Текст книги "Китабу о животных"
Автор книги: Жан-Пьер Алле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
Усевшись в пикап, мы протряслись два часа по каменистой саванне и добрались до находящейся к востоку от озера Натрон территории близ границ Кении и Танганьики маньята – пятнадцати хижин с огромным краалем для скота, окруженных терновником.
В деревне, как я обнаружил позднее, жили женщины с детьми и много юных девушек для услаждения воинов. Еще там находились гости – взрослые мужчины. Но всех затмевали мураны, то есть сами воины. Они были разного возраста, от шестнадцати до тридцати лет, и ростом около шести футов. От кончиков завязанных в хвост волос до пяток они были покрыты овечьим жиром цвета красной охры. У каждого имелось длинное копье. На меня они смотрели с поразительным высокомерием и были похожи на американских индейцев больше, чем какие-либо другие африканцы.
Я пришел в восторг при мысли о том, что стану членом столь величественной мужской компании, но Масака отказался переводить воинам, не говорящим на суахили, текст о моих «пумбаву» намерениях, и я малость сник, а потом вообще опешил, когда он выпросил мне дозволение остаться в маньята на правах кандидата в придворные шуты, а не товарища по оружию, доложив муранам, что я «странный» и смотреть на меня будет страшно весело.
В этот день я с тоской наблюдал, как воины масаи тренировались в битвах на мечах и в метании копий, а старые женщины мазали хижины свежим коровьим навозом – имодиок. На обед я выпил пинту жирного молока, а на завтрак следующим утром пинту свежей крови. Я опрокинул ее в глотку так, словно мне не привыкать, и воины посмотрели на меня с большим удивлением.
Я заставил Масаку все им рассказать. Он повиновался, но с неохотой. Воины стали хохотать. А один, очень высокий, с животом, сплошь покрытым шрамами, что-то сказал, и они еще громче захохотали. Масака объяснил мне со смущенным, но-я-же-тебе-говорил, выражением лица: «Высокого зовут Коноко. Он сказал: «Тебе лучше зарядить свое ружье. Белый человек только так убивает льва». Остальные мураны верят ему. Он – единственный в этой маньята, кто сражался со львом. Другие пытались, но погибли. Но олнгатуни, лев, не победил Коноко, он только вырвал немного кишок из него, и Коноко убил его копьем. Мы затолкали кишки ему обратно в живот, замазали дырку овечьим жиром и зашили воловьими жилами. Потом он встал и пошел домой».
Услышав этот отчет, я начал беспокоиться. Но упрямо ответил: «Скажи ему, что у меня нет ружья и что я буду биться копьем, как он, и не уйду до конца сражения».
Коноко ответил: «Ты молод и очень высок. Ты выглядишь сильным и говоришь сильно. Но ты не масаи». И к моему изумлению, предложил потренировать меня. Но вскоре я понял, что таким образом он хотел доказать и себе, и другим воинам, что я всего лишь белый человек, «который сильно говорит».
Для моего будущего поединка со львом Коноко подарил мне три предмета вооружения масаев: щит элонго, сделанный из буйволовой шкуры, натянутой на деревянную раму и расписанной яркими племенными знаками, короткий меч оламм, который носят на правом боку, и копье арем, с тонким, гибким, в три фута длиной лезвием, из плохо закаленного железа. Мы с моим новым копьем оказались одного роста, и Коноко предложил мне новое имя – Арем.
За три недели я метнул тяжелое железное копье две тысячи раз, держа в левой руке щит, весом в двадцать фунтов. Мишенью служил пучок сухой травы, привязанный к концу шестифутовой деревянной палки, которую Коноко держал на расстоянии восьми футов и наклонял ее в сторону, а потом отпускал. Масака сидел рядом на корточках, читал лекции по стратегии и тактике и вел счет моих псевдобоев.
Если я копьем задевал край пучка, это означало, что Симба ранен и, соответственно, настолько разъярен, что смерть мне гарантирована немедленно. Если я попадал в палку и мягкое копье сгибалось – значит, Симба убивает меня в тот момент, когда я пытаюсь вытащить копье и выпрямить его. И только когда я одним махом срезал траву у основания палки, Масака возвещал, что я попал Симбе прямо в сердце. При этом он неизменно добавлял: «Но, прежде чем умереть, он убил тебя».
Ни мои слова, ни мои действия – ничто не могло поколебать мнение Масаки: меня ждет смерть, и точка. Мало того, за день до дуэли Симбы с Аремом он говорил только об одном: какие роскошные похороны устроят масаи, но не Симбе, а Арему.
«Мы не позволим льву съесть тебя, – мрачно сообщил он мне, – пока не проведем необходимую церемонию. На время мы прогоним его и даже убьем, если он не захочет уходить. Потом мы положим тебя на левый бок, согнув тебе ноги, головой к северу, а лицом к востоку. Твою левую руку мы подложим тебе под голову, как подушку, а правую руку положим на грудь, на сердце. Мы в последний раз поглядим на тебя и колонной пойдем обратно в маньята, распевая печальные песни о твоем бесстрашии. И скоро все масаи будут знать замечательную историю об Ареме, первом белом человеке, сразившемся со львом! И в память о тебе мы не будем есть ни мяса, ни молока целых три дня. Мы будем только пить кровь в честь нашего мертвого друга воина».
«Масака, – возразил я, – я еще не умер».
«Ты умрешь», – трагически объявил он.
Утром в день поединка сопровождающие меня воины перевязали свои рубахи-туники на запястьях и намазались свежим красным овечьим жиром. Коноко печально натянул на голову оловуару – великолепный головной убор из гривы побежденного им льва, а другие три воина надели свои оловуару. Каждый из них первым бросил копье во время совместной охоты и тем самым завоевал право на гриву. На остальных головах торчали страусиные перья, которые, свешиваясь, обрамляли лица наподобие курчавой черной гривы. Я остался с непокрытой головой и надел помятые шорты цвета хаки и рубашку.
Мы покинули маньята шеренгой. Впереди шел Коноко, за ним я, за мной плелся Масака, а следом длинной вереницей маршировали еще семнадцать человек. Кажется, мы протопали четыре-пять часов, миновав стада зебр, гну и газелей Томпсона. Наконец заметили вдали двух сносных размеров львов, валявшихся у колючего кустарника.
Мы рванули вперед с намерением окружить парочку холостяков кольцом. Как только мы оказались от них в трехстах футах, львы начали отступление. Мы последовали за ними – они опять отошли. Действия их явно не были похожи на манеру поведения бесстрашных, самоуверенных львов национальных парков Конго, Уганды и Кении, где они чувствуют себя в полной безопасности. Эти же звери прекрасно знали масаев и боялись их.
Еще несколько часов мы преследовали львов, пытаясь взять в кольцо то одного, то другого. На закате мы сдались и устроились на ночлег, вырубив мечами себе местечко среди колючего кустарника. Стараясь не отставать от масаев, физическая выносливость которых не сравнима ни с чьей иной, я безумно устал, но спал плохо.
На рассвете Коноко выслал на разведку два отряда. Через два часа один отряд вернулся в сильном возбуждении. Они обнаружили группу львов – трех одиночек, прятавшихся в густом кустарнике. Два льва были молодыми, но один – взрослый, с красивой гривой. «Нам сильно везет, – сообщил Масака. – Если бы у большого вместо друзей были жены, нам бы не удалось прогнать львиц. Если напасть на львицу, лев удерет, но она всегда остается, чтобы защитить его».
Когда вернулся второй отряд, мы ускоренным маршем двинулись к укрытию львов и через час добрались до места назначения. Коноко приказал десяти воинам обыскать кустарник, остальные остались ждать, выставив перед собой щиты, чтобы перегородить львам путь, ежели они бросятся наутек. И почти в ту же минуту из кустарника выскочили три представителя кошачьего племени. Двум удалось вырваться на свободу, а третий оказался в окружении тел и щитов. Он стоял почти в центре, молодой лев без гривы, весом не достигший и 250 фунтов. Он нервно водил головой по сторонам.
Коноко указал на него копьем: «Тара!» («Убей его!»)
Я заколебался. Предположим, что я накинусь на это животное и одержу победу. И что скажут масаи? «Ну, лев-то был такой маленький…» Я указал копьем на 400-фунтового льва, который остановился в ста ярдах от нас. «Киток!» – ответил я. («Большого!»)
Коноко сердито уставился на меня. Будучи скептиком по натуре, он наверняка считал, что я пытаюсь оттянуть неотвратимое, но повелительно крикнул, и наш круг разбился на две колонны. Маленький лев рванул от нас прочь по саванне, а мы начали преследование большого. Гонялись мы за ним около часа. Наконец, очень раздраженный, он уселся передохнуть в тени кассии, и нам удалось окружить его. Увидев, что попал в ловушку, огромный лев вскочил, яростно зарычал и приготовился к атаке на круг. В ответ девятнадцать масаев заорали на него как апачи.
Лев отпрянул, явно перепугавшись. Медленно поворачивая голову, он искал брешь в кольце вопящих воинов и нервно топтался у кассии. А круг все сжимался и сжимался, и вот девятнадцать человек стоят в двух или трех футах от него, образуя идеальную арену тридцати пяти футов в диаметре.
Я понимал, что, как только войду в круг, лев настигнет меня в два прыжка. Смахнув пот, заливавший глаза, и вытерев влажные руки о рубашку, я минуту понаблюдал за ним. Затем с щитом из буйволовой шкуры в левой руке и с копьем в правой я выпрыгнул на арену. «Симба! – крикнул я. – Симба, иди ко мне!»
В десяти футах от меня лев стал метаться из стороны в сторону. Масаи медленно выставили копья, а я ждал нападения зверя. Но он нападать не желал. Я сделал шаг вперед и снова заорал. Он мгновенно отпрыгнул назад. Этим прыжком, в двадцать футов длиной, лев сбил моего друга Масаку с ног, будто кеглю. А сам стрелой бросился по саванне. От страха меня мутило, но Масака встал, неистово размахивая щитом. Львиные когти сильно поцарапали расписанную шкуру буйвола, но шкура Масаки осталась цела.
Двумя шеренгами мы двинулись вслед за большим львом. Но он уже стал гораздо осмотрительнее, и нам потребовалось два часа, чтобы найти его. И снова вокруг него сомкнулся круг, и снова масаи закричали от возбуждения. Я опять выпрыгнул на арену, вызывая льва на бой. Он отступил, пытаясь вырваться сквозь противоположную сторону кольца. Масаи угрожающе замахали щитами и стали хором оскорблять его. Он шарахнулся назад, с тревогой оглядываясь по сторонам. Находился он в двадцати пяти футах от меня и драться со мной совсем не желал.
Совершенно измотанный от сильного напряжения, я выжидал. Рубашка и шорты были мокрыми от пота, дыхание вырывалось из горла с хрипами, сердце колотилось о ребра. Выставив копье, как это делали масаи, я слегка потряс им, но лев по-прежнему отказывался принимать мой вызов. Перебросив копье в левую руку, я поднял камень и швырнул его льву в голову. Камень подбил ему левый глаз. Это подействовало. Симба заворчал, повернулся ко мне и двинулся вперед.
В десяти футах он остановился, уставившись на меня озадаченным, но злющим взглядом. Мне вдруг стало жалко золотого красавца, которого я собрался уничтожить. Потом я левой ногой сделал шаг вперед и присел, не переставая держать копье наизготове. Его задние лапы дрогнули, хвост задрожал. Воины замолчали, и наступила полная тишина.
Он прыгнул на меня, как кот на мышь. Найдя взглядом нужное место на его теле, я швырнул туда копье. А когда Симба с копьем встретились в воздухе, я отскочил в сторону. Львиный прыжок продолжался. Тяжелое копье уперлось в землю и от удара очень глубоко вонзилось ему прямо в сердце.
Лев перекатился, рыча от боли и гнева, а потом пополз ко мне. Я отступил и вытащил меч. Лев ударился о него – когти чиркнули по металлу. Покачивающееся копье торчало из его большого сердца. Почти тридцать футов он ковылял за мной, круг воинов двигался вместе с нами. Затем он упал, голова окоченела, язык вывалился наружу, глаза потускнели, и Симба умер.
Масаи от радости устроили безумную оргию. Они визжали, пели и подпрыгивали вверх, словно выпущенные из катапульты. Двоих затрясло, и пена выступила у них на губах – это начался страшный истерический припадок, который масаи называют апуш. Один из них залаял, как собака, по его подбородку потекла слюна. Окончилось все тем, что они оба повалились на землю в ступоре. А я стоял рядом с мертвым львом и смотрел. И тогда Коноко, уже без скептицизма, подошел ко мне, широко и радостно улыбаясь, и крепко обнял меня. «Ирапол-Маасни», – произнес мой новый брат. («Ты – масаи»).
В «Китабу о Конго» я подробно описал долгое празднование у львиного трупа, триумфальное шествие домой, во время которого мы всю дорогу пели, хохотали и кричали; поразительную встречу, которую мне устроили по возвращении в маньята, – на меня обрушились девять горлянок с молоком: песни и танцы; и награду, которую выдали Арему, воину масаю, две девушки… Но все это не имеет отношения к Симбе.
Симба лежал мертвый в саванне, где-то к востоку от озера Натрон. С ним остались два масая; они вырезали ему сердце, которое предстояло съесть воинам, выражая, согласно обычаю, удовольствие; они отрезали ему массивные когти, чтобы раздать их членам моего эскорта; они сняли с него шкуру, гриву и все остальное, чтобы преподнести их мне.
А то, что осталось от Симбы, ждало стервятников и гиен. Что еще остается мертвым львам?
МБОГО
Бдительный воин
В своей книге «В ослепительной Африке» Карл Экли писал:
«В отличие от льва, который, сбив жертву с ног или ранив ее, этим и ограничивается, буйвол, преследуя человека, обязательно догонит его и не успокоится до тех пор, пока жертва не расстанется с жизнью.
Один охотник рассказал мне происшедшую с ним историю, в которой буйвол страшно проявил свой нрав. Охотник с товарищем ранили буйвола и двинулись следом за ним в густые заросли. Буйвол же притаился и совершенно неожиданно бросился на них. Они даже выстрелить не успели. Сбив охотника с ног, буйвол ринулся вслед за его товарищем. Первому удалось забраться на дерево, но оружие он потерял. К тому времени друг его был уже мертв. Однако буйволу этого было мало. Два часа он топтал труп ногами и подбрасывал его кверху, а раненый человек на дереве мог лишь беспомощно на это глядеть. Буйвол ушел только тогда, когда останки погибшего были сровнены с землей. Более мстительного зверя в Африке нет».
Если Карл Экли, известный зоолог, борец за охрану природы и один из основателей Национального парка Конго, называет какое-либо животное мстительным, то что в таком случае остается думать обыкновенным людям?
Профессиональные охотники, как правило, соглашаются с мнением, что южноафриканский буйвол – Мбого на языке суахили – самое опасное животное в Африке и убийца номер один Большой Пятерки, этой бесславной корпорации убийц. А чтобы доказать это утверждение, они заявляют, что буйвол нападает без всяких на то причин – когда его только выслеживают; что он мстительный – если его ранить, он рогами и копытами бьет неудачливого врага до тех пор, пока тот не превращается в месиво цвета кукурузной муки.
Охотники-любители, как попугаи, твердят то же самое, а сами хвастаются друг перед другом впечатляющими трофеями, которые на самом деле достались им от Белого Охотника, застрелившего буйвола после того, как клиент, охваченный паникой, случайно ранил животное, а то и вовсе промахнулся по такой огромной мишени. Временами они столь страстно мечтают убедить всех, что одержали победу над Номером Один, что даже не делают вид, будто охотятся. В книге «Убийцы в Африке» Александр Лэйк сообщает:
«Ежели вам требуются большие деньги, добудьте себе голову буйвола с рогами в пятьдесят семь или более дюймов в размахе. В барах Найроби и Йоханнесбурга околачивается куча липовых спортсменов, которые за буйволиные рога готовы тут же отвалить тысячу долларов. Как я слышал, рекордными по цене оказались рога в пятьдесят шесть с половиной дюймов в размахе. Эти состоятельные, убивающие время в барах спортсмены согласны отдать все, лишь бы доказать, что они – великие охотники».
Люди, ослепленные блеском охотничьих басен и введенные ими в заблуждение, совершенно не сомневаются в дурном нраве Мбого и отчего-то почти всегда называют этого хитрого якобы убийцу «водяным буйволом», путая его с индийским добродушным, дружелюбным животным, одомашненным. Водяные буйволы, обитающие в Африке, были привезены из Индии в долину Нила, где они тянут плуг и работают при ирригационном орошении. Но людей нельзя винить в этой ошибке, потому что кино, вкупе с телевидением, и в фильмах, и в рекламе, и в благотворительных акциях постоянно называет это животное неверно. Даже в лучших изданиях повторяется то же самое. Возьмем, к примеру, широко распространенную брошюру «Хатари»[5]5
«Хатари»– «Опасность» (суахили).
[Закрыть].
Там напечатана фотография красивого южноафриканского буйвола, под которой следует до боли знакомая надпись: «Водяной буйвол – одно из самых опасных животных в Африке…»
Благодаря охотничьим и голливудским байкам характер и привычки Мбого настолько извращены, что современным языком теперь больше походит на животное, которое Аль Капоне сделал эмблемой резни и убийств. «А на каких животных охотится водяной буйвол?» – спросили меня как-то во время лекций, которые я читал в Калифорнии и Новой Англии. И поинтересовались привычками «африканского буйвола-людоеда». Похоже, что задуренные любопытные даже не задумываются над тем, чего ради превращаться в плотоядного хищника и людоеда животному, которое является родственником обычной коровы.
Домашний скот, быки, водяные буйволы, яки, бизоны, антилопы различных видов, даже овцы и козы – все они являются представителями одного огромного семейства Bovidae, или полорогих жвачных животных. Они пасутся и едят траву, жуя челюстями, у которых взамен резцов и клыков имеется роговая подушечка. Переваривается их вегетарианский обед в сложном четырехкамерном желудке. Когда они тупо жуют свою жвачку, вид у них совершенно постный. Однако, исключительно ради защиты, природа снабдила их парой рогов, представляющих собой костные стержни, которые медленно, но верно растут из лобной кости черепа. За некоторым исключением, рога развиваются и у мужских, и у женских особей. У быка рога обычно крупнее и длиннее, а у южноафриканского буйвола они еще и образуют у основания массивный выступ, наподобие шлема, от которого мягкая пуля может и отскочить.
Мбого пришлось стать «суперкоровой», если он позволит мне так себя называть, потому что с его подвидом обходятся совсем не так, как с его сородичами. Охраняемый человеком домашний скот разводится для получения мяса и молока, и, как и все домашние животные, коровы и быки послушны и простодушны по сравнению с представителями их рода, живущими на свободе. Мбого же приходится опасаться не только человека, но и льва – единственного хищника, способного напасть на взрослого южноафриканского буйвола. А своих малышей буйволице надо охранять не только от нападения львов, но и от леопардов и гиен. И для того, чтобы просто выжить, Мбого необходимо быть очень сообразительным. Конечно, он не дьявольски умен, как утверждают охотники; ему лишь хорошо известно из личного опыта, что следует соблюдать осторожность и атаковать лучше первым.
В заповедниках и национальных парках Центральной, Восточной и Южной Африки самоуверенные южноафриканские буйволы целыми днями пасутся в открытой саванне, блаженствуют валяясь в грязи, плавают – в реках и озерах, точь-в-точь как настоящие водяные буйволы. И хотя и зрение, и слух, и обоняние у них очень острые, они вежливо терпят или вообще не обращают внимание на наблюдающих за ними людей.
Но благодаря человеку есть и другой южноафриканский буйвол – нервный, вечно находящийся начеку шерь, который прячется в густых зарослях и выходит попастись, попить и поплавать по ночам. Днем он всегда держится поблизости от своего укрытия. Некоторые Мбого находят себе пристанище в папирусных болотах или забираются высоко в Лунные горы Рувензори и кратеры покрытых тростником вулканов Вирунга в Центральной Рифтовой Долине. Здесь, на высоте порой более десяти тысяч футов, спасаясь от человеческой жестокости, они нашли себе приют среди миролюбивых горилл и слонов. И вот этот другой Мбого способен напасть на человека, едва только завидев его, так как прекрасно понимает намерения врага. Ну, а если буйвола ранить, он впадает в исступленную ярость, точно «берсерк».
Неделя, да просто несколько дней непрерывной гонки за буйволом могут превратить спокойное животное во вспыльчивого, настороженного и агрессивного воина. И все-таки многие бросаются на вооруженного охотника только после того, как их долго на это провоцируют, в точности так, как это происходит на корриде, где «боевых» быков подстрекают бандерильями, причиняя им страшную боль.
Если стрелок промахивается, Мбого мгновенно удирает прочь. Случается, что он делает круг и, вернувшись к собственному следу, готовится к нападению, но действительно нападает лишь в случае дальнейшей угрозы. Раненый буйвол в большинстве случаев тоже предпочитает ретироваться, а не нападать. Однако же, если пуля большого калибра попадает прямо в кость, он испытывает такую безумную боль, что впадает в бешеную ярость. И вот тогда он и впрямь способен начать охотиться сам; правда, часто он и в таком состоянии может удрать, сделает круг и затаится возле собственного следа.
Если все же он принимает решение идти в бой, что может случиться в любой момент охоты на него, то, вытянув массивную шею и запрокинув рога назад, он бросается вперед, не сводя глаз с жертвы. В отличие от носорога, голову он наклоняет в последнюю секунду. И тогда, если выстрелы его не останавливают, охотник может успеть отскочить в сторону, как матадор, – только без паники – и рвануть к ближайшему дереву. Мбого несется вперед с такой силой, что не в состоянии остановиться сразу, поэтому человеку хватит времени прицелиться и выстрелить до того, как буйвол повернется к нему.
Когда Мбого настигает жертву, он сначала подбрасывает ее рогами, а потом топчет. А если он еще и ранен, то превращает врага в пятно на траве, но, по-моему, он тем самым не пятнает свою репутацию. А чего еще следует ожидать от огромного рогатого животного, обезумевшего от боли? Хочу заметить, что в Америке лоси и олени частенько поступают так же, причем имея на то гораздо меньше оснований. Как мимоходом сообщил Эрнест Сетон-Томпсон, описывая бой оленя с человеком: «Однако, если олень одерживает победу, он будет бить, бодать и топтать жертву, пока она не погибнет». А в период гона похотливый олень даже преследует женщин. Однажды в нескольких милях от Сан-Франциско самец во время гона загнал на дерево двух женщин, но почему-то оленя в Америке не называют мстительным или порочным – наверное, потому, что они так славно смотрятся на рождественских открытках с ленточками.
Беспричинно на человека могут наброситься: старый буйвол, который хорошо знаком с охотой, – так называемая уклоняющаяся форма; самка, отрезанная от своего теленка и готовая пройти сквозь все круги ада, дабы воссоединиться со своим перепуганным детенышем; крупный буйвол, переболевший чумой и повредившийся от этого в уме, но физически здоровый; буйвол, страдающий от ран, которые ему могли нанести и львиные зубы, и пули белых людей, и стрелы или копья местного населения, и гвозди, камни и прочий мусор, которые африканцы забивают прямо в дула своих ружей старого образца.
Как-то раз, безоружный и в полном одиночестве, я встретил стадо буйволов, количеством более ста животных. Они бежали мимо меня. Когда я внезапно ринулся к ним с криком «Бу-у! Пошли отсюда!» – вернее, я кричал на суахили «Тока! – то или благоразумно, или, возможно, с их точки зрения благоразумно, быстро скрылись из виду. А в другой раз я оказался прямо на пути огромного стада – их, по-видимому, спугнул огромный лев, и мне грозила куда большая опасность. Если бы я кинулся бегом через открытую саванну (неподалеку от Рутсхуру, южной части долины Руинди в национальном парке Альберта) в противоположную сторону, меня бы, разумеется, догнали, затоптали и забили четыре-пять сотен грохочущих копыт – буйволы обычно движутся со скоростью тридцать пять миль в час против двадцати миль в час самого быстрого человека в мире (а я – не он). Поэтому, вместо того чтобы пойти на самоубийство, я спокойно застыл на месте, раскинув руки в стороны, и притворился новой разновидностью баобаба.
У улепетывавших от какой-то опасности и охваченных паникой животных не имелось достаточно причин для того, чтобы тратить время на изучение неподвижного предмета, который в общем-то угрозы не представлял, хотя это бородатое дерево явно не настоящее. Буйволиный поток делился на два рукава и проструился мимо меня с обеих сторон. И сколько же было грохота и пыли! Плюс резкий сладковатый коровий запах – более сильный, чем у домашнего скота. И все.
В прошлом стада, поголовьем в сто буйволов, встречались часто; в наши дни стадо в среднем насчитывает от тридцати до шестидесяти коров, телят и молодых бычков под предводительством старого патриарха. Если на стадо нападают несколько охотников сразу и некоторые буйволы погибают, то стадо может встать лицом к врагу, а не убежать как обычно. Тогда выставляются вперед ряды быков, прикрывающих собой буйволиц и буйволят. Но спустя какое-то время они все равно отступят. Зрелые буйволы часто отделяются от стада и собираются группами от двух до шести. И с такими справиться легче, чем с мнительными мамашами с детьми. Старые буйволы ведут порой отшельнический образ жизни, но совсем не обязательно становятся мрачными и жестокими. Как и старых самцов человеческого племени, их, наверно, раздражает семейная суета и дурацкое соперничество молодых быков.
Дерутся быки в любое время года – очевидно, ради подтверждения своего статуса в стаде, а не ради прелестей самок. Однажды, спрятавшись на краю чащи неподалеку от Малемба Нкулу, болотистой местности Катанга, я наблюдал за такой дракой. Два быка встали друг напротив друга, наклонив головы. Затем оба со всей силой бросились на противника, и их черные рога сомкнулись. И хотя рога сцепились, ни один из них не попытался освободиться. Каждый старался вынудить своего противника отступить. Могучие мышцы на их телах были напряжены. Вскоре бык постарше начал стонать и шаг за шагом отступать назад; наконец он упал на колени. Победивший дуэлянт высвободил свои рога и боднул соперника в шею. Старый буйвол тут же помчался прочь, но «официально» так и не капитулировал.
Поскольку определенного времени года для спаривания не существует, в стаде есть телята различного возраста. Они появляются на свет после спаривания, которое мало чем отличается от случки влюбленных на скотном дворе: быка и коров. Но чаще Мбого зачинает детей во время африканского лета, и его дама рожает одного-единственного буйволенка между январем и мартом. Буйволица прячет своего лохматого, красно-бурого, как и она, ребенка в высокой траве и, бросив стадо, лежит вместе с ним около десяти дней. Малыш следует за своей матерью шесть месяцев и лишь потом получает частичную свободу.
Взрослея, бычок постепенно приобретает черную, как уголь, окраску и достигает половой зрелости на третий год жизни. Живут буйволы, по-видимому, лет тридцать, но в двенадцатилетнем возрасте или около того они начинают седеть, линять и мало-помалу теряют свои замечательные слух, обоняние и острое зрение. Они могут даже ослепнуть, в отличие от близорукого слона, чье зрение, вне зависимости от возраста, редко существенно меняется. Таких дряхлых буйволов, увенчанных огромными и впечатляющими рогами, очень легко одолеть: они не слышат, не видят, не чуют охотников и не подозревают об опасности до тех пор, пока их не пронзит первая пуля.
Как выяснилось, буйволы-затворники обожают кукурузу и просо, растущие на полях местного населения, но банда кочующих быков или целое стадо редко подходят к человеческому жилью. Питаются эти животные главным образом травой, иногда жуют нежные побеги кустов и деревьев, но никогда не отходят далеко от воды. Они предпочитают пастись близ рек и озер, где можно и напиться вволю, и поплавать в удовольствие, и успокоить свою измученную укусами клещей и слепней спину, погрузившись по шею в липкую черную грязь. Но и грязь не спасает их от клещей. И решение столь болезненной и досаждающей проблемы Мбого поручил своему верному другу-камердинеру волоклюю – птице, поедающей клещей на животных. Этот поразительный представитель семейства скворцов выполняет еще и обязанности охранной сигнализации – он предупреждает Мбого о надвигающейся опасности, что особенно необходимо старому, почти слепому животному.
О том, каким образом буйвол и птичка-клещеед оказались вместе, объясняет легенда племени батутси, проживающего в регионе реки Кагера на северо-востоке Руанды. Высокие батутси или ватуси – как их обычно называют в кино и в литературе о путешествиях – утверждают, что Бог, уподобившись бельгийскому районному комиссару, решил пересчитать своих пасущихся и жующих траву чад. Ну, а то, что произошло потом, абсолютно типично для местного населения Руанды, где каждый мужчина беспрестанно занимается упрочением своего социального статуса. Там даже бои нанимают себе боев, которые в свою очередь обзаводятся «боями», и все исключительно ради того, чтобы продемонстрировать свою значимость и повысить авторитет.
Бог попросил зверей выстроиться в два ряда: в одном ряду парнокопытные, в другом остальные. Каждый ряд возглавили самые сильные представители вида. Разнообразные антилопы и высокий жираф послушно бросились рысью, чтобы встать после могучего буйвола. Этот ряд протянулся через всю саванну. Второй ряд оказался короче. В конце его стояла зебра, в середине носорог, а впереди слон. Отряд был сплоченным (хотя зоологически неверным).
Пока Бог их пересчитывал, оба ряда начали спорить, кто из них обладает преимущественным правом на траву и кустарник. Они так фыркали, блеяли и мычали, что Бог рассердился и пришел к выводу, что животным необходимы дисциплина и организация. И он сообщил буйволу и слону, что с этих пор они назначаются начальниками и Его личными представителями, которым Его Божественным изъявлением дается право судить, посредничать и определять необходимое наказание. «Вы справитесь со своими обязанностями? – озабоченно спросил Бог. – Вам требуется моя помощь?»
Верный и уверенный в себе слон сказал, что справится без совета и без помощи Бога. Но буйвол промычал: «Я не смогу править животными, если у меня не будет своего представителя. Кроме того, правление займет слишком много времени, поэтому мне необходим кто-то, кто станет докладывать мне о нуждах племени, передавать мои приказания и следить за племенем слона. А в свободное от работы время он должен выуживать из меня клещей».
