Текст книги "Гиблая слобода"

Автор книги: Жан-Пьер Шаброль

Шантелуб прошептал:

– Все это исчезнет, все эти трущобы, рассадники туберкулеза, все будет уничтожено когда‑нибудь…

– Вечно ты говоришь: «Когда‑нибудь»… – проворчал тако.

* * *

Тьен величественно поворачивал руль, и автомобиль, словно испуганный конь, лягался при каждом повороте задними колесами.

Прохожие на тротуарах, даже те, которые очень спешили, останавливались и с изумлением взирали на допотопную колымагу, до отказа набитую свирепыми с виду парнями.

Машина направилась прямо в широкие больничные ворота. Прибежал сторож и встал на дороге, широко расставив руки. Тьен яростно нажал ногой на тормоз. Но «автокар» остановился, лишь проехав еще тридцать метров. Сторож быстро отскочил в сторону, затем бегом нагнал машину, вопя:

– Въезд закрыт!

– А' почему это? – вскипел Жако.

– Машинам въезд воспрещен, – задыхаясь, проговорил сторож и поправил на голове форменную фуражку летчика.

– А это что такое? – насмешливо спросил Жако, широким жестом указывая на вереницу машин: «203», «ведет», «аронд», малолитражек, – выстроившихся вдоль зеленой лужайки.

– Это машины врачей и тех, кто приехал навестить больных.

– Мы тоже приехали навестить больного, – рявкнул Жако.

Он оперся о плечо Тьена, показывая ему на свободное место между «арондой» и другой машиной, сиявшей своими хромированными деталями. Однако Тьен предпочел поставить автокар несколько поодаль, но все же на видном месте.

Ребята дружно высыпали из машины.

Ритон утопал в широкой белой кровати. На больничных харчах он как‑то совсем высох. При виде кульков с конфетами, бутылки бургундского, апельсинов, коробки сливочных сырков, появившихся перед ним на тумбочке, он вытаращил глаза.

– К чему это вы… зачем?

– Полно тебе! Заткнись!

Ребята с такой силой трясли его за руку, что чуть было не вывихнули ему плечо. Ритону не удавалось вставить ни единого словечка, друзья просто засыпали его новостями о Гиблой слободе.

– Мадам Вольпельер купила себе фонограф.

– У нас разворотили всю мостовую, посмотрел бы ты!

– Вода у нас будет. Да, водопровод проводят, дружище!

– А Клод участвует в следующее воскресенье в своем первом официальном матче как любитель…

Наконец все животрепещущие новости были выложены, и наступило неловкое молчание.

– Ты, как видно, себя лучше чувствуешь? – отважился спросить Морис.

– Гм… Хотел бы я, чтобы так говорили врачи.

Клод скептически посмотрел на больных, лежавших на соседних койках, и спросил у Ритона, не скучает ли он.

– Нет, я сочиняю песенки. Времени у меня достаточно.

Ребята придвинулись к нему поближе и в ожидании замолчали.

– Я начал писать песню… песню… мне кажется, сна получится, как надо.

Послышались восторженные возгласы.

– Это на смерть Милу…

Ребята сразу стали серьезными.

– Называется она «Мертвый сезон»…

Они удовлетворенно хмыкнули.

– Уже одно только название…

– Замечательно!

щ еки Ритона вспыхнули румянцем. Он приподнялся на подушке.

– Как будто на этот раз неплохо получилось.

Г ости приготовились слушать.

– Я еще не совсем кончил… – стал извиняться Ритон, – но даже начало, первый куплет, и второй, и припев тоже… мне кажется, на этот раз неплохо получилось.

– Валяй!

Ритон сел, поправил простыни и оперся на локти. Стал насвистывать песенку. Мелодия была легкая, быстрая, но грустная, хватающая за душу.

Больные с соседних кроватей и их посетители повернули головы. Ритон закончил мелодию под сурдинку, ребята слушали, склонившись к нему. Он поднял палец, требуя внимания, и запел:

 
Забавная прогулка:
На улице меньше нуля.
Пускай нам меньше двадцати,
Вдвоем на бал нам не идти…
 

Ритон посинел, сжал губы, тело его задергалось. Он сунул руку под подушку, вытащил оттуда тряпку, зарылся в нее лицом и надолго закашлялся. Кровать под ним подпрыгивала. Он нашел ощупью на тумбочке плевательницу, поднес ее ко рту, поднял крышку и плюнул. Поставил на место и вытер рот. Теперь щеки у него были красные, глаза полны слез. Он с виноватым видом посмотрел на друзей.

– Это пустяки… слушайте:

 
Забавная прогулка:
На улице меньше нуля.
Пускай нам меньше двадцати,
Вдвоем на бал нам не идти…
 

Хриплый звук вырвался у него из горла, он дернулся, снова зарылся лицом в огромную тряпку. Этому приступу, казалось, не будет конца.

Жако проговорил, взглянув на стенные часы:

– Послушай, Ритон, начало у тебя здорово вышло, но…

– Погоди, дальше говорится о телефонах, о телефонах, как нуга, о телефонах совсем белых, о телефонах, которым тепло…

Он с трудом подавил клокотавший в груди кашель, только спина у него задрожала.

– Послушай, тебе надо отдохнуть, – сказал Жако. – Ты споешь нам песенку в следующий раз.

Ребята возвращались домой грустные. Машина шла почти нормальным ходом.

Вдруг Морис объявил, словно только что вспомнил об этом:

– Я получил письмо от своего хозяина: работа в обувной мастерской возобновилась.

– Так, значит, ты вернешься на улицу Бельвиль?

– Да, но мне что‑то жалко расставаться со стройкой. Ничего не поделаешь, нужно.

– Скажи, – спросил Жако, – ты придешь на собрание во вторник вечером? На стройке будет вся наша молодежь и ребята из Шанклозона тоже…

– Еще бы, конечно, приду. Я буду ходить на все ваши собрания.

– Итак, ты возвращаешься к обуви, – сказал Мимиль. – Как видишь, все уладилось, ты снова нашел обувь по ноге.

– Ну и балда же этот Мимиль.

– М – да… – ответил Морис, – но у меня скоро брат вернется с военной службы. Теперь уж ему придется искать работу. Вечно одна и та же история…

– И вечно она повторяется.

Они проехали молча с добрый километр.

– Знаешь, Жако, – сказал Морис, – на это собрание надо бы затащить Шантелуба.

– Факт!

– А как ты это устроишь?

– Предоставь все мне. Есть безошибочное средство, вот увидишь…

* * *

– Иди сюда, Жако… Ты слышишь шум? Что это такое?

– Где, Лулу? Я ничего не слышу.

Они оба присели на корточки в своей спальне. Звук напоминал одновременно и щебетание, и шелест, и шуршание шелковой ткани.

Ребенок и юноша удивленно переглянулись.

– Это, верно, в подвале. Пойду посмотрю… – сказал Жако.

Он стал спускаться по лестнице, ловко удерживая на ногах шлепанцы. В кухне он увидел мать с проволочной мочалкой в руке.

– Ну как, Жако, хорошо спал?

– Да…а…а… – ответил Жако, сладко потягиваясь.

– Лулу спокойно^провел ночь?

Жако со вздохом уселся на предпоследней ступеньке лестницы. Вытащил левую ногу, поставил се на туфлю и с наслаждением принялся растирать пальцы.

– Он дрыхнул без задних ног.

Мать положила мочалку на раковину, скрестила руки на животе поверх фартука и подняла глаза к потолку.

– Он прямо ангелочек, когда спит спокойно.

– М – да… м – да… – любезно подтвердил Жако, принимаясь за другую ногу.

– Но что там ни говори, а Лулу надо как следует поправиться. Ведь он столько потерял в весе, пока болел…

– Аппетит у него неплохой…

– Что правда, то правда. Доктор говорит, что ему надо побольше есть мяса, это еще можно как‑то устроить, но он хочет, чтобы мы послали мальчика в горы, на высоту в тысячу метров. И что это за жизнь такая проклятущая! Доктор и не представляет себе…

– Да, он не представляет себе, – согласился Жако, вставая.

Уже с порога, он крикнул:

– Ты не могла бы отутюжить мой костюм, да и подновить его малость.

– Это не так легко. Он уже совсем износился.

В глубине садика Амбруаз перекапывал землю. Он заметил Жако и кивнул ему.

– Привет, – как‑то странно ответил юноша, помахав ему рукой.

Жако завернул за угол дома. Прямо под его спальней был темный чуланчик, служивший погребом, пол его приходился вровень с землей. Жако толкнул дверь, намного не доходившую доверху. И тут же отшатнулся, заслышав хлопанье крыльев; две ласточки пронеслись над его головой и с жалобными криками исчезли в саду.

Он вошел в чуланчик.

В углу, у самого потолка, прилепились к балке два заново свитых гнезда. Послышался шорох… третья ласточка пролетела под потолком и устремилась в открытую дверь.

Жако вышел. На пороге сидела кошка и пристальным, немигающим взглядом смотрела на гнезда.

Солнца не было. Но серое небо отливало приятной голубизной, погода стояла мягкая, хотя порой все же налетал холодный ветер. Жако снова потянулся и, подняв голову, обнаружил солнце, закрытое облаками.

– Тьфу ты пропасть! Выглянешь ты когда‑нибудь или нет?

На дорожке Амбруаз с лопатой на плече счищал комья земли, налипшие на его деревянные башмаки. Он подошел к Жако и, не глядя на него, спросил:

– Как дела?

– Ничего. А у тебя?

– Тоже.

Амбруаз засунул руку по самый локоть в карман своих плисовых штанов. Выудил оттуда пачку курительной бумаги. Оторвал листик, сложил, насыпал в него щепотку табака и протянул пачку Жако.

– Вот что я хотел тебе сказать… – начал юноша, свертывая сигарету, – я хотел тебе сказать, что в тот раз я был… словом… когда мы говорили о Бэбэ…

– Пустое!..

– Нет, нет! Я был немного груб с тобой. Вот я и хотел тебе сказать. Словом… такой уж у меня характер. Не стоит иногда обращать внимание на мои слова.

– Хватит об этом…

Жако провел языком по свернутой сигарете в одну сторону, потом в другую. И наконец отважился спросить:

– А Бэбэ? Словом, что ты о ней думаешь?

Закуривая, Амбруаз приставил лопату к своему бедру.

Потом снова сжал ее в руке, а другой рукой стал подбрасывать вверх мелкие камешки.

– Что там… не след… всегда… всегда… судить людей. Это жизнь… словом… люди, они ведь… неплохие, ежели присмотреться поближе…

– Ну, а Бэбэ, по – твоему?..

Амбруаз с маху всадил лопату в землю.

– Бэбэ хорошая девушка. – Он посмотрел на небо и прибавил: – Вот и весна наступает все‑таки.

Жако положил руку на плечо Амбруазу, тот повернулся к нему, но тотчас же смущенно опустил глаза.

– Амбруаз, знаешь…

Жако замолчал. Он вернулся в дом, надел поверх пижамы синие штаны от старого комбинезона – ему не хоте лось идти наверх переодеваться. Натянул через голову свитер, бросил шлепанцы под лестницу и зашнуровал ботинки.

– Пойду пройдусь немного. Погода как будто устанавливается.

В пролете лестницы появилась голова Лулу.

– Скажи, Жако, что это был за шум?

– Ласточки. Они вернулись в подвал в свои прошлогодние гнезда.

– Сейчас же ложись в постель! – крикнула мать. – И не смей разгуливать полуголый! Ты еще не совсем окреп.

Она возмущенно хлопнула себя по бедрам.

– И что это за мальчишка такой! Только почувствует себя немножечко лучше, и уж никак не удержишь его в постели.

В столовой Жако дотронулся до печки, затем прижал к ней ладонь.

– Ты не топила, мам?

– Нет, а зачем? Разве холодно?

– Ничуть… Здорово‑то как!

Засунув руки в карманы, он дважды обошел вокруг печки и ни с того ни с сего ударил в нее ногой.

Фургон мусорщиков трясся по мостовой, тяжко вздыхая и выпуская на каждом ухабе облака ныли. Фары были увиты гирляндами бумажных цветов, а на радиаторе болтался безрукий паяц, найденный в помойной яме. Мусорщики с засученными рукавами стояли на подножке и подшучивали над прохожими.

На ставнях квартиры Мунинов висело небольшое объявление, прикрепленное двумя кнопками: «Продается по случаю мотоцикл «теро», 350 куб. см. Обращаться сюда».

– Привет, Жако.

– Привет, Морис.

– Ты читал?

– Да.

– Мунины обанкротились… Надо им как‑то помочь.

– Да, ты прав, надо помочь.

Берлан ремонтировал обвалившийся угол своего дома: четыре камня и кучка известкового раствора лежали рядом на земле.

– Привет.

– Привет.

– Ты, я вижу, решил переменить профессию?

– Что поделаешь. Грузовик налетел на стену в ту ночь, когда была гололедица, помнишь?

– Еще бы!

У Вольпельеров распахнулось окно, словно под неудержимым напором музыки.

 
Уж этот проказник амур… ур… ур…
Хи – хи! Хи! Хи!
Его все любят чересчур… ур… ур…
Хи! Хи! Хи! Хи…
 

Мощный голос Марио Мануэло разносился над Гиблой слободой.

– Что это? Передача люксембургского радио?

Берлан положил лопатку и, выпрямившись, приготовился слушать.

– Да нет же, это Вольпельеры купили патефон с пластинками. Они себе ни в чем не отказывают.

Две роскошные машины вихрем пронеслись мимо, в каких‑нибудь десяти метрах за ними промчался автомобиль «203» с откинутым верхом. После «Проказника амура» без всякой паузы, не успев даже перевести дух, Мануэло исполнил «Красотку Лили»…

 
Ха – хи, красотка моя Лили,
Кончена жизнь совсем, да, да!
Всегда и везде лишь одна ты, Лили…
 

– Черт возьми, как это ей удалось так быстро сменить пластинку!

– Это же долгоиграющая пластинка. Говорю тебе, мадам Вольпельер ни в чем себе не отказывает. На одной такой пластинке восемь песен, и играет она полчаса подряд.

– Полчаса Мануэло? Да это же разврат…

– Подумай только, они в долгу, как в шелку. Ребята ходят оборванные. Каждый день являются кредиторы, стучат к ним в дверь и кричат на всю улицу, требуя денег, а она покупает пластинки по две тысячи франков за штуку. Сидит себе у окна и грезит наяву, мурлыкая песенки. А ребятишки целый день горланят дома всякие «тра – ля – ля». Что за люди…

Замок Камамбер был полон веселого гомона, как и полагается в воскресное утро, когда на улице десять градусов выше нуля. У открытых окон жильцы выбивали ковры, трясли простыни; выставленные на подоконник цветы, чижи и младенцы впитывали в себя солнечные лучи. Раймон Мартен спускался по лестнице с сумкой, набитой газетами. На каждой площадке, у каждого порога слышалось: «Здравствуй, Раймон», «Здравствуйте, мсье Мартен» – или же:

«Здравствуйте, Мартен», – в зависимости от того, кто говорил – приятель, женщина или политический противник.

Мартен встретил Шантелуба, и, здороваясь, они обменялись взглядами сообщников.

Перед гаражом Дюжардена был разворочен кусок мостовой длиной с целую грядку салата. Огромное объявление на щите гласило: «Внимание! Производятся работы. Тихий ход!» Одна из подставок щита стояла на тротуаре, и прохожие слегка опирались на нее, чтобы не потерять равновесия. Домашние хозяйки, шедшие на рынок, на площадь Мэрии, дотрагивались до щита почти с нежностью: ведь в Гиблой слободе проводили водопровод.

* * *

На улице Шантелубу повстречались Жаке), и Рири. У них был какой‑то насмешливый вид, очень ему не понравившийся.

– Привет, ребята. Все в порядке, Жако?

Рири широко зевнул и бросил насмешливо:

– Определенно.

Мимо прошла мадам Вольпельер с хозяйственной сумкой в руке; она рассеянно смотрела прямо перед собой и напевала:

 
Ха – хи, красотка моя Лили,
Траля – ля – ляля, ляляля, ля…
 

– Ну и чудила! – засмеялся? Како.

– Куда это вы направились вдвоем?

– К «Канкану», посмотреть на Клода. Он там тренируется. В следующее воскресенье у него матч с Кидом Масколо, три раунда по три.

– Пойдешь на матч? – лукаво спросил Жако.

– А как же! – не задумываясь ответил Шантелуб. И прибавил с ударением: – Определенно!

Он посмотрел им вслед. Парни громко разговаривали, поводили плечами, подталкивали друг друга локтями. Шантелуб думал о том, что никогда их как следует не понимал. Он замкнулся в мире своих идей, своих взглядов на жизнь, которые они не вполне разделяли. «Еще не разделяют, но это придет», – поправил он самого себя вполголоса. Он ругал их за легкомыслие. Судил их, как судья. А ребята вовсе не чувствовали себя виновными. Да они и не были виновны.

В чем это они могли быть виновны?

Только к вечеру Шантелуб вошел в помещение молодежной организации. Открыв дверь, он сразу почувствовал, что кто‑то побывал здесь и не все находится на своем месте. Он порылся в кипах газет, на столе, в груде листовок, посмотрел на скамейке, на стульях… Случайно бросил взгляд на стену и даже отшатнулся… Знамя исчезло. Контуры его четко вырисовывались на стене светлым пятном, обведенным серой каймой пыли.

– Да, мы не часто его выносили, – пробурчал секретарь молодежной организации. Он почесал у себя в затылке. – Вот негодяи! Стащили его у меня! Определенно…

Он вышел на улицу и бегом помчался домой. Вскочил на велосипед и яростно завертел педали. Передняя шина была плохо надута, и всякий раз, когда он с силой нажимал левую педаль, обод колеса царапал мостовую. Кругом стояла кромешная тьма, но он заметил, что не зажег фонарей, только когда выехал из Гиблой слободы. Надавил большим пальцем на кнопку и еще быстрее заработал ногами.

Он ехал, а ветер и усталость понемногу умеряли его гнев. Он по – прежнему бормотал что‑то в такт движению колес, но смысл его слов был уже иной. Вместо гневного: «Они ничего не уважают, даже знамени» – он просто ворчал: «Ну что за парни! Ничего не могут сделать по – людски. Взяли знамя, но как? Выкрали!» Он старался успокоить себя, думая о том, что ребята, если придется, будут петь под пулями, и вспомнил Гавроша. У Шантелуба была слабость обращаться по всякому поводу к историческим примерам.

Теперь он уже ехал медленно.

Неожиданно перед ним выросло здание Новостройки. Из окна дощатого барака падал свет на ярко – желтый кузов старенькой машины, стоявшей перед дверью.

Шантелуб спрыгнул с велосипеда, положил его на траву. Из барака доносились крики, смех.

Совсем рядом, прямо над его головой, послышался мягкий рокот.

Он посмотрел в небо и увидел три мигавших зеленых и красных огонька. Когда самолет пролетал над пятнадцатым этажом, Шантелуб заметил в свете его огней, что наверху законченного здания рабочие установили традиционный букет цветов. И не просто на крыше, а на самом конце шеста, воткнутого в самую высокую трубу.

– Как это они забрались туда? Настоящие обезьяны!..

В этот миг длинный сноп лучей маяка Орли пополз по небу. Он скользнул по пятнадцатому этажу, и только тогда Шантелуб различил флаг Союза молодежи, развевавшийся в небе над букетом.

Он сел на пороге барака. Подошел шелудивый пес и принялся обнюхивать ему ноги, но как только Шантелуб нерешительно попытался его погладить, пес не спеша, мелкой рысцой побежал прочь.

За спиной Шантелуба барак гудел от криков. Трудно было разобрать, о чем там говорилось, но среди гомона, песен и смеха он узнавал знакомые голоса, порой различал одно-два слова. Он услышал заикающуюся речь Клода, насмешливый голос Мимиля, а вслед за этим громкий взрыв смеха и пожал плечами. Затем раздался решительный голос Жако. Шантелуб прислушался. Смех умолк, в бараке мало – помалу водворилась тишина. Слова падали одно за другим, четкие, резкие.

Лицо Шантелуба осветилось улыбкой, он потянулся, зевнул. Кругом, в ночи, природа шла в наступление, покоряя его своими запахами, своими звуками. То был мощный запах новорожденной травы. И миллионы еле заметных шорохов предместья, и отдаленный плеск огромного людского моря – Парижа. И потом еще звуки, рождаемые самой природой, самой этой землей. Легкие потрескивания. Нежная зеленая кожица лопается и сразу раздвигается. Первый листок высовывает нос из своего воротничка. Еле ощутимое тепло окутывает грудь, и от его ласки хочется плакать… Вот еще!

Шантелуб встал, толкнул дверь и вошел.

* * *

На пригорке, вокруг кладбища, трава была сочная, до неприличия хорошо удобренная. За оградой лежали сотнями покойники.

И среди них – Милу, еще новичок. Для него все было кончено. Он уже не испытает больше ни одной из тех редких радостей, что так ревностно охраняются на манящей витрине жизни. Покончено со всеми радостями, в которых ему было отказано, и люди, ограбившие его, прекрасно знали, что это непоправимо. Для Милу – не этим приходилось мириться, – для Милу все было кончено. Наступит день, и то же самое случится с нами. Надо приучить себя к трезвой мысли, что когда‑нибудь придет смерть и после уже не будет ничего. Мрак. Как и до рождения. Все мы вернемся к исходной точке. Не будет больше ни воздуха, которым дышишь, ни жажды, ни голода, ни музыки, ни поездов. Все будет идти, как прежде, но уже без меня. Это великая истина, в ней мрак и пустота.

Значит, надо жить, чтобы наслаждаться музыкой, воспевать поезда, любить людей такими, какие они есть. Какие сни есть пока. Любить высшее благо – жизнь. Охранять ее, как только она появится, еще хрупкая, из небытия. Оберегать ее, укреплять, лелеять, стараться проникнуть в ее смысл. Помочь подняться из глубокого мрака десяткам, тысячам новых жизней, поддержать их, чтобы облегчить, умножить, продолжить собственную жизнь.

Жить полной жизнью. Ощущать все волшебство…

Камешек скатывается под откос за поворотом улицы Сороки – Воровки. Посреди дороги идет Бэбэ. Она останавливается совсем близко. Жако отделяется от стены, отрывается от всех этих мертвецов. Звезды осмелились усыпать только половину неба. Неясные огоньки мерцают среди могил, а может быть, это только обман чувств, игра воображения. Легкий, ласковый ветерок обостряет гнетущий душу страх. Страх, что пропустишь удачу, страх перед любовью, страх прозевать жизнь…

– Добрый вечер, Жако.

– Добрый…

На углу ограды прикреплена голубая дощечка. Здесь кончается улица Сороки – Воровки. Вдоль кладбища тянется «Бульвар Равенства».

– Знаешь, почему ее назвали улицей Сороки – Воровки?

– Н – нет.

Это случилось в давние времена с девушкой – служанкой. Ее обвинили в краже какой‑то драгоценности и осудили на смерть. А после того как служанку повесили, драгоценность нашли в дупле дерева, в гнезде сороки.

С шумом проносится парижский поезд 10.20, вереницы освещенных окон прорезывают темноту, словно шествие светлячков.

Жако подходит к Бэбэ. Дотрагивается до ее плеча и говорит шепотом:

– Завтра вечером я приду к твоей матери и заберу тебя к своим родителям…

– Жако, мне хотелось бы сказать тебе…

– Не надо, не стоит.

– Нет, надо сказать тебе все, раз и навсегда, чтобы уже больше никогда к этому не возвращаться.

Они делают вместе несколько шагов, перепрыгивают через канаву и останавливаются, прислонясь к ограде.

– Жако, знаешь, он был не такой уж плохой. Только из этого ничего не могло выйти… – Бэбэ запинается, затем поднимает голову. – Ты понимаешь… общество… – Она опять запинается и прибавляет: —Ты понимаешь… он был не из наших.

Жако обнимает ее. Она прижимается головой к его уху, и они долго стоят так, взводнованные, сдерживая дыхание.

– Жако, лучше все сразу сказать друг другу. Выскажи мне, что у тебя на сердце.

– Мне нечего сказать.

– Ты ведь знаешь, что я… словом… что со мной.

– Знаю, Бэбэ, и я беру тебя такой, какая ты есть. Не будем говорить об этом.

– Нет, Жако, я так перед тобой виновата…

– Ты ни в чем не виновата…

– Но…

– Такова жизнь, Бэбэ.

– Послушай, Жако…

– Послушай, Бэбэ, мое счастье в тебе, я в этом уверен. Не будем больше говорить об этой зиме.

Они стоят рядом, рука его осталась лежать на плече Бэбэ, и он чувствует, какой тяжелой стала эта рука, а девушке хочется, чтобы вся ее кровь прилила к плечу и поддержала доверчиво покоящуюся на нем тяжесть. Весенняя ночь доносит до них наполняющие ее звуки: позвякивание цепи колодца мадам Удон, чей‑то голос, зовущий детей, никак не желающих ложиться спать, вокализы мсье Вольпельера, музыку трех радиоприемников, соперничающих друг с другом, шум первых машин, отправляющихся на воскресенье за город… Обрывки всех этих звуков Гиблой слободы окружают Жако и Бэбэ, согревая их.

Девушка не могла изменить свою судьбу в одиночку, для этого надо было бы сперва изменить всю Гиблую слободу. Можно упаковать свои чемоданы и, спасаясь бегством, постараться все унести с собой. Но лучшее всегда оставляешь. «Лучшее в себе самом – это другие».

Хлопают ставни. Не вовремя зазвонил будильник, но ему тут же затыкают рот.

Самолет, направляющийся в Гвадалахару, а может, еще куда‑нибудь, поднимается над аэродромом Орли; луч света из его окон падает прямо на нос Бэбэ и Жако. С высоты многое видно, и его четыре мотора глухо рокочут:

«Бэбэ, прислушайся получше: цепь, что сейчас скрипит, – это цепь колодца, где ты берешь воду вечером, по окончании трудового дня; эти ставни – те самые, что ты захлопываешь каждый раз перед тем, как лечь спать; в этой музыке, передаваемой по радио, звучат твои былые, твои сегодняшние мечты. Эта мать, зовущая детей, ты сама через десять лет, и эти дети твои…»

– Жако!

Ее взгляды тянутся к нему, и ее полуоткрытый рот, и ее губы, сжатые и вместе с тем раскрытые, как руки странника, опустившегося на колени перед источником.

«Да нет же, Бэбэ, эта цепь не от твоего колодца. Вода теперь течет по трубам, и радио уже вышло из моды. Мысли и чувства меняются. Пройдет зима, но ничто не повторится, ничто не останется прежним…»

Четырехмоторный самолет стыдливо понижает голос, устремляясь к горизонту, и его слова замирают в отдалении.

Жако обнимает ее все крепче. И, обняв, он ведет ее от бистро мамаши Мани к Замку Камамбер; он прижимает ее к себе на танцах в субботу вечером и перед первым поездом в понедельник утром, он окружает ее своим присутствием в долгую зимнюю пору и в воскресные дни. И Бэбэ кажется: все, что она видит, все, что слышит, прошло сперва через глаза и уши Жако. Она чувствует его совсем близко, рядом, она чувствует его в себе: он нищета и великодушие, он гордость и гнев Гиблой слободы.

Тогда она кладет руку на затылок юноши, ласково проводит по голове, гладит, хватает за волосы так, чтобы сделать ему больно, и притягивает его рот к своему.

Их зубы сталкиваются, как два переполненных кубка.

* * *

Она опять, в последний раз, опустила голову.

– Когда он… словом… через несколько месяцев… когда он появится, когда он будет здесь… надо… словом… его любить…

Жако взял ее руки своими длинными пальцами и с силой сжал в том месте, где бьется пульс. Голос его дрожал:

– Уж это… я сумею… клянусь тебе…

Потом он сорвал листок плюща, положил в рот и разжевал. Вкус был терпкий, неприятный, но это было нужно, чтобы почувствовать, как все хорошо, чтобы поверить во все это счастье.

* * *

Вот «поэма», которую Ритон сочинил однажды для своих друзей:

БАЛЛАДА ГИБЛОЙ СЛОБОДЫ

 
Ищи везде, обшарь весь свет,
В любой толпе, в любой среде
Подобных голодранцев нет,
Как в нашей гиблой слободе.
Они сюда сошлись поврозь,
Но вместе лупят кулаком.
Чтоб с ними спорить не пришлось,
Не будь столетним стариком.
Их коркой хлеба не купить
И сказкой не сманить пустой.
Умеют дружбой дорожить,
Делиться тайною мечтой.
Они живут в гнилой норе,
Им справедливый гнев знаком,
Они мечтают о добре…
Не будь столетним стариком.
Им каждый день нужна жратва,
Ведь зубы их острей штыка,
У них законные права
На мяса кус из котелка.
Тут нищета на все лады,
Тут смесь бациллы с бедняком…
Беги от Гиблой слободы.
Не будь столетним стариком.
Господь богатых, слободой
Ты осужден и поделом, —
Не должен мир наш быть игрой.
Не будь столетним стариком.