Текст книги "Перепрошит тобой (ЛП)"
Автор книги: Жаклин Хайд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
Глава 17
ФРЭНК Н. ШТЕЙН
– Он же огромный, Фрэнк. Что они там собираются разместить? – спрашивает она, уже в который раз за нашу поездку по сельской местности указывая на большой цирковой шатер, который устанавливают в деревне.
Ее рыжие волосы словно огненный ореол вокруг головы, они трутся о мою рубашку и облизывают ее при каждом движении, сводя меня с ума.
– Перестань вертеться, – отрезаю я. Я раздражен больше, чем когда-либо, от того, что застал ее на улице. Я ожидал, что она будет рыскать по дому, обыскивая каждый угол в поисках электроники, чтобы сбежать отсюда, но она не сделала ничего подобного.
Я уже собирался отправиться в город, чтобы проверить ход операций, когда заметил в моем трекере ее метку за пределами особняка.
Я был уверен, что буду наблюдать с телефона, как она носится по дому, как хомяк в клетке, но вместо этого нашел ее на улице, возящейся с этим жеребцом.
Я крепко держу поводья, раскинув руки, и стараюсь не касаться женщины без необходимости, хотя сама близость дается нелегко. Поездка до сих пор была сущей пыткой, хотя я никогда не признаюсь ей в этом, особенно учитывая, что она едва дышала с тех пор, как я оседлал Брома в конюшне.
– Ладно, как знаешь. Раз не хочешь отвечать, я поговорю с Бромом. Кто тут хороший мальчик? – говорит она самым невыносимым тоном, каким только можно представить, и наклоняется, чтобы потереть плечо лошади на ходу, откровенно выпячивая свою округлую задницу.
– Не делай этого, – предупреждаю я, натягивая поводья, когда Бром напрягается, желая свободы, и притягиваю ее обратно к себе на колени, чтобы она не сломала дурацкую шею.
Как бы сильно Брому ни нравилась эта человеческая особь и как бы он ни хотел, чтобы она на нем каталась, он запросто может убить ее, а глупая женщина просто приняла как данность, что лошадь горела, и это ее ничуть не смутило.
Человечка даже заявила, что доверяет ему, и все лишь потому, что Бром погасил пламя и вел себя как хорошо выдрессированный пони, стоило ей снова приблизиться.
Черт бы побрал их обоих.
Насколько я знаю, Бром никогда не подпускал к себе ни одно сверхъестественное существо, кроме своего хозяина и меня, вспыхивая пламенем при любой попытке кого-либо приблизиться к нему и загону.
Челюсти сжимаются при напоминании о том, что поставлено на карту. Я отказываюсь быть марионеткой в играх Одетт, мне давно наскучили ее затеи, и эта – не лучше остальных. К счастью, какая бы магия ею ни была соткана, на этот раз она на меня не подействует. Возможно, это единственный плюс от того, что моя пара давно мертва и погребена.
Я сдерживаю ругательства, замирая, когда самка капризно вздыхает и драматично откидывается назад на мои колени. Мышцы сводит от того, как ее свитер задирается, обнажая талию и дразня щедрой плотью.
– Тогда скажи мне, что это, черт возьми, такое, – говорит она, приподнимаясь и указывая одним маленьким пальцем на красно-белый шатер.
– Ярмарка Ренессанса, – бормочу я, чтобы ее успокоить, и поправляюсь, пока она не заметила.
– Боже мой! – визжит она, и звук разрывает мои барабанные перепонки. – Мы можем пойти?
– Нет.
Ветер доносит до меня ее запах, и челюсть дергается от того, как ее волосы щекочут меня под подбородком.
Мучительница.
Ладонь, которой я касался ее, чтобы усадить обратно в седло, покалывает, и у меня дергается глаз. Ощущение все еще почти приятное, ее неровный пульс почему-то не вызывает раздражения, в то время как близость других людей повергает меня в содрогание отвращения. Член вздымается, твердея в брюках, от одного лишь намека на тепло, когда я едва коснулся ее руки. Почему у меня такая реакция на нее?
Я натягиваю поводья, намереваясь вернуться на двор конюшни. Брома необходимо объезжать раз в неделю, чтобы усмирять его нрав, но эта задача никогда не была приятной ни для одного из нас.
– А с Всадником без головы я познакомлюсь?
– Нет, – сразу ответил я.
Проклятый всадник как раз нуждается в появлении определенной ведьмы в Хэллоуин, чтобы обрести свободу. Каждый раз, когда я вижу его в канун Дня всех святых, он говорит лишь о том, что ищет свою потерянную голову или пару, а Бернадетт, как бы она того не хотела или нет, – не ведьма.
– Это мы еще посмотрим, – ворчит она. – В любом случае, я вернусь к тебе завтра, Бром.
– Нет, не вернешься.
– А почему бы и нет? Он ведет себя так, будто ему не хватает внимания, и оно ему не повредит, – на ее лбу залегает морщинка, когда она поворачивается ко мне, изгибаясь в седле.
– Нет.
– Не представляю, как ты сможешь меня остановить, – усмехается она и снова поворачивается вперед.
Вредная девчонка.
Я закрываю ей рот ладонью, наслаждаясь блаженным перерывом от ее бесконечной болтовни. Держа ее рот закрытым, я замечаю, как моя рука с легкостью затмевает все ее личико, и слегка ухмыляюсь, когда она безуспешно пытается оторвать мою руку обеими своими.
– А теперь слушай сюда. Бром Бонс – не домашний питомец, с которым можно приходить играть, когда вздумается. Он вспыхивает, когда в ярости. Достаточно случайной осы у его головы, и ты превратишься в пепел просто за то, что была рядом, – слова звучат правдиво, и мысль начинает обретать вес, ведь она знает слишком много, чтобы ей можно было позволить жить. – Если ты так мало ценишь свою жизнь, верни мое, и тогда сможешь гладить его сколько угодно.
Жеребец делает шаг в сторону под нами, словно споря, но я видел, как он поступал с людьми куда хуже, и он это знает.
Влажное ощущение, сопровождаемое чувством теплого металла, скользящего по моей ладони, заставляет мое лицо исказиться в ужасе.
– Ты только что лизнула меня? – я отдергиваю руку от ее рта, чтобы она не попыталась это повторить.
– Не впервой, Фрэнк. И кроме того, Бром не причинит мне вреда. Я ему нравлюсь больше, чем ты, – объявляет она, словно знает это существо всю жизнь, а не какие-то двадцать минут.
Бром ржет, будто в согласии, и мои ноздри раздуваются.
Я не утруждаю себя ответом на ее нелепость. Становится ясно, что она готова спорить хоть со столбом, и у меня нет ни малейшего желания доставлять ей такое развлечение.
– Ты просто злишься, потому что я права, – говорит она напевая, будто я вслух ей возразил.
– Замолчи, – я выжимаю слово сквозь стиснутые зубы, изо всех сил пытаясь удержаться от того, чтобы не придушить ее прямо в седле.
– Ладно, – бормочет она, пока Бром неспешно шагает под нами, ведя себя смиреннее ягненка, и все из-за этой ведьмы.
Мой глаз начинает дергаться, когда она, вместо того чтобы продолжать болтать, ерзает у меня на коленях, вызывая раздражение уже совсем иного рода, отчего мой член приходит в боевую готовность.
Она вздыхает, откидываясь на мою грудь. К счастью, не замечая моего затруднительного положения, в то время как в брюках становятся все теснее.
Из нее вырывается тяжелый вздох, когда она поворачивается, устраиваясь поудобнее, и впирается в меня задом. Мышцы моего лица каменеют.
Я заставляю каждую молекулу своего тела не реагировать, отказываясь уступить даже дюйм, в то время как ее аромат цветов апельсина дразнит меня, а она продолжает растягиваться на мне, как кошка.
Она снова вздыхает, не получив ответа, но когда она принимается насвистывать какую-то мелодию, я окончательно теряю терпение.
– Какого черта ты делаешь? – грохочу я.
Она слегка поворачивается, чтобы взглянуть на меня из-под своих кошачьих очков.
– Ты ко мне обращаешься? – ее голос звучит абсолютно невинно.
– Да, – отрезаю я и резко дергаю поводья, разворачивая Брома обратно к двору конюшни, сдерживая мое иссякающее терпение.
– Таааак, надо было уточнить. Знаешь, ты очень горячий на ощупь, почти как грелка, – замечает она, потираясь спиной о мой живот и грудь. – Ха, и как я вообще могла принять тебя за вампира.
Вот именно.
Хоть они и бессмертные, вампиры, при всех их сверхъестественных способностях, по сути паразиты, уязвимые более чем одним способом, и в их природе много недостатков. Я нашел решение для большинства из них. Факт, который Влад ненавидит, особенно когда я пользуюсь любой возможностью напомнить ему о моем очевидном превосходстве.
– И ты определенно не оборотень, – бормочет она, словно лично общалась с шавками.
Я поджимаю губы, чтобы удержаться от расспросов, но в конце концов любопытство берет верх.
– И ты знаешь это потому что…?
Она пожимает плечами.
– Я встречала одного.
Мои брови резко сходятся в строгой складке, прежде чем я вспоминаю, что Влад редко появляется без Дойла, и не так давно я читал отчет с шокирующей новостью о его поездке в Штаты. Должно быть, это он, ведь оборотни обычно держатся своих и редко, если вообще когда-либо, забираются так далеко на юг.
– Хмф…
– Так, посмотрим… Каким же сверхъестественным существом может быть великий мистер Фрэнк Штейн, генеральный директор? Может, ты доктор Франкенштейн? Было бы круто!
– Нет, – отвечаю я, мой тон тверд, как взрыв гнева в грудине от больного места, которого она невольно коснулась своими расспросами. Одетт и вся их компания, включая Влада и Дойла, сравнивали меня с монстром из ужастика Мэри Шелли с тех пор, как узнали о его появлении, но на деле я ни капли не похож на создание из ее сказки.
Полагаю, в этом вина Одетт, как это обычно и бывает, – меня так назвали после одной дискуссии с дамой в гостиной, но я на столетия старше.
Влад и Дойл, идиоты, продолжают говорить это лишь потому, что я яростно с ними спорил. Если бы только было так просто оживить труп.
– Эээээх, ладно. Не вини меня за вопрос.
Я откидываюсь в черном кожаном седле, тщетно пытаясь создать между нами больше пространства. Жаль, что это не помогает. Бром бил все рекорды – еще никогда он не носил на себе седло так долго, не сжигая его тут же после затягивания подпруги. Но разъезжать со стоящим колом на чужом коне с человечкой – не так я планировал провести день.
– Могу и виню, особенно когда ты делаешь нечто столь глупое, как покидаешь дом, зная, что находишься среди сверхъестественных созданий, – признаюсь я, желая, чтобы она хотя бы осознала, насколько глупо поступила. Чудо, что лошадь хорошо вела себя так долго. Боже упаси, чтобы она нашла еще что-нибудь, что содержится в имении.
На этом она замирает и наконец-то умолкает.
Солнце пробивается сквозь полог деревьев над грунтовой дорогой, рассылая искры по ее рыжим волосам, которые, не могу не заметить, едва достают до моих грудных мышц, беспорядочными локонами растекаясь по белизне моей рубашки.
– Вау, ивы просто огромнейшие, – замечает она.
Напряжение в плечах ослабевает на йоту, когда в поле зрения появляются красно-белые конюшни, а пруд и ивы, посаженные мной в первое лето по приезде, создают идиллический фон.
Расположенный в дальнем углу владений, вдали от любопытных глаз по задумке, загон Брома обычно заставляет его бросаться в противоположную сторону, но сегодня он словно совсем другое животное.
Из нее вырывается резкий выдох, прежде чем она обмякает на моей груди, словно используя меня как кресло-качалку.
– Какого дьявола ты творишь, женщина, – вырывается у меня, и складка на моем лбу углубляется, когда она лишь прижимается теснее.
– Помолчи, ты разрушаешь мою фантазию о скачке по холмам с мужчиной, который меня хоть как-то терпит, – бормочет она и игриво шлепает по моей руке.
Я не могу сдержать смешок, что, вероятно, удивляет нас обоих.
– Как давно ты скрываешь Брома? – спрашивает она.
– Сколько себя помню, – отвечаю я.
– Что ж, значит, ты не такой уж и болван, раз заботишься о Броме.
От этих слов в горле появляется ком. Эта ничтожная человеческая особь делает такое замечание, пробыв здесь едва ли день, в то время как никто и никогда не благодарил меня за защиту, что я здесь обеспечиваю. Все видят в этом лишь долг, ибо это место было рождено необходимостью выживания, создано как убежище, где мы можем жить среди себе подобных, не опасаясь быть обнаруженными внешним миром.
Я бросаю взгляд вниз, на эту дьявольскую женщину у себя на коленях. Одна человеческая особь вряд ли считается угрозой обнаружения, убеждаю я себя.
– Он поджигает поля, если не получает ежедневной прогулки, – произношу я, вдавливая пятки, чтобы придать ему ускорения.
Не мне разрушать фантазии дамы, особенно когда мой день и так пошел наперекосяк. Какая теперь разница.
Ее смех разливается в воздухе, когда Бром ускоряется. Она пронзительно визжит, когда я подстегиваю лошадь двигаться еще быстрее. Я не позволяю ему выложиться по-настоящему, но ослабляю поводья и понимаю, что зря тревожился: он ведет себя как истинный джентльмен, несется ровно настолько, чтобы это можно было назвать галопом.
Смех женщины стихает, когда мы замедляемся, и она с силой вдыхает.
– Черт, кажется, у меня солома в ботинке, – бормочет она, наклоняя голову и возясь с ногой.
Я скольжу взглядом к ее обуви, любопытствуя, какова будет ее реакция, когда она обнаружит устройство слежения, которое я туда положил.
– Все равно пора вернуть Брома в конюшню, – говорю я. – Я и так потратил на вас двоих больше времени, чем следовало.
Когда мы подъезжаем к конюшне, я резко останавливаю коня и расставляю ладонь на груди и животе особи, чтобы не дать ей перелететь через голову животного.
Спрыгнув с седла, с энергией, потрескивающей в ладонях, я заставляю себя замереть, пока она ухмыляется мне, восседая на Броме, словно какая-то укротительница диких зверей из древних легенд. Румянец на ее щеках заставляет бледную кожу светиться почти неземным сиянием в лучах полуденного солнца, чего я прежде не замечал.
Улыбка расползается по ее губам, и она насмешливо приподнимает одну темно-рыжую бровь.
– А кто бы не расстроился, лишившись своей ежедневной прогулки? – дерзко заявляет она.
Не успев среагировать, я ловлю ее, когда она внезапно бросается мне в объятия и обвивает руками мою голову, утыкая лицо прямо в свои объемистые груди, скрытые свитером. Легкие перехватывает от сладкого запаха цветков апельсина, опаляющего мой мозг, но прежде, чем я успеваю поддаться низменным порывам, я заставляю себя отстраниться от нее, благодаря судьбу, что она не сопротивляется.
Я бросаю на нее укоризненный взгляд, когда замечаю, куда она смотрит с самодовольным огоньком в глазах. На моих брюках образовалась неприличная выпуклость, будто член одной лишь силой воли готов разорвать изящные швы.
– Веди себя прилично, – говорю я, и слова скорее похожи на рык. Я сжимаю ее нежные плечи и отступаю прочь.
Она трясет головой и кружится на месте, прежде чем направиться к самому большому зданию конюшни.
– Что еще ты тут прячешь, мистер Штейн? – спрашивает она, и в ее тоне явственно слышно возбуждение.
Я оглядываюсь на Брома, опустившего голову к корыту, наполненному еще утром свежими яблоками и стручковым горошком, и замечаю, что поводья волочатся по земле.
Я отмахиваюсь от него рукой, зная, что если лошадь что-то стеснит, он и сам сможет сбросить с себя эту чертову штуку. Уму непостижимо, на что способна эта коротконогая девчонка за такое короткое время. Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что она пропала, а боковая дверь в конюшню распахнута настежь.
– Где ты? – реву я, входя в помещение, в полной уверенности, что не смогу быстро отыскать ее среди всех этих стогов сена.
– Здесь, – отзывается она, и ее голос звучит гораздо ближе, чем я предполагал. – Я не собираюсь уходить далеко, раз знаю, что существуют такие создания, как Бром.
– Здесь есть и другие животные, хотя ни одно из них не похоже на него, – отвечаю я. Ее искренность скручивает мои внутренности и почему-то заставляет желать рассказать ей больше.
Наполненная и естественным, и искусственным светом, конюшня внутри имеет два этажа в высоту, с арочными потолками и более чем тридцатью стойлами… и все для Брома. Возведенная и перестроенная с течением времени, нынешняя внутренняя отделка была изготовлена людьми на заказ и доставлена сюда, а собрали ее упыри. Пока что это строение продержалось дольше всех, пусть и стоит всего месяц.
– А где другие животные? – спрашивает она, приподнимаясь на носочках, будто это придаст ей достаточный рост, чтобы осмотреться.
Я вспоминаю, как она наклонилась, чтобы погладить Брома Бонса, создание столь свирепое, что даже самые отчаянные упыри не решаются связываться с ним, а она скачет на нем, словно родилась для этого. Эта женщина, которая, казалось бы, взломала мою компанию с темными целями – то, чего десятилетиями пытались добиться мужчины, движимые жадностью, – стоит здесь и умоляет показать ей животных, вместо того чтобы выкачивать мои счета. Резкая морщинка прорезает ее лоб, когда она не находит ничего в следующем маленьком стойле. Она ничего и не найдет. Не здесь.
Мне почти хочется рассмеяться от причуд этой человеческой особи.
– Чтобы заглянуть поверх стенок стойл, тебе понадобятся ходули.
– Это что, шутка, Фрэнк? – ахает она, с театральным видом прижимая руку к груди и продвигаясь дальше в конюшни. – Серьезно, рычи сколько влезет, мы оба знаем, что ты душка.
Душка?
Я наблюдаю, как она бродит по помещению и заглядывает за каждую дверь в надежде увидеть еще одно существо, подобное Брому.
– Откуда ты знаешь, что я держу животных здесь, а не в своей зловещей лаборатории?
Выражение ее лица становится комичным, когда она порхает обратно, прихрамывая на одну ногу, и широкая ухмылка расползается на ее лице, трогая зеленые глаза.
– Так значит, зловещая лаборатория у тебя все-таки есть!
– Поправь обувь, женщина, и пошли уже.
Глава 18
БЕРНАДЕТТ КРЕНШОУ
Оу, Фрэнк, теперь ты в моих лапах.
Дедушка всегда говорил, доброе слово и кошке приятно.
Я сажусь на голую деревянную скамью перед пустым стойлом, в голове рождается идея, и я болтаю ногами. Интересно, сколько секс-фантазий можно прожить за один день.
Его взгляд сужается, а мои брови смыкаются в гримасе досады.
– Если бы ты просто вернул мне мои туфли, ничего бы этого не случилось, – бормочу я. Не ложь. Даже если эта соломинка застряла там еще до того, как мы начали всю эту карусель с огненными конями, это почему-то привело к тому, что Фрэнк Штейн мне в самом деле начал нравиться.
То, что начиналось как шпионская авантюра, обернулось куда лучше, чем я могла представить. Конечно, это не тот отдых, о котором я мечтала, но и тут есть определенные плюсы.
Мой нос вздрагивает от приятного чистого запаха свежей соломы. Я скольжу взглядом по высоким деревянным балкам конюшни, понимая, что содержание этого места должно стоить целое состояние. Не хуже, чем в поло-клубах, что я посещала в юности.
А сам мужчина…
Он приподнимает бровь, заметив, что я разглядываю его, и по мне прокатывается дрожь. Он тяжело приближается, а я принимаюсь расшнуровывать ботинки, взятые из комнаты.
Необъяснимое чувство сжимает мою грудь, когда он наклоняется передо мной, отчего его белая рубашка натягивается на плечах.
Прекрати, Берни.
Быстро сняв ботинки, я поправляю очки на носу, вытягиваю ноги и шевелю пальцами.
– Шевелись быстрее, – рычит Фрэнк, ни капли не охлаждая моего любовного пыла. Увы, плак-плак.
Видимо, у меня есть тип, и мудаки обычно в него попадают.
Но мне казалось, мы сдвинулись с мертвой точки, я ведь видела проблеск улыбки на его лице ранее.
– Как я уже говорила, это ты похитил меня и привез сюда, помнишь?
Его ноздри раздуваются, но он не отвечает, а по его лицу скользит растерянное и подозрительное выражение.
– Ты пробыла здесь целый день и даже не попыталась добраться до телефона или компьютера. Вместо этого, когда я предположил, что ты пытаешься сбежать, я нахожу тебя на улице, возящейся с моим конем, – бросает он обвинение, пока я как раз натягиваю ботинок.
– Ты говорил, что он не твой, – отвечаю я, поворачивая к нему голову, и снова выпрямляюсь.
Он сокращает дистанцию между нами, загораживая меня от всего на большой скамье, которая уже не кажется такой просторной, теперь, когда он передо мной.
– Заткнись и надень уже гребаную обувь, – говорит он, наклоняясь за вторым ботинком и швыряя его между нами.
Я моргаю.
Оуу.
Его явная попытка напугать меня – это даже мило.
Я прячу улыбку, приподнимаюсь и прижимаюсь к его губам, игнорируя ботинок, упавший на пол. Раз он не сразу отстраняется, я поднимаю руки и провожу ладонями по его широкой груди, как мне и хотелось с тех пор, как я увидела его бегущим в гору.
Тело надо мной словно камень, но его резкий вдох и ответ говорят мне куда больше, чем он, уверена, хотел бы, потому что Фрэнк Штейн ведет себя так, будто его никогда по-настоящему не целовали. Или, если и целовали, он явно не привык к этому, судя по тому, как мгновенно напряглись его мышцы под моими ладонями.
Он стонет, когда я поворачиваю голову, углубляю поцелуй и приподнимаюсь со скамьи, раздвигая ноги.
Его грудь вздымается, мышцы перекатываются под моими ладонями, я смягчаю прикосновение губ, веду его за собой, потом отстраняюсь и снова набрасываюсь, встречая его губы во влажном, горячем скольжении, что бросает меня в омут желания. Мы стонем вместе, и словно этот звук разрывает чары. Фрэнк отрывается, выглядя еще более растерянным, чем прежде.
Мое сердце колотится в груди, в его взгляде пляшут оранжевые отсветы, и я замираю в ожидании, что он встанет, но он не двигается. Он смотрит на меня в недоумении, его взгляд падает на мои губы, по его лицу проползает суровая тень, а губы изгибаются в глубокую гримасу.
– Эй… – вырывается у меня, я хочу как-то извиниться за… не знаю за что, но понимаю, что, вероятно, перешла черту.
Меня подхватывают, встряхивают, и вот уже Фрэнк сидит на большой скамье, а я на нем. Она явно сделана для его массивной фигуры, легко выдерживая вес, и мне даже не нужно смотреть вниз, чтобы знать, что его ноги не болтаются, как мои.
Руки ложатся на мои бедра, обрывая поток мыслей, тепло от них просачивается сквозь спортивные штаны.
– Святое дерьмо, как ты можешь быть таким теплым? – спрашиваю я, широко раскрывая глаза, когда он наклоняет голову и плотно прижимается ко мне в поцелуе.
Гладкость его кожи отпечатывается в сознании. Глаза закрываются, и меня тут же поглощает его страстное объятие. Фрэнк, может, и не много целовался, но учится он быстро. Он пожирает меня, заставляя дыхание застревать в горле.
Вскоре я уже мурлычу и постанываю в жажде большего трения. Мне все равно. Пусть сожрет меня целиком, начиная с пульсирующего места прямо у входа в киску.
– Пожалуйста… – выдыхаю я между глотками воздуха, и меня вознаграждают низким, темным смешком.
Он охватывает меня одной большой ладонью за челюсть, разворачивая голову так, чтобы оказаться у самого уха. Я не могу двинуться.
– Пожалуйста, что? – спрашивает он. Гладкие губы скользят по краю ушной раковины.
Мурашки поглощают правое плечо, и бедра двигаются сами, подаваясь центром навстречу его члену. Но я не отвечаю. Вместо этого я выгибаюсь над его твердой длиной, как мне и хотелось с тех пор, как он усадил меня к себе на колени.
Его большое тело подо мной горячее, кожа раскаленная даже сквозь деловой костюм.
Что же он такое?
Пока я пытаюсь пробиться сквозь туман похоти и собрать в кучу достаточно мозговых клеток, чтобы повторить вопрос вслух, его рука плотно смыкается на моей челюсти, и мой разум уходит на перерыв.
Боже мой.
Влажность заливает меня между ног, пока он смотрит на меня так, будто не может понять, что я такое. Его светлые брови гневно сдвигаются на широком лбу, а я вся дрожу, гадая, что он сделает дальше.
– Больше никаких вопросов, – хрипит он, сжимая мои губы пальцами.
Я пытаюсь выразительно кивнуть, готовая держать рот на замке, пока он не прекращает прикасаться ко мне.
Сдавленный стон вырывается из сжатых губ, когда его бедра приподнимаются. Оранжевый свет начинает сочиться из его взгляда, и ноги мои слабеют.
Мне не удается вовремя скрыть выражение лица, когда он закрывает глаза, пряча от меня свою силу, и одним быстрым движением вновь приникает к моим губам. Наши языки сплетаются, переводя мое тело на сверхскорость, и я впиваюсь пальцами в его белокурые волосы.
Его руки повсюду. Одна сжимает мою задницу именно так, как я люблю, а другая рисует круги на моем клиторе поверх одежды. В животе порхают бабочки, и желание нарастает с каждым его прикосновением.
Словно Фрэнк заявляет права на мое тело, превращая меня в податливый пластилин даже не пытаясь. Он отстраняется, только когда мы буквально начинаем задыхаться. Я смотрю и жду, а он сверлит меня взглядом. Его ноздри раздуваются так, что, кажется, он явно не в восторге от такого поворота.
Учитывая, с какой ненавистью он на меня смотрит, я уже собираюсь сказать, что не я одна это начала, но затем он опускает между моих ног обе руки. Воздух разрезает звук рвущейся ткани, и ветерок касается моих бедер, когда Фрэнк переворачивает меня на своих коленях, как куклу.
– Какого черта, – выдыхаю я, но в следующее мгновение голова откидывается, и из горла вырывается высокий стон. Один толстый палец входит в меня, попадая прямо в точку G, будто его подушечка намагничена именно к тому месту, где Фрэнк знает, что доставит максимальное удовольствие. Я с силой кончаю, вцепляясь в его предплечье как в спасательный круг. Он замирает, позволяя мне сжимать его руку, давая передышку от наслаждения.
– О, блядь… – мое дыхание становится прерывистым, а соски напрягаются о ткань бюстгальтера, и он снова начинает ласкать мою киску.
Я моргаю, когда он поднимает руку и снимает с моего лица очки, кладя их на скамью рядом.
Это движение почти нежное, и полный контраст в его поведении повергает меня в смятение, прежде чем он начинает трахать меня, используя толстый указательный палец как дилдо, прижимая мою голову к своей груди, крепко удерживая меня.
Я утыкаюсь лицом в его рубашку, вдыхая дорогой парфюм. Звук моей влаги, всасывающей его пальцы, наполняет конюшню, усиливая возбуждение. Легкая боль в затылке, и Фрэнк притягивает меня к своим губам, грубо прижимаясь, пока я бесстыдно объезжаю его руку.
Глаза широко раскрываются, когда я снова начинаю кончать, но вид Брома, стоящего внутри конюшни и явно наблюдающего за нами на широкой скамье, пугает меня. Я разрываю поцелуй и отстраняюсь, благодаря судьбу, что Фрэнк замедляет ласки, ведь я совсем не готова к зрителям, особенно к таким, которые могут устроить пожар.
Бром делает шаг ближе, из его ноздрей валит дым, а поводья волочатся по земле. Я хочу хныкнуть от потери, когда Фрэнк вынимает пальцы из моей киски, очевидно поняв, что отвлекло мое внимание.
Слишком быстро Фрэнк приводит в порядок мои порванные штаны и отталкивает меня за спину, вжимая в дерево скамьи парой коротких движений.
– Что он делает? – шепчу я, хватаясь за него, как за спасительный якорь, пока лошадь приближается, а пламя лижет ее копыта.
Фрэнк что-то ворчит себе под нос, и я клянусь, что разобрала слова «неблагодарный мудак», как раз когда Бром вспыхивает ярким пламенем.
Красные и оранжевые отсветы пляшут на массивном теле жеребца, кожаное седло, уздечка и все прочее сползают с его спины, а огонь, кажется, разгорается еще жарче, и все это время он смотрит на Фрэнка. Словно обвиняет его в том, что заставил носить это слишком долго.
– Ну, думаю, он наигрался с этим нарядом, – говорю я, когда пепел уже небольшой горкой лежит на больших копытах першерона.
Он ржет и фыркает, и я не могу сдержать смех.
Целоваться с самым завидным холостяком мира в конюшне с его Понитой43 – это определенно достижение.
– Чьей лошадью, ты сказал, он был? – спрашиваю я.
– Всадника без головы, – произносит Фрэнк хриплым голосом, и на лице его крупными буквами написано бешенство.
Боже мой.
– Я так и знала!
