Текст книги "Наступило утро"
Автор книги: Зеин Шашкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)
Глава тридцать четвертая
Фальковский неуклюже вошел в кабинет председателя Чека и встал у дверей. Сопровождавший его следователь прошел к письменному столу Басова и что-то сказал ему, наклонившись к самому уху. Басов кивнул в ответ, не отрывая глаз от лежавшей перед ним бумаги и даже не взглянув на посеревшего от ужаса землемера. Стараясь овладеть собою и преодолеть противную дрожь в коленях, Фальковский следил за каждым движением председателя Чека. Землемера мучила неотвязная, тоскливая мысль: кто же его выдал?
Страх холодной змеей пробирался к самому сердцу.
Арестованному хотелось, чтобы поскорее окончилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь звонким тиканием часов, висевших на стене, и раздался голос этого сурового человека.
фальковский с трудом перевел глаза на следователя. Тот спокойно сидел на диване и курил папиросу.
Наконец Басов отложил бумагу и поднял голову. Он посмотрел на Фальковского долгим, изучающим взглядом. Затем встал и подошел к нему вплотную.
– Узнаете? Ваш, кажется, почерк?
– Похож на мой, но... не мой! – с трудом выговорил землемер.– Букву «т» так не пишу...
– Как правильно ваша фамилия?
– Фальковский.
– Вы происходите из польских немцев?
– Я поляк.
– Ваша настоящая фамилия «Фальк», как мы установили. Скажите, почему вы решили бежать в Западный Китай?
– Я?
– Вы.
Даже не думал,
– А почему вы оказались вблизи самой границы?
. – Я же охотник. В том месте столько фазанов...
– Вот как!.. Фазанов любите? – Басов улыбнулся.– Не будем, Валентин Робертович, играть в прятки! Мы с вами серьезные люди. Вы хотели скрыться за границу. Это ясно. Но... Чека интересует естественный вопрос: почему? Советскую власть не признаете? Закон рабоче-крестьянского правительства не по душе? Между прочим, всем буржуям не по душе, но даже и они не бегут. А вы не буржуй, вы землемер. Вам-то с чего бегать, а? Или, может быть, грехи есть?
– Я не понимаю вас, о чем вы говорите?
’ – Так и не понимаете? Ну что же, мы люди не гордые. Постараемся объяснить. Садитесь сюда...
Фальковский, тяжело передвигая ноги, подошел к креслу с золоченными ножками и сел, по-прежнему ощущая противную дрожь в коленях.
Басов раскрыл толстую папку, полистал страницы и стал читать:
– Валентин Робертович, сорока двух лег. Родом из Саратовской губернии, По профессии землемер, В пар
тию эсеров вступил в марте семнадцатого года... В Таш кент прибыл по заданию Центрального комитета. Вы бы, ли членом комиссий Туркестанского комитета временного правительства по изъятию двух с половиной миллионов десятин земли у казахского и киргизского населения Семиречья, Этот план был разработан еще генерал-губернатором Туркестана Куропаткиным и одобрен царским правительством... Вы присутствовали на -совещании в Пишпеке и настояли на выселении казахов из Иссык– Кульской долины в пески Прибалхашья... Вы дали телеграмму в Кульджу бывшему царскому консулу Любе о задержании беженцев шестнадцатого года. Вот она– могу прочитать: «Возвращение киргизов в ближайшее время в Россию нежелательно». Помните?
– Не помню!
– Ай-ай, какая память плохая! – сокрушенно покачал головой Басов.– Дальше. По вашей просьбе был направлен казачий полк с артиллерией к китайской границе, навстречу беженцам, которые хотели вернуться домой. Их обстреляли из пулеметов при переходе границы... Было такое дело?
Фальковский молчал.
– Очень странную позицию заняли эсеры в этом вопросе! – пожал Басов плечами.– По совести сказать, никак не пойму, почему вы боялись возвращения казахов из Западного Китая... А может быть, землю для семиреченских кулаков берегли, а? Что, у вас язык отнялся?
Басов полистал страницы.
– Когда пало временное правительство, вы бежали в Коканд... Не совсем ясно, какую роль вы играли в контрреволюционном правительстве Мустафы Чокаева, но зато определенно известно, что именно там вы встретились с Сугурбаевым...
– Он коммунист! – тихо сказал Фальковский.
– Тогда он тоже был коммунистом?
– Не знаю.
– Ага! Значит, не отрицаете, что встретились там? Проговорились. Ничего, не смущайтесь. Вы нам все расскажете. Времени у нас достаточно... Кстати, мы, чекисты, любим точность в ответах и очень не любим, когда нас считают за простаков и начинают нам рассказывать бабушкины сказки. Итак, продолжим вашу биографию...
Когда пало кокандское правительство, вы снова подались в Семиречье и здесь встретили своего дружка «коммуниста» Сугурбаева. Знаем, что именно он вас устроил землемером и вместе с ним вы поехали в Кастек. Там... Может быть, вы сами расскажете дальнейшее?
– Я не знаю, что вас интересует? Моя скромная работа землемера была у всех на виду. Мне нечего рассказывать...
– Упорствуете? Предупреждаю: для вас же хуже будет, если я сам расскажу. -
– Я работал землемером и ничего не знаю!
– Ну хорошо. Хорунжего Сотникова вы знали?
– Встречались!
– Так. Вы знали, конечно, что он, Сотников, участник знаменитой беловодской резни шестнадцатого года и что он служил в войсках атамана Анненкова.
– Не знал!
– А вы знаете, что Анненков сейчас в Западном Китае? Не к нему ли собирались?
– Я охотился на фазанов.
– Так-так... На фазанов... Опять бабушкины сказки! Я ведь вас предупреждал, что мы их не'любим. Скажите лучше, кто поджег аул Айна-Куль?
– Откуда я знаю?
– Вы знаете, это дело ваших рук. Точно так же, как и побоище в Кастеке. Оно должно было превратиться в восстание, создать новый очаг гражданской войны в Семиречье, очень нужный нашим врагам... Все было рассчитано на то, чтобы оттянуть войска Фрунзе от Бухары...
– Драка казахов с русскими – бытовое явление. Не надо делать из мухи слона!
Голос Фальковского даже задрожал от возмущения.
– Где вы были в день пожара? – продолжал допрос Басов.
– В Узун-Агаче.
– Что делали?
– Мне нездоровилось. Я спал.
– Вы ждали сигнала от Сотникова и не дождались.– Басов насмешливо прищурил глаза.– Аул поджег Сотников. Сын его выдал! И вас выдал, Валентин Робертович... Давайте рассказывайте все по порядку, как было!
– Я вас не понимаю,
– Придет время, все поймете... Вы же не глупый человек! Вас не спасет запирательство. Лучше сознавайтесь по-хорошему...
Сердце землемера сжалось, словно Басов выжимал из него кровь. .
– Понятно, вы боялись разоблачения. Решили бежать, так же, как ваш друг Сугурбаев.
Фальковский мучительно прикидывал – кто его выдал? Неужели хорунжий?
– Интересуетесь, кто вас выдал? – спросил Басов, словно угадав мысли Фальковского.
– Меня выдавать!? Если я ни в чем не виноват...
– Сугурбаев выдал. Вот вы его жалеете, а он вас не жалел. Напротив, все валил на вас, утверждал, что вы даже действовали по указанию иностранной разведки... Уверял, что она была заинтересована в Кастекском восстании.
Фальковский выпрямился:
– Хорошо! Я действительно эсер. Я идейный противник советской власти. Но вы хотите сделать из меня шпиона? Это смешно.
– Хорошо смеется тот, кто смеется последним! – сказал Басов и обратился к следователю:– Ну, на сегодня, хватит! Отведите его в камеру!
Фальковский поднялся и понуро побрел к выходу.
Глава тридцать пятая
– Ради эмира, не жалейте милостыни! – протянул руку нищий.
Это был пароль. Но хозяйка стала браниться:
– Надоели вы со своим эмиром... Убирайся...
Маджид вышел на шум в коридор, узнав знакомый голос.
Перед ним стоял улыбающийся Шо-мирзо. Маджид крепко обнял его. По радостно сверкавшим глазам он понял, что молодой таджик оправдал его доверие.
– Ну, докладывай, что нового? – с нетерпением спросил Маджид.
– В армии эмира сорок тысяч сарбазов. Прибыло несколько тысяч ополченцев и афганский стрелковый полк из Кабула. Говорят, его прислал Аманулла-хан по просьбе шейха. Наступление эмир назначил на пятое сентября.
– Еще что?
– Агзам ездил в Локай к Ибрагим-беку, в Қарате– гин – к Махсуму Файзулле. Ведутся переговоры с басмачами Ферганы.
– Как настроено население?
– У всех брови нахмурены.
У Маджида появились в глазах веселые искорки. Он снял тужурку и стал переодеваться.
– Как вы относитесь к джадидам? – спросил неожиданно Шо-мирзо.
– Народу с ними не по пути!
– А Ташкент предоставил им убежище,– сказал Шо– мирзо,– Они издают газету и призывают к созданию мусульманской республики.
– Ну что же, временно они наши союзники!
– Ваш друг Амен тоже джадид?
– Нет. Амен один из тех, которые находятся в армии эмира случайно.
Маджид переоделся, и они вместе вышли на улицу. На окраине Кагана было тихо. Все окна закрыты ставнями. Они не смогли пройти через площадь, заполненную воинскими частями. Пришлось обойти кругом, мимо станции. Здесь выгружались эшелоны. Красноармейцы канатами стягивали с открытых платформ тщательно заку– тайные в брезентовые чехлы пушки. На каждом шагу часовые – узбеки и таджики в цветных халатах – требовали пропуска.
Маджид и Шо-мирзо, изрядно проблуждав, попали в бывший дворец эмира в самый разгар совещания. Огромный зал был переполнен командирами и политработниками. На паркетном полу валялись окурки и клочки бумаг. За круглым столом стоял Фрунзе, а рядом сидел Куйбышев.
Фрунзе знакомил с диспозицией предстоящего боя. В руке он держал школьную линейку и ею водил по карте.
– ...Старая Бухара стоит на канале Шахруд в рав нине, в зеленом оазисе. На севере примыкают кишлаки с арыками и орошаемыми полями. Еще дальше—солон чаковая степь, выжженная равнина. Штурмовать город будет каганская группа. Ее левая колонна, в составе первого восточно-мусульманского стрелкового и кавалерийского полков, а также отряда особого назначения при двух орудиях, ударит в Каракульские ворота.
Фрунзе сделал небольшую паузу и продолжал:
– Правая колонна, состоящая из партизанских отрядов, десятого и двенадцатого стрелковых татарских полков, первого кавалерийского полка, четырех орудий пятьдесят третьего автоброневого отряда и бронепоезда, направит свой удар на Каршинские ворота. Авиация, особая артиллерийская группа со стадвадцатидвухмиллимет– ровыми орудиями поддержит правую колонну. Чарджуй– ская группа из бухарских коммунистов, захватив старый Чарджуй, овладеет переправами через Аму-Дарью. Самаркандская группа, наступая через перевал Тахта-Карагач, города Китаб и Шахризяб, захватит Карши-Гу– зар и закроет путь войскам эмира на юг...
– Хочу напомнить – Бухара опоясана глинобитными высокими, толстыми стенами. В крепости одиннадцать ворот, сто тридцать одна башня. Так что эмир в этой крепости, как черепаха в скорлупе. Стараться взять его живым...
Фрунзе сделал передышку и сказал, обращаясь к Маджиду:
– При взятии Бухары охрану дворца и памятников старины поручаю лично вам!
Куйбышев что-то прошептал Фрунзе. Михаил Васильевич кивнул головой и снова обратился к залу:
– Обращение к бухарскому народу готово?
Узбек с огромными черными глазами на бронзовом лице прочел текст обращения. .
В тот же вечер Шо-мирзо ушел снова в Бухару с листовками под халатом.
Рано утром началось наступление войск Фрунзе на старую Бухару.
...Внезапным фланговым ударом Красная Армия чуть не захватила в мешок передовую часть войск эмира, стоявшую под Каганом. Казахи нуратинского бекства рассыпались, как горох из дырявого мешка. Сарбазы бежали в Бухару, увеличивая панику и всеобщую суматоху в крепости.
Жунус в эту ночь не спал, он задремал только к утру. Его разбудил грохот орудий, сотрясавший город. Дрожали стены дома. С потолка сыпалась штукатурка.
Зажав в клещи старую Бухару, Фрунзе наносил удары по двум направлениям: в ворота Шах-Джалял и в Каршинские ворота. По крепости били из тяжелых орудий. Начался штурм.
Жунусу удалось только к вечеру найти имама Агзама, показавшегося ему бодрым и даже уверенным в победе. Но все же имам сказал:
– Если мусульмане уйдут из своей столицы, то так хлопнут дверью, что содрогнется весь мир!
От этих слов Жунуса передернуло, но он ничего не ответил.
Во дворце по-прежнему возлагали большие надежды на афганских стрелков и на арыки. Эмир приказал закрыть главную магистраль, подающую воду.
На следующий день Жунус подошел к медресе халифа Нияз-Қул, Гвардия эмира палила из четырех башен медресе, с трудом сдерживая натиск красного бухарского полка, наступавшего со стороны Каршинских ворот.
Жунус еще издали увидел мулл и дервишей, столпившихся у башен возле ворот. Одни громко читали молитвы, другие жарко спорили. Имам Агзам разговаривал с шейхом.
Не успел Жунус подойти к ним, как из переулка хлынули афганские стрелки. Они шли четкими и ровными шагами, заполнив узкую улицу. Не зная куда свернуть, Жунус, подобрав полы халата, тяжело побежал впереди строя.
В это время имам Агзам раскрыл коран в красном сафьяновом переплете, поцеловал его и пошел впереди толпы мулл. Шейх остался на месте. Ворота распахнулись настежь. Муллы протяжно завопили в один голос и побежали навстречу красному бухарскому полку. Жунус с изумлением наблюдал, не зная, что будет дальше.
Имам Агзам закричал хриплым голосом:
– Остановитесь! Во имя аллаха! Правоверные!
Уродливый дервиш сорвал с себя рубашку и обнажил грудь:
Стреляйте, мусульмане!
Имам Агзам приложил коран ко лоу и закричал еще громче:
– Стреляйте в коран! Стреляйте, мусульмане!
– Будьте вы прокляты! Вероотступники!
– О алла!
Красные воины растерялись. Некоторые опустили винтовки. Имам Агзам взмахнул кораном над головой и упал ниц, за ним попадали муллы. Афганские стрелки открыли шквальный огонь. Но в эту минуту над городом низко пронеслись два самолета. Разорвались авиабомбы: одна над афганскими стрелками, другая в крепости. Имам Агзам, бойко работая локтями, пополз обратно в ворота.
В городе вспыхнули первые пожары. Ярким бездымным пламенем горел хлопок.
Жунус растерялся, он не знал, что делать. В такие минуты тяжело человеку быть одному. Хорошо бы разыскать Амена.
Қ ночи началась паника. Крепостные стены кое-где были взорваны. Бои шли на улицах.
– Бегут! – сообщил хозяин дома Жунусу.
– Кто
– Из дворца!
– Откуда ты знаешь?
– Только что по нашей улице прошли нагруженные слоны. Прямо в Гинджуванские ворота.
Жунус поспешил выйти из дома.
По улице нескончаемым потоком двигались груженые арбы.
Жунус заметил Агзама, сидевшего рядом с шейхом в двухместной коляске. Имам знаками предложил ему место в обозе. .
– Твое счастье, что ты увидел нас! – крикнул он– Не все успели. Даже первый министр...
Дальше Жунус не расслышал. Неподалеку упал снаряд. Испуганные лошади, обезумев от страха, понесли...
Когда эмир с шейхом и старшим евнухом находился в сорока верстах южнее станции Кзыл-Тепе, сарбазы дрались с красноармейцами на улицах и в домах. Из окон и крыш бухарцы ошпаривали наступавших кипятком. Пробираясь сквозь пламя, наступавшие проникли на пло
щадь перед цитаделью. Широкая каменная лестница вела к воротам дворца.
В первом ряду красных бойцов бежал Маджид с гранатой в руке, прыгая со ступеньки на ступеньку...
Утро застало Жунуса, не спавшего всю ночь, на кладбище под тенью туркестанского клена. Он обдумывал изречение восточного мудреца: «Память человека – листок белой бумаги, на ней жизнь заносит свои заметки. Время безжалостно стирает их. Остаются лишь чуть заметные следы начертанных жизнью трагедий, большой радости и горечи. Чтобы прочесть эти знаки, надо навести на них яркий луч воспоминаний никогда и ничего не забывающего сердца».
Он навел этот луч и остро ощутил свое полнейшее бессилие. Как щепку несет его водоворот событий. Трое суток прошло с того дня, как он покинул горящую Бухару в обозе отступавших войск эмира. За что он обрек себя на добровольное изгнание? Мог же он остаться в Бухаре, занятой войсками Фрунзе? Вместо того, чтобы решительно порвать с имамом и перейти на сторону народа, он безвольно последовал за эмиром, искавшим спасения в бегстве.
Когда Агзам предложил место в повозке, Жунус отказался, он не хотел бежать. Но неподалеку в эту минуту разорвался снаряд и напомнил ему о смерти. Страх падающего в пропасть, страх неизбежной гибели охватил его душу. Нет, лучше было бы погибнуть в тот страшный день, чтобы не мучиться сейчас от угрызений совести...
Он вспомнил Нашена, приславшего к нему джигита с приглашением вернуться домой... Зачем он не послушал мудрого акына, передавшего ему через посланца всего девять слов: «Лучше на родине быть последним, чем у чужих султаном...»
Солнечные лучи начали греть спину. Жунус задремал. Ему снилось подземное царство Сулеймана... Огромные змеи подносили на своих хвостах кушания и сладости. Вдруг одна из змей злобно ударила его хвостом по спине. Он вздрогнул и... проснулся.
Рядом стоял Агзам и ласково похлопывал по спине.
– Проснитесь, дорогой мирза, пора ехать! – сказал имам, опустившись рядом на холодный камень.– Коляска разбита. Я нашел подводу. Только придется ехать на ишаке.
Жунус поморщился и ничего не ответил. Они посидели молча, думая каждый о своем.
Имам поднялся, взял Жунуса под руку и сказал: – Помолимся аллаху и едем.
– Куда? – спросил Жунус.
Агзам удивился:
– Разве Жунусу неизвестно, куда мы едем?
– Да, мне неизвестно.
– В Гиссар. А там, аллах поможет, на отдых.
– Я надумал другую дорогу,
– Какую?
– Поехать в Ташкент.
Агзам вздрогнул, замахал руками.
– Я вам больше не попутчик, имам! – глухим голосом сказал Жунус.
И Агзам понял, что больше говорить бесполезно.
Глава тридцать шестая
Резкий холодный ветер дул с косогора, рвал низко нависшие тучи и гнал их в сторону Заилийского Алатау.
Аул Айна-Куль оживал после пожара. Медленно возводились саманные постройки. Переехали в новые дома старый акын Нашей и кузнец Токей. Часть беженцев переселилась в станицы Кастек и Узун-Агач, другие поставили себе новые дома в Айна-Куле.
Жунус слез с коня, снял малахай и долго смотрел на снежные вершины Алатау. Слезы бежали по его морщинистым щекам.
Родина!
Жунус не мог оторвать глаз от зубчатой, всегда окутанной сизым туманом горы Прохладной, оттуда, умеряя жар, дул обычно ласковый ветерок. С подножья гор до озера Айна-Куль расстилались альпийские луга. Сейчас они не радовали сердце Жунуса семиреченскими темно-красными маками, нежно-голубыми незабудками, белыми колокольчиками лилий. Кругом лежал снег. Он прислушался к шуму бурной, вечно говорливой речки Кастек и взглянул на озеро Айна-Куль – опрокинутую чашу в горах.
От аула на гранитный берег озера вела тропинка. Сколько раз по ней ходил маленький Жунус вместе с матерью за водой, цепляясь за подол ее платья!
Жунус закрыл глаза, живо представив свое детство, счастливое, невозвратимое... Ему почудилось, что он услышал голос матери, вечно хворой, безропотной. Разве можно забыть протоптанную ею тропинку на озеро Айна– Куль!
Родина! Милая, любимая родина!
Жунус подъехал к аулу со смятенным сердцем. Черноглазый карапуз, оседлав палку, носился между юртами.
– Сынок!
Увидев незнакомого седого старика, карапуз умчался. У кого же теперь спросить, где юрта Нашена?..
Словно в ответ, залаяла собака и побежала к нему навстречу. Жунус прищурился – черная с белым пятном на лбу.,. Да это же его кобель!
– Қарагаска! Карагаска!
Собака навострила уши, перестала лаять. Он еще раз позвал ее. Она завиляла хвостом и легла у ног коня.
«Верный мой пес! Узнал, узнал меня! Не ты ли один сохранил мне верность!»
Жунус наклонился и камчой ласково погладил Кара– гаску по спине. В родном ауле первым его встречает пес. Как посмеялась над ним судьба! Всеми уважаемый человек в Айна-Куле – теперь он никому не нужен. Забыли! Навстречу не бегут детишки с криками. Никто не взбирается к нему на седло, не обхватывает его шею ручонками.
С озера шла молодая женщина с полными ведрами воды. Она остановилась, уступила дорогу. Жунус поздоровался. Чья она? Силился вспомнить – и не узнал. Робко спросил, где живет Нашен. Молодуха показала рукой, и он направил коня к саманным домам. Они были выстроены на скорую руку, низенькие, с плоскими крышами. Из труб валил дымок.
Внимание Жунуса привлек белый пятистенный дом с двумя застекленными окнами. Жунус узнал руку кузнеца Токея. Все сработано умело и с любовью, даже забор отличается от соседних.
Жунус привязал коня к старой рассохшейся двухко лесной арбе и торопливо вошел в дом. Потолок низенький, но зато стены белые, чистые. Пол застлан. Справа в углу – деревянный сундук, на нем аккуратно сложены старые одеяла и подушки.
У окна на кошме дремал Нашен. Он недавно вернулся из Узун-Агача. Жунус встал у дверей и по-восточному поздоровался. Нашен приоткрыл глаза. Он старался приподняться на локтях, услышав знакомый голос.
– Неужели Жунус?
– Да, акын, это я – блудный сын! – Жунус упал на колени и, схватив руки Нашена, припал к ним губами.
Плечи у Нашена вздрогнули. Тяжелые капли слез пролились на белую бороду.
– Вернулся?– как бы не доверяя себе, еще раз спросил акын и сам же ответил:—Хорошо, что вернулся.
Жунус подсел к Нашену.
– Да, дорогой мудрец, я вернулся, как охотник, погнавшийся за хромой серной. Он гнался за ней по пустынной степи днем и ночью. Наконец догнал, а вместо серны оказался... мираж. Потряс сумку – ничего, все выпало. Қоня загнал. И остался один в пустыне – пеший, без пищи и воды... Разве я не похож на него?
– Похож. Ты растерял свою славу, оторвался от Народа... Мне жаль тебя!
Заиндевевшая за годы блужданий голова Жунуса упала на грудь.
– Зачем ты приехал к нам?
Беспощадный вопрос Нашена окончательно обескуражил Жунуса.
– Я приехал с повинной головой!
Нашей не ожидал услышать из уст тщеславного Жу– нуса правдивый ответ. Он усмехнулся и промолвил:
– Я думал, как разочарованный Қоркут 1 , ты не найдешь ничего, кроме несправедливости. На днях в Узун– Агаче меня встретил казах из Среднего Жуза. Он сказал: «Где же ваш Жунус? Мы вместе с ним начали большую жизнь. Куда он пропал?» Я ему ответил: «Жунус отстал, ушел обратно с полдороги». Разве это неправда?
Жунус молчал.
– Ты был у своих?
– Нет еще!
– Иди домой. Обрадуй Фатиму. Она сейчас одна. Доставил же ты им горя!..
Жунус вышел от Нашена растерянный. К дому его привела собака. Фатима сидела в юрте у очага и, надув щеки, разжигала огонь. Щупленькая, сгорбившаяся, она походила на подростка. Горе придавило ее и согнуло.
' – Фатимажан! – позвал Жунус еле слышным дрожащим голосом.
Жена не услыхала.
– Фатима! – вскричал Жунус.
Она оглянулась и упала на кошму. Жунусу показалось – от слабости.
Он кинулся к ней, прижал к груди и долго безмолвно слушал ее всхлипывания к ощущал трепет ее маленького тела. Фатима не смогла даже заголосить, как принято в таких случаях. У нее словно отнялся язык. Сколько Жунус доставил ей горя! Одиночество и тоска замучили ее. А дети? Их упреки и скрытая неприязнь ложились на душу бедной Фатимы тяжелым грузом. Неужели теперь, с возвращением Жунуса, настанет хорошая жизнь?!
За чаем Фатима не сводила глаз с мужа, словно сомневалась, точно ли он сидит перед ней.
Она рассказывала про детей:
– Сахажан в городе, женился...– Фатима прикусила язык. «Сказать ему, что на русской? Ах, не все ли равно – русская или казашка, лишь бы Сахажану было хорошо. Отцу не жить вместе!» Но она все же не сказала, заговорила о другом сыне:
– Асхаржан тоже в городе, у брата, учится. А Гульжан вышла замуж. Живет в Кастеке.
– В Кастеке? За русского вышла? – сверкнул глазами Жунус.
– Вы знаете, что было здесь без вас. Теперь в Кастеке живут и казахи. Бакен тоже там!
– Бакен. Он вернулся?
– Все вернулись!
Жунус опорожнял пиалу за пиалой. Густой чай с молоком вприкуску с куртом – что может быть слаще для вернувшегося в родной дом блудного сына... Нет, только не сына, а отца.
А Фатима, глядя на повлажневшее лицо Жунуса, думала: «Вспотел, видно, совестно!»
На другой день рано утром, никому не показываясь в ауле, Жунус уехал в Кастек.
Узнав от Нашена необычайную новость, все аксакалы аула собрались проведать Жунуса. Каково же было их удивление, когда они узнали от Фатимы, что ее муж с утра уехал в Қастек. Все недоумевали и безмолвно смотрели друг на друга. .
Нет! Жунус неисправим, конченный человек. Он не только не уважает других, но и себя.
Старики перестали говорить о Жунусе, допустившем дерзкую выходку и непочтение к обычаю.
Гульжан и Бакен встретили Жунуса с радостью, зарезали барана. Бакен привез и Фатиму из Айна-Куля – устроили той.
Жунусу было обидно, что подобной встречи не было в своем ауле, в Айна-Куле. Видно, такая уж ему цена!
За два дня, проведенных среди близких сердцу людей, Жунус отдохнул душою и телом. Как мало нужно человеку! Жунус словно не скитался по Средней Азии, по Западной Бухаре. Все пережитое осталось позади, как тяжелый сон! На бледном лице его появился румянец.
Два года – небольшой срок, но за это время много изменилось в Айна-Куле. Гульжан не узнать. Взбалмошная гордая девушка превратилась в спокойную, трудолюбивую женщину, умеющую взвешивать каждое свое слово. Она не сказала отцу ни единого упрека, умолчала о неприятностях, пережитых Сахою из-за Жунуса.
Жунус не предполагал, что бывший соратник Бакен станет его зятем. Ну, что ж, он хороший джигит. Жаль только, что не излечился от своей горячности и по-прежнему любит спорить. Вчера Жунус крепко схватился с Бакеном. Если бы не вмешательство Гульжан, дело могло бы кончиться разрывом.
Рассказав о жизни беженцев в Китае, Бакен закончил: -
– Мне кажется, мы сделали ошибку, уйдя за границу.
– А что надо было делать?
– Пойти на соединение с Амангельды. Недавно мне рассказывали, как в Тургае он спасся от карательного отряда.
Бакен подправил волосы, закрывавшие рубец на виске.
– Если ты такой умник, почему молчал тогда?
– А разве вы слушали нас?
– Не нужно блеять, как хромая овца после полудня! – с раздражением сказал Жунус.
Этого Бакен не смог вытерпеть.
– Мы тоже убедились в вашей прозорливости! – желчно заметил он.– Отдал нас на съедение волкам, а сам сбежал!
Жунус побагровел от гнева и порывисто вскочил. В этом доме он больше не останется. Но тут подоспела Гульжан.
– Хватит вам! После драки кулаками не машут. За это пострадали не только вы, отец.
Жунус притих. Ему теперь нельзя спорить даже с родной дочерью!
На другой день рано утром Жунус поехал в город к Сахе, взяв с собой кузнеца Токея.
Вечерний сумрак опустился на город. В домах зажглись огни. Ветви деревьев опустились под тяжестью пушистого снега, как крылья подстреленной птицы.
Сагатов, по обыкновению, приехал в обком на вечернюю работу. Завтра он едет в Ташкент на пленум ЦК партии Туркестана – надо подготовиться. В соседней комнате энергично стучала на «Ундервуде» машинистка, спешила перепечатать необходимые сведения, нужные для Сагатова.
Саха, не торопясь, снял пальто, меховую шапку, аккуратно повесил их на вешалку и сел. за письменный стол. Не успел он раскрыть папку с бумагами, как позвонила Глафира.
– Приехал гость из аула, Токей... Может быть, вернешься пораньше? Он сидит у меня и говорит, что есть очень важное дело.
По взволнованному голосу Глафиры Саха понял, что Токей приехал неспроста.
– Что случилось?
Глафира молчала, видимо, не хотела говорить. Тогда Сагатов сказал:
– Скажи Токею, чтобы он пришел ко мне в обком.
Токей не заставил себя долго ждать. Он появился через полчаса и сказал просто:
Саха! Вернулся Жунус.
– Где он? В Айна-Куле?
– Нет, здесь, в городе. У знакомого...
– Ну, что же, дорогой Токе. Привезите его ко мне на квартиру. А я приду через час.
Оставшись один, Саха задумался. Как поступить с отцом? Может быть, позвонить Басову, посоветоваться? Он отогнал эту мысль. Надо увидеть Жунуса и посмотреть ему в глаза. Надо самому узнать и понять все.
Саха взволнованно курил папиросу за папиросой. Он вспомнил все пережитые из-за отца обиды и оскорбления. Каждый негодяй старался плюнуть ему в лицо, козыряя именем беглого Жунуса. А если в самом деле Жунус враг?
Саха вынул револьвер и задумчиво посмотрел в дуло. Тогда, тогда... Он вспомнил, как Тарас Бульба убил изменника-сына. Для него счастье народа было выше всего на свете, выше любви к Андрею.
Саха сунул револьвер в карман и снял с вешалки– пальто.
...Придя домой, он застал мирную семейную картину, Жунус и Токей забавлялись с Асхаром. Глафира накрывала на стол, перетирала полотенцем чашки.
Увидев вошедшего сына, Жунус поднялся и шагнул ему навстречу.
У Сахи дрогнуло сердце, но он только крепче сжал зубы. Жунус не выдержал сурового взгляда сына и заплакал. -
– Зачем вы вернулись? – глухим голосом спросил Саха.
Старик не ответил. Он вытирал слезы, обильно струившиеся по морщинистым щекам.
– Откуда вы едете? – продолжал допрос сын.
– Из Ташкента. Пришел в Чека и сдался сам. Просидел два месяца в тюрьме. Выпустили. Я просил, чтобы меня судили, но прокурор сказал: «Пусть тебя судит сам народ!»
– Садись, отец! – просто сказал Сагатов, почувствовав, как тает лед в его сердце.
Всю ночь напролет Жунус рассказывал о своем двухгодичном скитании по бухарской земле. Перед сном он
вместе с Сахой и Токеем вышел подышать свежим воздухом.
– Смотрите, уже утро! – Сагатов показал рукой на светлеющее небо.
– Да, скоро выглянет солнце! – подтвердил Токей.
Тихая радость наполнила сердце Жунуса. Он всегда любил семиреченское утро. Тысячи раз он мечтал о нем р далеких краях.
За грядой каменных гор еще пряталось солнце, но небо становилось все светлее и светлее... Наступило утро.
