Текст книги "Наступило утро"
Автор книги: Зеин Шашкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)
Глава девятнадцатая
Каменный поток, прошедший по долине Айна-Куль, разрушил у беженцев надежду на близкую лучшую жизнь. Беда шла за бедой: погиб почти весь скот, пригнанный из Китая.
Узнав об этом несчастье, Сагатов выехал с Глафирой Алексеевной в Талгар. Здесь, в довершение ко всем бедам, от загрязненной воды вспыхнул брюшной тиф.
Обкомовская пара гнедых рысцой бежала по ухабистой дороге. По обочинам ее высились стройные тянь– шаньские ели и карагачи. Из травы то и дело поднимались дикие голуби. Где-то близко выщелкивал волшебные трели соловей, а на берегу горной речки застыла, навострив уши, дикая коза. Почуяв опасность, она скрылась в ущелье.
Но любоваться природой Сагатову мешали думы о тяжелой судьбе беженцев и всех людей, пострадавших от наводнения.
За поворотом дороги, на крутом склоне, словно птичье гнездо, прилепилась мазанка. Рядом другая, третья. Горный аул.
Обычно подъезжая к этому аулу, Саха видел мирную картину. На окраине паслось стадо. На пригорке стоял пастух, опершись на посох. Навстречу с лаем выбегали собаки. Возле дома, в тени, беседовали старики, а дети играли в асыки. Сегодня селение выглядело мертвым. Каменный поток разрушил дома, затопил скот в долине, смел огороды.
Оставшиеся в живых уйгуры, узбеки, казахи ушли в уцелевший аул Алма-Сай. Там они нашли укрытие под скалами, в шалашах, в тени деревьев.
Старик, встретивший Саху и Глафиру за аулом, предупредил, что начальство волости еще вчера уехало в Талгар.
Каменный поток прошел очень близко к станице, на сама станица уцелела. Талгарские кулаки подсмеивались над казахами: православный бог оказался лучше мусульманского аллаха. -
Сагатов велел кучеру остановиться возле станичного совета. В накуренной канцелярии толпился народ. Сага– това узнали. Председатель уступил ему свое место за столом. Глафире освободили табуретку. Деловой разговор начался сразу же.
Положение было более серьезным, чем предполагал Сагатов. Люди остались без крова и жили под открытым небом. В аулах много раненых. Появилась заразная болезнь. Нет хлеба.
Глафира спросила у председателя волисполкома:
– Какой врач сейчас здесь работает?
– Никакого нет. Был один, да уехал. Говорит, привозите раненых в город. А казахи не хотят, пусть, мол, умирают дома.
– Тифозные есть?
– А мы что, доктора? Разве понимаем?
– Я поеду в аул,– сказала Глафира Сагатову.– Выясню, что нужно, и вечером вернусь!
Глафире дали проводника, и она уехала. Оставшись один, Сагатов провел совещание с членами станичного совета. Решили немедленно приступить к строительству саманных домов для пострадавших и обложить богачей чрезвычайным налогом – юртами и скотом...
Поздно ночью вернулась из Алма-Сая усталая Глафира. Она нашла Саху в станичном совете. Сагатов сидел за столом. Перед ним тускло мигала коптилка.
– Я думала, ты спишь.
– Жду тебя!
– А если бы я не приехала, тогда что?
– До утра сидел бы! – с улыбкой ответил Саха и спросил: – Как дела в ауле?
– Положение серьезное. Есть искалеченные.
Она рассказала, какую картину ей пришлось увидеть.
Выпив по стакану молока, они легли на полу в доме председателя и крепко заснули.
На другое утро Сагатов поехал с Глафирой в Алма– Сай. Надо было уговорить казахов разоренных аулов возвратиться на свои места. Божья кара – выдумка мулл. Следует объяснить народу, почему вода хлынула с гор.
На вершине Алатау лежит толстый слой льда. Летом он тает и питает русло Алматинки. Но если в горах пойдет теплый дождь, лед начнет так быстро таять, что вода хлынет потоком. Это и случилось несколько дней назад. Произошло стихийное бедствие.
Слова Сагатова были понятны старикам. Но все же... Что скажет мулла? Он объяснял иначе.
Сахе с трудом удалось убедить казахов вернуться на старое пепелище. Он сам поехал с ними и прожил в ауле несколько дней. Глафира в это время работала в Тал– гаре.
Саха сидел в волостном комитете партии и ждал секретаря. Вошел казах в изношенном халате, подпоясанный голубым кушаком. Он нерешительно огляделся по сторонам и робко протянул Сагатову сложенную вчетверо бумажку.– Что это?
– Постановление. Мы образовали ячейку в ауле Сары-Озек. Теперь мы все коммунисты.
– Как все?
– Так, все мужчины в ауле. Все до одного!
– А кто же за вас поручился?
– Мы ручались сами друг за друга!
Саха помолчал, с любопытством разглядывая казаха.
– Разве у вас в ауле все бедняки?
– Да.
– А почему вы решили вступить в партию?
– Нам сказали: «Коммунистам в первую очередь дают землю и скот».
– Только поэтому?
– Хотим помогать советской власти!
Намерение огульным порядком вступить в партию встревожило Саху. Он вспомнил: секретарь волостного комитета говорил ему о своем таланте вовлекать бедноту в ячейки.
Саха взял постановление и сказал:
– Волостной комитет разберется!
Казах приложил руку к сердцу, поклонился и ушел удовлетворенный.
На другой день в волком приехал другой казах, тоже с бумажкой.
– Откуда? – спросил секретарь комитета,
– Из Сары-Озека!
Саха насторожился,
– Что это?
– Постановление,
– О чем?
– Мы устроили в ауле коммунистическую ячейку.
– Вчера же привезли постановление? – удивился Саха.– Зачем второй раз?
– Та ячейка байская. Мы в нее не пошли. Мы бедняки!
А вечером прискакал третий гонец из Сары-Озека, привез еще новое постановление и объяснил:
– Те две ячейки создали баи. У них идет родовая борьба. А вот наша – самая бедняцкая... Бедней во всем Джетысу нет!
Сагатов созвал членов бюро волкома,
– Кто это загоняет людей насильно в партию? – спросил он.
Члены бюро молчали. Пока Саха говорил, секретарь тихо поднялся и попросил своего соседа – председателя волисполкома:
– Веди заседание вместо меня. Я сейчас;
Стали искать виновника огульного приема казахов в партию. Один из членов бюро подал голос:
– Это маневр самих баев!
Другой робко пояснил:
– Секретарь укома говорил: чем больше коммунистов, тем лучше!
Тут Сагатов заметил отсутствие секретаря. Куда он делся? Окно было открыто. В глубине сада кто-то копошился —• то присядет, то выпрямится.
Он тихо спросил у председателя волисполкома:
– Кто это?
– Секретарь.
– А что он делает там?
– Молится!..
– Что-о?!
Один из членов бюро охотно сообщил:
– В уборной у него стоит медный чайник для обмывания перед намазом.
– Как вы это терпите? – возмутился Саха.
– Разве коммунист не может верить в бога? – спросил председатель волисполкома. В голосе его прозвучало искреннее изумление с явным оттенком негодования.
Секретаря волкома Саха решил немедленно исключить из партии...
Глафира Алексеевна открыла больницу в Талгаре. Из Алма-Сая привозили раненых – тяжелых сразу же отправляли в город, легких оставляли лечить на месте. Круглые сутки Глафира не выходила из больницы.
Когда приехал Сагатов, он не узнал ее. Она похудела, под глазами появились синие круги.
– Ну почему ты так мучаешь себя? – не удержался Саха от упрека.– Глаза совсем провалились.
– Пустяки. Я просто не высыпаюсь.
В эту минуту в палату внесли на самодельных носилках мальчика. Саха хотел уйти, но Глафира удержала:
– Подожди, пойдем вместе!..
Она многозначительно посмотрела на носилки, давая понять, что ей еще придется поработать.
– Как тебя зовут, джигит? .
– Айдар! – тихо ответил мальчуган. Лицо его исказилось от боли.
– Очень красивое имя...
Сагатов следил, как Глафира тонкими пальцами проворно развязала бинты и отбросила шину. .
– Надо наложить гипс.
– Перелом?
– Да. Еще день, и было бы поздно. Ноги срослись бы криво... Ну, Айдар, не унывай... Станем тебя лечить, поправишься, вырастешь, и девушки не будут дразнить тебя кривоногим.
От слов Глафиры веяло душевной теплотой. Она шутила с больным, а неутомимые руки незаметно делали свое дело – обкладывали ногу гипсом.
Не успела Глафира закончить перевязку, как к воротам больницы прискакал на взмыленном коне всадник.
– Сагатов у вас? – крикнул он сиделке, не слезая с седла.
– Какой Сагатов? Здесь сейчас больница...
– Секретарь обкома. Сказали, сюда пошел...
Услышав в открытое окно этот разговор, Саха торопливо вышел на крыльцо.
– Кому здесь нужен секретарь обкома?
– Товарищ Сагатов? Я – сотрудник Чека. В Кастеке заваруха... Второй день идет бой...
– Кто вас послал?
– Басов.
Через несколько минут Саха с Глафирой мчались в Верный.
Глава двадцатая
Рыбак рыбака видит издалека. Фальковский понял, что Сотников как раз тот человек, на которого можно положиться в серьезном деле. К нему прислушивается казачья верхушка, припрятавшая на всякий случай винтовки, шашки и даже пулеметы. Осторожный землемер не слишком часто, но охотно заглядывал к хорунжему. Вот и сегодня он завернул к Сотникову. '
– Киргизы так говорят,– сказал Фальковский, переступив порог,– первый день гость – радость, второй– беспокойство, а третий – бедствие. Может, я уже бедствие...
– Нет, зачем же, вам всегда рады!
Хорунжий, как обычно, пригласил землемера к столу, на котором немедленно появилась принесенная с погреба запотевшая бутылка с самогоном. Фальковский пить отказался, не откладывая, приступил к делу.
– Каменный поток в районе Айна-Куль погубил мно го скота,– сказал он.– Идет слух: будут отбирать коров у русских и передавать беженцам.
– Брехня!
– Не думаю. В облземотделе составляют списки зажиточных.
– Пусть только попробуют. Руки коротки...
Фальковский нащупал самое чувствительное место хорунжего. Сотников имел четырнадцать дойных коров.
– Забыли они Беловодье,– сказал он, и в глазах его вспыхнули огоньки ненависти.– Можно напомнить будет...
– Страшная политика! – заговорил Фальковский, вытирая платком вспотевший лоб.– Национализация, социализация, конфискация. Все сводится к одному: чтобы человека нищим сделать. Сегодня скот отнимут, завтра с земли сгонят... Что же остается русскому человеку? Живым в гроб ложиться? Не понимаю!
– Конечно, киргизу такая политика на руку! – потемнев в лице, ответил Сотников.– Их власть сейчас...
Фальковский посидел недолго. После его ухода Сотников надел фуражку и отправился к Тыртышному.
Вскоре по всей станице из дома в дом передавалась последняя новость о конфискации коров для беженцев...
На другой день Сотников вместе со старшим сыном Митькой с ytpa ушел на охоту. День после дождя выдался на редкость удачный. Поохотившись вдоволь, отец и сын вечером отдыхали на берегу озера Айна-Куль и ели вареных уток. В ауле закончилась дойка кобыл, и пастух гнал их на водопой. Охотники подошли к табуну. Митька крикнул вызывающе:
– Эй ты, калбит! Зачем пасешь коней на нашем поле? Зачем топчешь урожай?
– Какой урожай? Кони пасутся на лугу!
– На лугу! – передразнил хорунжий.– А ну-ка, Митя, согни его в дугу!
Митька не заставил ждать, размахнулся и ловким ударом кулака сшиб пастуха с ног.
Пастух вскочил и бросился на обидчика.
– Он еще драться! – крикнул хорунжий и в свою очередь ударил пастуха по уху. Тот кинулся на Митьку.
– Ишь, калбит какой горячий... Я тебя живо остужу, сукин сын...
Сотников схватил пастуха за голову, Митька за ноги, они раскачали его и бросили в воду. Раздался вспл'еск. – А теперь живо за дело! – скомандовал хорунжий. Сотниковы быстро сбили лошадей в табун и прямо по засеянному полю погнали в станицу.
– Киргизы потравили весь урожай! – кричал хорунжий.
Люди выскакивали из домов, бежали вслед за табуном. На церковной площади собралась возмущенная толпа.
– Режьте коней!
– Проучить нехристей!
– Довольно терпели!
...Весть об угоне табуна быстро распространилась по аулу Айна-Куль. Ее принесли женщины и дети, собиравшие кизяк на лугу и наблюдавшие за избиением пастуха.
– Русские угнали табун! – вопили женщины.– Спасайте лошадей!
Мужчины, отдыхавшие после полудня, выскочили из юрт. В ауле началась суматоха.
Хальфе, воздев руки к востоку, горестно воскликнул рыдающим голосом:
– О великий аллах! Помоги своим рабам!
Крупные капли слез падали ему на бороду. Руки дрожали, губы шептали проклятия неверным:
– Сколько же они будут издеваться! Больше нет сил терпеть насилия кафиров. Они хотят погубить нас! Заклинаю именем аллаха и призываю всех вас отомстить кафирам! Беспощадно убивайте и истребляйте их!
Около Хальфе сгрудились аксакалы. Они шумели и звали на помощь бога. Женщины заголосили, запричитали.
– Отомстим! – раздались голоса.
Джигиты вооружились кольями и дубинами.
Нападение на Кастек было неожиданным. Оно произошло в тот момент, когда казаки безуспешно пытались загнать захваченный Сотниковым табун в сарай. Лошади, напуганные криком и шумом, не хотели заходить в незнакомые помещения, метались и, наконец, прорвав кольцо людей, устремились в поле. '
В это время из переулка вылетели вооруженные кольями джигиты.
– Бей кафиров!
Казаки растерялись, многие кинулись по домам. Митька Сотников оторвал оглоблю от телеги и замахнулся на подскакавшего к нему джигита. Тот, освободив правую ногу из стремени, юркнул под живот лошади, а затем, налетев на Митьку сзади, ударил его по голове дубиной. Митька упал.
Охватив кольцом коней, джигиты погнали их в Айна– Куль.
В тот день, когда Сотниковы угнали лошадей, Бакена не было дома. За три дня до этого события он уехал в город навестить больного Тлеубая. Ночь застала его на обратном пути к дому.
Рано утром он остановился на берегу озера и отпустил коня пастись, решив, что дойдет пешком до юрты Гульжан.
Как хорошо в Джетысу, родной стране, где ночевал поэт Асан-Кайгы в поисках счастья своему народу-горемыке!
Предание говорит, что Асан-Кайгы облюбовал Джетысу для родного народа за красоту природы и богатство земли.
Ах, как тосковал Бакен в Синьцзяне по Алатау! Пусть у Бакена нет земли, пусть он беден, но он сейчас счастлив, что живет и дышит сладким воздухом Джетысу.
Бакен насторожился. Из леса выехал всадник. Кто это так рано? Впереди Бозтай, а кто же второй?
– Счастливый путь, беженец! – насмешливо приветствовал Бозтай, играя камчой.
– Доброе утро, джигит в юбке! – ответил Бакен. Улыбка сошла с лица Бозтая.
– Я не бежал в Китай, сверкая пятками, и от страха не пачкал себе штаны!
Второй джигит расхохотался. Бакен не остался а долгу.
– А я не торговал совестью и не грабил свой народ, как делали спекулянты.
Бозтай хлестнул коня и поскакал в сторону Узун-Ага– ча. Не успел он скрыться в лесу, как где-то за аулом, очень близко, вспыхнул пожар. Сильный ветер высоко взметнул пламя. Черный дым окутал аул. Взволнованный Бакен сбросил халат и помчался в Айна-Куль.
В Айна-Куле первая заметила пожар Фатима. Она проснулась неожиданно. Блеяли ягнята, мычали телята, лаяли собаки. Набросив на себя халат, Фатима выскочила. Пожар! О боже!
С перепугу она потеряла голос, не могла произнести ни одного звука.
Старуха бросилась в юрту, сорвала одеяло с Гульжан и указала рукой на дверь. Дочь вскочила, увидев безумные глаза матери.
– Горим! – закричала девушка.
Поняв, что случилось, Гульжан подняла на ноги весь аул. В Айна-Куле началась паника. Вопли женщин, плач детей, крики мужчин – все слилось в дикий гомон. Только несколько отважных джигитов во главе с Бакеном бросились тушить пожар, преграждая путь к юртам.
Гульжан, схватив братишку, вместе с матерью побежала к озеру. Возле юрты Нашена она вспомнила о больном акыне.
– Я сейчас, мама! – крикнула Гульжан,—Бегите к озеру.
– А ты куда?
– Спасти Нашеке!
И Гульжан вбежала в юрту акына.
Нашен лежал бледный, но спокойный, с домброй на груди. Губы его беззвучно шевелились. Шептал он молитву или сочинял стихи? Было ясно, он готовился принять смерть.
Гульжан упала к его ногам. Неужели сгорит акын, гордость аула, друг отца?
– Встань, дочь моя! Не время для слез! – Нашен спокойно повернул голову.
– Где ваш брат? Почему оставил вас?
– Я его сам отпустил. Иди и ты, дочь моя!
– Нет. Я вас не оставлю!
Гульжан выбежала из юрты и оглянулась вокруг. Люди вели неравную борьбу с огнем. Она схватила за руку Бакена.
Они вбежали в юрту. Нашен строго посмотрел на Бакена, но ничего не сказал, только пошевелил губами Посадив акына на кошму, они вдвоем поволокли его на озеро, в безопасное от огня место.
Пожар стал ослабевать. Кошмы юрт шипели, но уже не пылали пламенем, а обугливались. Увидев, что кошмы задерживают огонь, Токей предложил снять их с юрт и застлать землю.
На помощь погорельцам пришел неожиданный дождь. Как часто бывает в Семичерье, внезапно появились тучи, и прошел спасительный ливень, потушивший пожар.
С озера понемногу возвращались женщины и дети со следами ожогов на лицах и на руках. Они подходили к своим юртам и находили жалкое пепелище. Все молчали, не знали, к чему приступить, с чего начать.
Мучительное молчание нарушил Хальфе.
– Это дело рук кафиров! – крикнул он злобно.
Толпа вздрогнула. Все подняли головы и посмотрели друг на друга.
Вот кто виновник их несчастья!
Разгневанная толпа, обуреваемая жаждой мести, молча двинулась к станице. Впереди шли беженцы, с дубинами, кольями, ножами. За ними – женщины и подростки, кто с кочергой, кто с камнями в руках. Лица у всех были искажены от злобы, волосы взлохмачены. Толпу возглавлял Токей, шагавший с молотком в руках. Всегда молчаливый, кузнец в исступлении ругался.
Бледный, взволнованный Бакен прыгнул на дорогу и очутился впереди толпы. Широко раскинув руки, с искаженным от ужаса лицом он кричал:
– Братья, опомнитесь! Куда вы идете?
Джигиты, шагавшие в передних рядах, презрительно посмотрели на него и молча продолжали идти.
Бакен цеплялся за халаты, пытаясь остановить джигитов.
– Не верьте словам муллы! – надрывался Бакен,– Не верьте!
Но все было напрасно. Толпа не слушала. Бакен бросился к дяде Токею и повис у него на руке, стараясь
вырвать молоток. Но кузнец яростно отбросил племянника в сторону и зашагал еще быстрее.
Около аула Айна-Куль осталось несколько джигитов, друзей Бакена, и среди них верная Гульжан. С тяжелым предчувствием они безмолвно смотрели вслед уходящей грозной толпе.
Казаки, еще издали увидев надвигающуюся на станицу черной тучей толпу, приготовились встретить ее ружейным огнем.
Бой начался без команды, залпом казаков. Джигиты, а за ними женщины и подростки, врезались в казачий строй и смяли его. Началась рукопашная схватка.
Хальфе во главе всадников неожиданно напал на Кастек со стороны речки, откуда станичники не ждали. Он бил шестом направо и налево. Пуля прожужжала мимо уха муллы. Он заскрежетал зубами. Кто-то пырнул ножом в живот его коня. Конь пронзительно заржал и встал на дыбы.
Рядом дрались Токей и Митька. Текла кровь из выбитых Митькиных зубов.
Тыртышный, хорунжий Сотников и землемер Фаль– ковский стояли около ворот и наблюдали, как сражались «голодранцы».
Еще вчера, когда произошла первая стычка, Вера Павловна поехала в Узун-Агач, где встретила уполномоченного области Цун-ва-Зо. Она рассказала ему о событиях в Кастеке. Цун-ва-Зо встревожился. Собрав комиссию, он с утра поспешил в Кастек, чтобы на месте расследовать печальные события. Но Цун-ва-Зо даже не подозревал, что он увидит в Кастеке. Когда комиссия подъехала к станице, бой был в самом разгаре. Разнять дерущихся не было никакой возможности. Люди дрались молча, с остервенением. Слышались звуки тупых ударов, лязг металла и стоны раненых. Где не хватало оружия, пускались в ход руки и зубы.
Цун-ва-Зо дал несколько выстрелов в воздух. Десять казаков, не участвовавших в драке, бросились разнимать сцепившихся. Выстрелы отрезвили людей. Драка пошла на убыль.
Вскоре на улице остались лишь одиночные пары наиболее ярых драчунов. Наконец все утихло.
Цун-ва-Зо велел немедленно отправить в город раненых и заодно вызвать наряд милиции. Казахов Цун-ва-Зо уговорил возвратиться в аул, в Айна-Куль.
В это время Сугурбаев ждал в Узун-Агаче последних известий от хорунжего Сотникова. Но он, полюбовавшись началом драки «голодранцев», поспешил в Нарын.
Глава двадцать первая
Через неделю после пожара в Айна-Куле и кастек– ского побоища в Верный нагрянула комиссия из Ташкента во главе с Кожаковым.
Цун-ва-Зо сказал Сагатову с легкой усмешкой:
– Говорят, Кожаков захватил с собой даже повара. Думает, что в Верном для него не сумеют сготовить плов по-узбекски.
– Чепуха! – ответил Саха с неудовольствием. Он знал, с каким наслаждением обыватель обливает помоями советского комиссара, делая из мухи слона.
– Русские говорят: «Без дыма огня не бывает!»
Этот «дым» Саха ощутил через полчаса. Кожаков прислал в обком записку. Он сообщил о своем нездоровье и просил Саху зайти к нему в гостиницу. Саха покусал в раздумье губы и велел подать лошадь.
Кожаков встретил его суховато, дав понять, что приехал он с большими полномочиями. В манере говорить и в скупых жестах Кожакова сквозила солидная уверенность. Саха, вспоминая первую ташкентскую встречу, просто не узнавал его. Как сильно мог измениться этот проворный, болтливый человек всего лишь за два месяца!
В раскрытые окна номера, выходящего в сад, струился прохладой вечерний горный ветер. Кожаков в шелковом бухарском халате сидел у окна и слушал рассказ Сагатова о кастекских событиях.
– Я не понимаю, какую политику вы проводите в области.– Кожаков брезгливо поморщился.– Казачество опять устроило резню, как в шестнадцатом году. Можно подумать, что Семиречьем руководит не коммунист казах Сагатов, а губернатор Фольбаум или Кияшко.
Сагатов побледнел.
– Вы даете отчет своим словам?
– Какой здесь отчет! Разве это неправда? Под носом у вас жгут казахские аулы, избивают казахов, а вы сложили руки и смотрите, что будет дальше.
Сагатов выжидающе молчал.
– Давно надо было выселить казачество и устроить беженцев в станицах. А вы заняли позицию золотой середины.
– На поголовное выселение казачества я не пойду! Об этом мы с вами говорили еще в Ташкенте, и мою точку зрения вы знаете.
– Ваше поведение в ЦИКе расценивается, как откровенный подхалимаж перед русскими. Рахимов просил меня передать вам, что надо перестроиться.
– Я перестроился еще в шестнадцатом году! – ответил Саха, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить.
– Безнадежный вы человек! – Қожаков махнул рукою.
На другой день, в воскресенье, Кожаков обедал у Сагатова. Гость рассказывал новости: Бухара лихорадочно готовится к войне. Эмир разогнал партию младобухар– цев, и теперь многие из них, укрывшись в Ташкенте, ждут его падения и рвутся к власти.
Во время этой беседы вошла хозяйка и сказала Сахе: – Там какой-то человек к вам... Из Айна-Куля...
– Пусть войдет.
На пороге появился казах с черной жидкой бородой и слегка вздернутым носом. Руки у него тряслись.
– Не узнал, Саха? Ну, что же, не удивительно. Я пришел с того света!
– Тлеубай! – Сагатов только по голосу и глазам узнал аульного безбожника. – Как вы изменились!
– Если бы ты побывал на том свете, так не стал бы удивляться!
Кожаков с любопытством поднял глаза на Тлеубая, – На все воля всемогущего аллаха, утверждает Хальфе. Но я думаю несколько иначе. Я всегда рассуждал: живи в ногу с жизнью. Кто не умеет жить, тому нечего делать на земле. И вот я, грешник, как именует меня Гальфе, пошел в Кастек к землемеру и потребовал отмежевать мне землю. Он отказался, а казаки чуть меня не избили. Возвратился я в аул, поел и заснул... Открываю глаза. Темно, задыхаюсь, давит какая-то тяжесть. Что со мною? Щупаю кругом. Не похоже на постель. Земля. Сырость. Оказывается, лежу в могиле. Тут я понял, что умер и нахожусь на том свете. Неужели прав Хальфе?
Саратов с Кожаковым невольно рассмеялись.
– Неужели прилетит Джабраил? Тогда мне несдобровать. Обязательно попаду в ад. Страшно! Хочу подняться. Руки обмотаны. Рву зубами кебин 1 , приподнялся на локти, головою ударился обо что-то. Посыпалась земля. Напрягаю последние силы... Вижу голубое небо и солнце... Значит прав я, а не Хальфе. Правда, он снова хотел меня сунуть обратно в могилу, но дело это у него не вышло! – торжествующе закончил рассказчик.
– Тлеке, вы оставайтесь у меня ночевать,– предложил Сагатов. – А что вам дальше делать, поговорим завтра!
Но Тлеубай отказался. Тронутый вниманием, он прослезился и ушел.
– У него был летаргический сон, а его закопали в могилу, как мертвеца! – пояснил Саха гостю.– Он действительно чудом вернулся с того света.
– Кто такой Хальфе?
– Мулла! Фанатик. Предлагал выполнить закон шариата и умертвить «воскресшего» Тлеубая. Вообще этот случай доставил нам хлопот. Контрреволюционеры использовали его в аулах для разжигания национальной вражды против русских.
Кожаков лениво зевнул и резко переменил тему разговора:
– Где ваш отец, Саха?
– А почему вы интересуетесь моим отцом? – с раздражением спросил Сагатов.
– Кое-что слыхал о нем. Вы знаете, где он сейчас находится?
– Пропал без вести!
– В таком случае, я сообщу вам сюрприз. Ваш отец с басмачами!
Кожаков наблюдал за выражением лица Сагатова. Сагатов не поверил. Вспыльчивый Жунус мог сделать не
обдуманный шаг, совершить, ошибку, но он не мог перейти в лагерь врагов.
– Во-первых, позвольте вам не поверить. А во-вторых, я придерживаюсь завета Абая: «быть сыном не отца, а народа».
– Что вы не сын отца, это, пожалуй, так. Но сделаем тесь ли вы сыном народа, это мы увидим, когда казахи в Джетысу получат землю...
Сагатов проводил гостя и пошел к Глафире. Настроение его испортилось. В самом деле, каждый, с кем он сталкивается, считает себя вправе хлестнуть его по больному месту.
