удон.

– Но ведь они друг друга терпеть не могут!

Жан – Пьер Шаброль

113

– Да, они ссорились из‑за колодца. Вода оказалась единственным вопросом, по которому они могли договориться действовать сообща.

Завтра на митинге они будут сидеть рядом, и каждая станет ревниво следить, чтобы соперница не опередила ее, проявив больше рвения в борьбе. Приедет также генеральный советник, реакционер.

– Но как же с перевооружением Германии? – спросил Шантелуб. – Разве ты об этом не будешь говорить?

А ему и не придется. Другие скажут за него. В связи с вопросом о проведении водопровода в Гиблой слободе неизбежно встанет вопрос о кредитах, и разговор волей – неволей зайдет о военном бюджете, а там недалеко и до перевооружения Германии. Если генеральный советник попытается избежать столь щекотливой темы, его могут призвать к порядку те самые домашние хозяйки, которые то и дело кричат, чтобы их оставили в покое со всей этой политикой.

– Видишь ли, – настойчиво заговорил человек – привидение, – самое удивительное в этой замечательной истории с водопроводом то, что вся кутерьма затеяна женщинами и они всем заправляют.

– Женщинами! – воскликнул Шантелуб. – Да с ними еще труднее, чем с молодежью!

– Прежде чем пытаться изменить молодежь, Рене, надо принять ее такой, какова она есть.

Раймон Мартен говорил, положив локти на стол и прижимая ладони к забинтованным щекам, и голос его звучал глухо сквозь компрессы и повязки. Со сдержанной страстностью он излагал Шантелубу те идеи, ради которых еще не так давно рисковал жизнью. Если хочешь помочь людям, нельзя подходить к ним с видом превосходства. Прежде всего надо их любить. Он, Мартен, понятно, плохой советчик, сам часто не знает, как ему быть с Ритоном. Сын вышел не совсем такой, каким хотелось бы его видеть. Но Мартен старается понять его. Ему уже начинают нравиться музыкальные радиопередачи, и он не без удивления обнаруживает, что песня служит народу средством выражать свои чувства. А это сила, которой не стоит пренебрегать.

Он извинялся, что все валит в одну кучу: теоретические рассуждения – его слабое место, особенно если не удалось заранее подготовиться, изучить вопрос. Впрочем, от бесконечных дискуссий вряд ли бывает много проку. Важнее всего работа, борьба. Вот та почва, на которой мысль пускает корни, развивается, дает плоды. Попросту, как говорят между собой рабочие, он объяснял, что нет ни одного рецепта, который можно было бы применять механически, нет отмычки, открывающей все сердца. Если уж так необходимо сделать вывод, то, пожалуй, правильно будет сказать: главное – это действовать всем вместе.

– Но как же быть с боксом, Раймон?

Мартен по – прежнему не хотел давать никаких указаний. Шантелуб сам должен подумать. Он же секретарь Союза молодежи.

Они долго беседовали. Ночь постепенно окутала тишиной Замок Камамбер. Наконец Шантелуб проговорил, вставая:

– Замечательно все‑таки, что мы можем разговаривать с тобой прямо, откровенно, несмотря на разницу лет.

– Это благодаря партии, – откликнулся голос.

– Это так ново, – продолжал Шантелуб.

– Все ново, Рене. И все это благодаря партии.

Уже взявшись за ручку двери, Шантелуб растроганно улыбнулся. Он остановился в нерешительности, поискал глазами две черные точки среди повязок и сказал, поглаживая себя по животу:

– До чего же вкусное у тебя получилось кофе!

И вышел.

* * *

Зима зажала Гиблую слободу в ледяной кулак. И Гиблая слобода изворачивается, ежится, корчится, как кролик, которого поймали за уши.

Морис Лампен отворяет дверь мэрии, и его тотчас же обволакивает приятное тепло. Он вынимает руки из карманов, опускает воротник куртки, одергивает ее, поправляет галстук.

– Извините, мсье, к кому можно обратиться по вопросу о безработице?..

Служащие в белых или серых блузах поглощены работой: кто склонился над арифмометром, кто над бухгалтерской книгой. Все сидят с опущенной головой, словно совесть у них нечиста.

– Пройдите к генеральному секретарю, вон та дверь, в глубине…

Кто‑то уже ожидает здесь. Это мадам Леони, сгорбленная, чистенькая, улыбающаяся старушка.

Морис опускается на деревянную скамью, стоящую возле стены. Он вытягивает скрещенные ноги, зажимает руки между коленями, с наслаждением трется ушами о плечи. Здесь хорошо, тепло.

Генеральный секретарь появляется в приемной в сопровождении служащего муниципалитета. Замечая старушку, подходит к ней:

– Я и не знал, что вы здесь. Я сейчас же вас приму.

Вмешивается служащий:

– Она ждет уже около двух часов, господин генеральный секретарь. Говорит, что ей здесь хорошо.

– Послушайте, я выпишу вам ордер на уголь по линии Благотворительного комитета, – предлагает секретарь. Заметив, что старушка не расслышала его слов, он повторяет, повысив голос: —Я дам вам ордер!

Старушка трясет головой.

– Мне всегда так неприятно обращаться с какой‑нибудь просьбой, – говорит сна, – ведь я глуха, и людям приходится громко кричать.

Не зная, как быть, генеральный секретарь засовывает большой палец в жилетный карман и похлопывает ладонью себя по животу.

Оба должностных лица удаляются, качая головой.

Морис расхаживает по приемной. За его спиной открывается дверь. Морис оборачивается.

– Ах, это ты, Полэн, здравствуй. Давненько тебя не было видно. Как дела?

Полэн в деревянных башмаках, и от этого ноги кажутся огромными, словно принадлежат не ему. На парне тиковые панталоны линялого синего цвета, сплошь усеянные разноцветными заплатками, которые набегают друг на друга, как волны. Он утопает в тяжелой вельветовой куртке в широкий рубчик, которая доходит ему чуть не до колен. Рукава он завернул, чтобы удобнее было двигать руками.

– А как твои дела, Морис?

– Да ничего. Скажи лучше, как поживает твой брат Проспер? А Розетта?

– Розетта родила.

– Как, уже?

– Да, у нас девочка. Толстенькая такая. Ее назвали Катрин.

– Поздравляю, старина. Ты все‑таки мог бы сообщить нам об этом, ведь такое дело полагается вспрыснуть…

– Видишь ли… Работы у нас по горло. Да и неприятности всякие…

Они садятся рядом на скамью, кладут руки на колени и погружаются в созерцание собственных ног. По прошествии нескольких минут Полэн спрашивает:

– Ты пришел к генеральному секретарю?

– Да, чтобы зарегистрироваться как безработный. А ты?

– Видишь ли… поругались мы с Эсперандье. С тех пор как Розетта родила… она плохо чувствует себя, и потом, как же иначе, ведь надо присматривать за маленькой. Розетта уже не может так много работать, как прежде. А Эсперандье недоволен. Серчает. Бранится. Без конца подковыривает нас. Вчера мы поругались.

– Ты не должен ему потакать.

– Еще бы, теперь и подавно, ведь у меня Розетта и девочка. Вот я и пришел сюда, чтобы разузнать о своих правах.