Текст книги "Наступило утро"
Автор книги: Зеин Шашкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Глава двадцать девятая
Об аресте Жунуса Амен узнал только к вечеру, и то случайно, от нищего, сидящего у мечети. Он помчался прямо к Агзаму.
Глубоко возмущенный несправедливостью, Амен сразу не мог связно рассказать о случившемся несчастье. Он нервничал и заикался.
– Говори толком! – прикрикнул Агзам, совершавший омовение перед намазом. Медный чайник со звоном полетел в сторону.
– Жунуса посадили в тюрьму!
– Кто посадил?
– Этого не знаю, имам!
Агзам выругался:
– Сам виноват, держал бы язык за зубами! Насреддин несчастный!
Амен с ненавистью посмотрел на злое лицо имама и подумал: сбил с пути человека, вытянул из родного гнезда, а теперь бросил на съедение шакалам.
Амен не знал, каким влиянием пользуется Агзам во дворце. Он предполагал, что имам побежит во дворец, поклонится в ноги эмиру и скажет, что Жунус чудак, желающий людям добра, а не зла, и все, что говорят о нем, пустая болтовня. Грозный эмир, сидящий на троне, потрясет жезлом и закричит: «Здесь вам не степь!» а затем прикажет: «Выпустить»...
Амен, выйдя из квартиры имама, бросился на поиски нищего. Он хотел подробно разузнать все. Нищего он разыскал около башни Сарофон в запутанных переулках еврейской слободки. Это был Шо-мирзо. Он снова повторил свой рассказ:
– Когда Жунус вышел из мечети, совершив полуденную молитву, к нему подошли двое, поджидавшие его, и увели. Да, я только забыл добавить, когда они его ждали у ворот мечети, один из них сказал другому: «Кажется, большевик, смотри в оба!»
Амену теперь было все ясно. Сплели вокруг человека паутину лжи...
Недавно, лежа в сенях у хозяина, он видел на потолке огромного паука, терзавшего муху. Она металась, запутанная в сеть, и жалобно жужжала. Рекхана – это та же паутина. Разве удастся вырваться оттуда?
Когда Амен повернулся уйти, Шо-мирзо тихо шепнул– Привет от Маджида-лекаря!
Амен остолбенел. . .
– Откуда ты его знаешь?
– Я его видел на днях в, Кагане. Просил узнать, как вы устроились.
– Как видишь. Не успели приехать, Жунус угодил в рекхану.
– Не поможет ли в чем-нибудь вам Маджид? – осторожно заикнулся Шо-мирзо.
– Ну, чем он поможет.– Амен задумался, а затем добавил: – Передай ему привет. Может быть, увидимся.
И Амен отошел, оставив Шо-мирзо.
Глава тридцатая
Благодаря стараниям имама Агзама, Жунуса освободили. Он вышел из тюрьмы, как драчливый петух после тяжелого боя: лицо осунулось, в глазах горели беспокойство и злоба. Он потерял душевное спокойствие. Обычная уверенность в своей правоте покинула его. Он походил на затравленного зверя.
Жунуса больше не пускали во дворец. При встрече с ним бывшие знакомые, беки и купцы кланялись холодно, а амальдеры – чиновники – показывали на него пальцами и вспоминали поступок муллы Насреддина, напоминавший выходку Жунуса. Говорят, мулла Насреддин, увидев на дне колодца отражение луны, бросил крючок с благим намерением вытащить ее наружу, но луну не достал, а разбил себе голову, упав плашмя. Так и Жу– нус. Захотел найти правду в Бухаре. Чудак!
После освобождения из рекханы Жунус собирался уехать в Семиречье, но на пути снова встал имам Агзам. Он пришел из дворца и за пловом сказал:
– На подступах к Кагану расположена крупная часть войск эмира. Туда же прибыла партия джигитов из степей Западной Бухары. Наше обращение к народу принесло плоды! – И с улыбкой добавил: – Шейх желает вас видеть во главе этих джигитов!
Жунус хотел отказаться, но смолчал. Это было принято как согласие.
Прибыв в военный лагерь, Жунус стал знакомиться с добровольцами-казахами. Некоторое из них были хорошо одеты, имели добрых коней, но большинство джигитов явилось в старых лохмотьях.
Измученные дорогой, голодные добровольцы воровали продукты из войсковой кухни у солдат. Их ловили и били.
В лагере стояла тишина. Солдаты маршировали вдалеке.
Жунус, расположившись под чинарой, вызывал по очереди казахов и знакомился с каждым...
Амен привел молодого толстогубого джигита с круглым, как луна, лицом. Он был оборван и бос.
– Ты откуда, мой мальчик? – ласково спросил Жунус.
– Я родом кипчак – из пустыни Кызылкум/
– Зачем ты сюда приехал?
– Меня привезли.
– Как?!
Юноша замялся в нерешительности и тихо сказал:
– Когда нас забрали, нам сказали, что из Бухары мы поедем в Ташкент.
– Кто сказал?
– Приехавший амальдер из Бухары.
Следующий доброволец рассказал то же самое. Жунус задумался. Конечно, эти казахи не воины для эми
ра. В первом же бою они сдадутся в плен большевикам. Что же с ними делать? Доложить имаму Агзаму? Нет, доносить на этих несчастных обманутых юношей он не станет.
Жунусу не везло. Только он стал сколачивать отряд из казахов Нуретинского бекства, как неожиданно появился Сугурбаев. Он приехал в лагерь с начальником контрразведки.
На другой день сарбазы эмира захватили «языка» и привели в штаб. '
– Я поймал большевистского агента. Остальное он сам расскажет,– доложил сарбаз начальнику контрразведки.
Тот просиял, указательным пальцем погладил смолистые усы:
– Ты кто? – спросил он по-русски красноармейца. – Человек!
– Я не говорю, что ты скотина. Қем ты был у большевиков?
– Рядовым солдатом.
– Хорошо. Где стоят войска Фрунзе?
– Не знаю.
– Врешь, сволочь!
– Я рядовой.
Начальник контрразведки обернулся:
– Развяжите ему язык!
Сугурбаев подошел быстрыми шагами. На голове чалма, рукава засучены. Он выглядел мясником.
– Коммунист?
– Нет.
– Пах! – зловеще воскликнул Сугурбаев. По его приказу два рослых сарбаза связали пленнику руки.
Сугурбаев по-уйгурски внезапно ударил головою красноармейца в подбородок. Со связанными назад руками пленник не устоял, грохнулся плашмя. Кровь потекла изо рта, из носа.
– Усади! – приказал Сугурбаев своему помощнику. С иезуитской улыбкой наклонился он к пленнику.
– Сколько войска?
Красноармеец молчал, выплевывая выбитые зубы.
– Не хочешь отвечать – пеняй на себя!
Сугурбаев вынул перочинный ножик, ловким движением отрезал у пленника одно ухо и положил в карман.
– Отдам, если скажешь...
Пленный молчал, стиснув зубы.
– Я тебя заставлю говорить! – рассвирепевший Су– гурбаев ударил пленника ногой.
Эта расправа с красноармейцем окончательно решила судьбу Жунуса. Ему не по пути ни с эмиром, ни с Агзамом. Надо уходить. Всю ночь Жунус не смог уснуть: перед его глазами стоял окровавленный, со стиснутыми зубами молодой русский красноармеец, не боявшийся смерти.
Утром Жунус встретил Сугурбаева, возвращавшегося с речки с полотенцем в руке.
– Смываешь пятна крови? – с отвращением спросил он.
– Что?
– Кто из казахов так может издеваться над человеком, как ты вчера! Зверь!
– Пах! – Сугурбаев злобно процедил.– Скажи спасибо, что тебя не повесили за сына!
Жунус задрожал, правая рука сжалась и медленно полезла в карман за ножом. Но, вспомнив рекхану, он удержался и, собрав всю волю, отошел.
Глава тридцать первая
После операции, когда хирург извлек из груди Сахи пулю, врачи посоветовали ему отдохнуть в горах. Глафира нашла дачу бывшего бая Медеу в восемнадцати верстах от города. Саха часами высиживал на скамейке и любовался красотой природы. Прекрасны были отлогие горы, густо покрытые девственными еловыми лесами. Остроконечные снежные вершины Заилийского Алатау ярко сверкали на солнце, словно окрашивая все в светло-голубые тона. Узкие ущелья таинственно чернели вдали. Шумела и пенилась внизу неугомонная Алматинка, щедро усыпанная огромными валунами. Это – зримые следы недавнего наводнения, каменного потока, чуть не разрушившего город. Осень позолотила ветви берез, покрыла багрянцем листья кленов —по яркости окраски они могли соперничать с апортом. Год на яблоки выдался на редкость урожайный, от изобилия плодов гнулись и ломались ветви яблонь. Раньше, занятый по горло делами,
Саха не замечал необыкновенной красоты осени в горах. Теперь он не отрывал взора от прекрасной панорамы гор, вдыхая свежий воздух.
Левая рука его не действовала, при движении боль усиливалась. Очевидно, был задет нерв. Сагатов болезненно переживал травму руки: не хотел быть инвалидом в двадцать четыре года.
Он много думал о Глафире, с ней он чувствовал себя спокойно, но когда опа уезжала в город, сердце точило тоскливое одиночество.
Сегодня Глафира доставила Сахе большую радость. Она привезла из Верного Нашена. После пожара акына увезли в больницу, и он, подлечившись, чувствовал себя окрепшим, мог ходить без посторонней помощи, опираясь на тонкую палочку.
Сагатов с детства любил Нашена как вечного искателя правды. Его стихи, в которых был слышен стремительный бег степных коней, знали наизусть в аулах. Они проникали даже в тюрьму, когда Сагатов томился за решеткой.
Нашей в круглой лисьей шапке и светло-коричневом халате вошел в комнату, чуть закинув голову. Его скуластое живое лицо было бледным, серые глаза излучали теплоту. Следом за акыном шагал Тлеубай.
Сагатов усадил гостей на диван и, пододвинув стул, сел напротив.
– Ты меня, сын мой, бережешь, как хрупкое стекло. Думаешь, что старые кости могут сломаться? – Нашей хитро прищурил глаза.– Нет, я еще поживу на страх врагам. Моя песня не устарела.
– Она только расцветает,– почтительно заметил Тлеубай,– как яблоня.
– Яблоня! – повторил задумчиво Нашей и заговорил неторопливым тихим голосом: – Твой отец, Саха, рассказывал мне, что он в детстве посадил у горного источника Айна-Куль яблоневый отросток. Несмотря на холод, ветры и бури, дерево принялось и стало давать плоды. Так и. наша жизнь! Она поднимается к высотам счастья.
Акын помолчал и спросил еще тише:
– Но где сейчас Жунус?
Вопрос Нашена острой болью отозвался в сердце Сахи.
– я сам готов об этом спросить у вас, дорогой акын.
– Мне сказали, что он ищет счастье.
Саха болезненно поморщился. Ему не хотелось говорить об отце.
Нашей откинул голову назад и строго сказал:
– Я должен возвратить его в родной Джетысу, нельзя забыть этого человека.
– Теперь уже поздно! – вздохнул Саха.– Мой отец пошел не той дорогой. Наш народ будет смотреть на него с презрением.
– Заблуждение не есть преступление. Я пошлю к нему человека. Попытаюсь вернуть его в родное гнездо.
– Стоит ли, дорогой акын, беспокоиться,– перебил Сагатов и, чтобы переменить неприятную тему разговора, обратился к Тлеубаю: – Как курсы?
– Через месяц закончу.
– Не придется кончать,– сказал Саха.– Время не ждет. Надо ехать в Қастек, наделять беженцев землей. Ты лучше других справишься с этим делом... •
В комнату вошла Глафира и пригласила гостей к столу. Когда она вышла, Нашей произнес с усмешкой:
– В аулах возмущаются, что ты женился на русской: Ко мне на днях приезжали в больницу и рассказывали...
Саха покраснел и ответил сквозь зубы:
– Во-первых, я еще не женился. А во-вторых, кому какое дело до моей личной жизни?
– Сын мой! Я передаю тебе мнение аксакалов, а не свое. Для меня она хороша. Ты женись.
– А как же, Нашеке, вы будете разговаривать с ней, когда приедете к Сахе? – спросил Тлеубай.
– А так же, как в больнице. Я одно слово по-русски, она одно слово по-казахски. Так мы и разговаривали. Она пришла ко мне и говорит: «Сагатов салам прислал!» Я ей в ответ: «Жаксы, кзымке!» Что тут понимать?
Саха с Тлеубаем рассмеялись.
– Саха! Приглашай гостей! – крикнула из соседней комнаты Глафира.– Будете за столом разговаривать.
– Идем, идем! – ответил по-русски Сагатов и, взяв акына под руку, помог ему подняться.
А на другой день к Сахе приехали Гульжан и Бакен. Гульжан бросилась обнимать брата и всплакнула, увидев руку на марлевой повязке.
– Выздоровевший, как говорят китайцы, что новорожденный. А наш новорожденный уже ходит! – воскликнул Бакен, пожимая руку Сахе.
Саха, обняв сестру и ее жениха, с удовлетворением смотрел на их сияющие лица.
– Мама выплакала ведро слез за это время! – сказала Гульжан.
– Что же вы не взяли ее с собой?
– Қто же останется дома?
– А почему вы так долго не приезжали ко мне? – упрекнул Саха Бакена.
– Гульжан обиделась на вас. Не хотела ехать.
Девушка покраснела и с укоризной посмотрела на него.
– За что?
– За то, что вы не заступились за меня, когда я сидел в тюрьме...
– Ну, на это нельзя обижаться, мой дорогой. Басов не мог поступить иначе.
– Это он шутя, Саха! – успокоила Гульжан брата.
– Я бы хотел посмотреть, как Саха себя чувствовал после такой шутки! – проворчал Бакен.
– Ну ладно, вы подождите здесь. Угощайтесь пока яблоками. Я разбужу Глафиру,– примирительным тоном сказал Сагатов и ушел...
– Гульжан? – воскликнула Глафира.
Гульжан порывисто обняла ее. Они поцеловались по родственному, как сестры.
– Я давно хочу вас видеть. Мне столько интересного про вас рассказал ваш брат!
В казахском, без рукавов женском жилете из красного бархата, тесно облегавшем талию, в широком платье со сборками, она показалась Глафире красавицей.
Женщины сразу удалились, желая поговорить наедине и поближе познакомиться, хотя обе плохо понимали друг друга. А Саха стал расспрашивать Бакена про Кастек, про последние новости. Они были неплохие. После ареста Митьки Сотникова и изгнания семьи хорунжего из Кастека кулаки притихли. Бакен уже живет в национализированном доме Сотникова, занимая две комнаты. Станичники косятся, но молчат. В Узун-Агаче и Айна– Куле баи после ареста Хальфе тоже притихли. Они все время отправляют гонцов в Ташкент и в Верный, стараются выручить святого.
Вечером пошли на прогулку в горы. Бакен улучил минуту для разговора с Глафирой. Он рассказал ей о своей любви к Гульжан. Фатима не возражает против брака, но что скажет Саха? Ведь он сейчас заменяет отца. Самому Бакену неудобно обращаться к Сагатову, Бакен просил Глафиру переговорить с ним. Глафира обещала: Саха, конечно, не будет возражать.
Поздно вечером приехал из города Басов.
Саха сразу догадался: случилось что-то неладное. Он пригласил Басова в другую комнату. Басов, по обыкновению, закурил трубку, вынул из кармана свернутую ташкентскую газету.
– Прочитай, о тебе...
Саха развернул газету. На второй странице внизу, завитушками арабского шрифта, было напечатано:
...Сын идет по стопам отца. Не зря казахи говорили: «Чем кормился в гнезде,– то и ловит оперившись». Так и есть. Отец Жунус еще до революции жил в горах, как отверженный. Видимо, ему не понравилась сейчас и наша власть, сбежал к басмачам. А сын? Сын бросил нареченную невесту, женился на русской и в любовных утехах забыл беженцев, вернувшихся из Китая... У беженцев землю отобрало казачество, скот – каменный поток, и теперь они у разбитого корыта. Бедный казах-горемыка, кто же заступится за тебя?»
Саха дальше не стал читать, швырнул газету и сказал:
– Это месть!
– Ясно. По-моему, надо немедленно опротестовать, написать в ЦҚ партии, в Москву.
Глава тридцать вторая
Сагатов писал всю ночь при неверном свете керосиновой лампы. Писал, перечитывал написанное, рвал и комкал бумагу. Вскакивал, возбужденно шагал из угла
в угол, не выпуская изо рта папиросы, снова садился за стол и брал в руки перо.
Враги мстили. Сагатов догадывался, откуда дул ветер. Статья появилась не без участия Қожакова. Он – вдохновитель клеветы.
Сагатов мысленно прошел по дорогам своей короткой жизни. Она открыта, как на ладони. Прожито мало, а пережито...
«...Ставят мне в вину, что мой отец Жунус очутился на чужом берегу. Можно ли обвинять сына за неверное направление мыслей отца? Ведь он рос в другое время, в другой среде, чем живу я.
Но, прежде чем писать об отце, я должен рассказать о себе, поскольку автор фельетона, скрывшийся за псевдонимом «Зоркий», назвал меня примазавшимся к партии.
Мне было десять лет, когда меня отдали в двухклассное училище в станице. Я окончил его и поступил в вер– ненскую гимназию. Летом приезжал на каникулы. Юность моя прошла среди русских. Первым моим учителем жизни был Павел Семенович Кащеев, работавший в станице столяром. Казахи звали его тамыром. Казахским языком он владел в совершенстве. Я жил у него в доме.
Иногда к Павлу Семеновичу приходили соседи, он затевал с ними длинные разговоры. Вспоминая отдельные его слова, я могу безошибочно сказать, что этот человек, если сам не был членом революционной партии, то очень сочувствовал делу революции. От него первого я узнал, как несправедливо устроена жизнь на земле... Я был тогда очень молод, многого не понимал, но, оглядываясь назад, должен сказать, что первую искру в мое сердце заронил столяр Кащеев, и если я сейчас коммунист, то этим обязан, в первую очередь, Павлу Семеновичу, а затем моему другу и старшему товарищу Токашу Бокину.
Имя этого человека известно Центральному комитету РКП (б). Он возглавлял национально-освободительное движение в Семиречье, был одним из организаторов советской власти в Верном.
Я встретился с ним в гимназии, и с тех пор наша дружба не прерывалась до дня его гибели.
В политической жизни я впервые принял участие в тысяча девятьсот шестнадцатом году, когда казахский народ поднял восстание против царизма. Арестованный по приказанию губернатора Фольбаума, я просидел в тюрьме восемь месяцев в одной камере с Токашем Боки– ным и вместе с ним вышел на свободу после Февральской революции. Я помогал Виноградову, Бокину устанавливать советскую власть в Семиречье. Во время белоказачьей диктатуры атамана Кияшко мне, как и всем большевикам, пришлось работать в подполье.
Потом я встретился с Дмитрием Фурмановым...»
Сагатов отбросил перо и взволнованно заходил по комнате. Перед его глазами возникло лицо Дмитрия Андреевича. Он вспомнил Фурманова в дни мятежа, когда в Верном советская власть висела на волоске. Этот волевой политкомиссар действовал обдуманно, гибко, смело – и победил.
Саха снова подошел к столу и, прочитав написанное, взялся за перо.
«...Вот почва, давшая живительный сок для моего роста. Можно ли меня назвать выскочкой, примазавшимся к партии? Таких, как я, немало на казахской земле. Могу указать на самого Бокина, Джангельдина, Майко– това. Мы молодыми вошли в революцию. Нам было всего лишь по двадцать лет с небольшим. Мы могли делать ошибки, но обманывать партию – никогда!
Теперь постараюсь объяснить трагическую судьбу моего отца Жунуса. Он родился в шестидесятых годах прошлого века. Среда и влияние мулл наложили на него свой отпечаток. Он не понял многого, что принесла в казахскую степь революция, и не нашел своего места при новом строе.
Я хочу сказать, что мой отец не контрреволюционер, а заблудившийся человек. Он не выдержал бури и очутился на чужом берегу, среди панисламистов. Мусульманская религия в Средней Азии пока еще страшная сила. Полвека мой отец питался ядовитой отравой со стола имамов. Сознаюсь, я виноват в том, что не нашел достаточно сильного лекарства для его исцеления от мусульманского дурмана.
Не в защиту отца, а лишь для лучшего уяснения его трагической судьбы, я должен сообщить факты из его политической биографии.
Отец ненавидел самодержавие и казахских феодалов. За выступления против баев его сослали в Сибирь, откуда он бежал. В шестнадцатом году он одним из первых поднял восстание в Семиречье и выдвинулся как командир огромного повстанческого отряда.
Таких людей, как мой отец, сотни на казахской земле. Могу назвать Тасбулата Ашикеева и Кашагана Рыскул– бекова из Джетысу, Амангельды Иманова и Омара Шипина из Тургая, Аитжана Избасарова и Айсу Айматова из Уральска, Хусаина Айдарбекова и Кыздарбека Алтаева из Ваян-Аула. Эти люди вышли из низов народа, они любили его и хотели, чтобы он стал счастливым. Одни из них пришли в революцию, как Амангельды, другие погибли, как Ашикеев и Избасаров. А мой отец очутился на чужом берегу. Жунус, попав в сети духовенства, ушел искать счастье для своего народа на дорогах панисламизма. Он находится в стане врагов, и для меня он враг...»
Глубокой ночью, не докончив письма, Сагатов вышел из дома в сад. Тучи разошлись, и на синем ясном небе сверкали звезды.
Саха сидел на скамейке и думал об отце. Написанное в ЦК партии письмо показалось ему неубедительным и даже фальшивым. Какое дело революции до Жунуса, если он ушел от своего народа! Если он не с нами, значит, против нас. Стоит ли оправдывать отца боевыми заслугами шестнадцатого года? Сейчас он поступает как предатель, и нечего его жалеть.
Саха почувствовал, как в его душе все больше и больше нарастает глухая ненависть к отцу. Бросить семью, родной аул, уйти к басмачам...
Сагатов возвратился домой, собрал исписанные листки и сжег их в печке.
Глава тридцать третья
Тлеубай приехал в Узун-Агач в полдень.
Подъезжая к аулу, он сразу заметил перемены. Кажется, тот же аул, те же юрты, расположенные кольцом с кутаном посередине. Вон в кутане натянуты привязи
для ягнят, дымит жер-ошак. Все как будто по-старому, как и было, но...
Тлеубай задержал свой взгляд на центральной юрте. Над ее куполом развевался красный флаг. Он придержал лошадь. Вот это уже новое...
Из пятистворчатой юрты слышались звонкие веселые голоса. Женский смех переплетался с мужским. Ясно, жизнь здесь течет по-иному. Еще недавно веселье разрешалось вечером и ночью, а днем только в большие праздники.
Тлеубай не спеша слез с коня, отряхнул с себя пыль и зашагал в сторону большой юрты. Здесь его встретил Бакен, приехавший из Айна-Куля. Он не узнал безбородого Тлеубая.
– О, это ты, Бакен! – приветствовал Тлеубай друга.
– Неужели Тлеке? – изумленный Бакен бросился обнимать неожиданного гостя.
– Ты откуда?
– Я из Айна-Куля.
– А ты?
– Из города.
– Почему сразу не приехал в аул?
– Приеду обязательно! Где тут люди?
– Я их сам ищу.
– Как продвигается дележка земли?
– Трудно.
– Вот как! – воскликнул Тлеубай и, схватив Бакена за локоть, затащил в пустую юрту и усадил рядом.– Ну, рассказывай по порядку.
– Комиссия закончила предварительную подготовку,– начал Бакен, стараясь уместить под себя длинные ноги.– Готовы списки, кому землю дадим, у кого ее отберем. А землемер еще не приступил.
– Дальше!
Тлеубай вынул из папки листок бумаги и карандаш.
– Но то, что мы опасались, Тлеке, случилось: казахи-бедняки не хотят жить в домах кулаков...
– Почему?
– Боятся. Спекулянт Бозтай встретил Кеще, племянника Нашена, и сказал ему: «В Кастек на житье лучше не приезжай! Станичники собираются зарезать тех, кто переедет к ним. Надо выселить всех русских, тогда другое дело». Видали, куда он гнет?
– А как сам Кеше смотрит на это?
– А что Кеше! Сразу рассказал всем в ауле. И сам уперся. Не хочет переезжать. Или вот еще был случай. Два станичника поймали в лесу Токея и предупредили! «Передай своим, если кто позарится на нашу землю и дома, не миновать тому смерти». Ну, вы же знаете Токе! Человек с характером. Кинулся с топором на них. Те на попятный, пытались обратить все в шутку...
– Токей знает их в лицо?
– В том-то и дело, что не знает. Чужие. Не кастекские...
Тлеубай выглянул за дверь. Дождь перестал. Они вышли из юрты.
– Боятся у нас сейчас в ауле,– продолжал Бакен – Не спят по ночам. Опять ждут пожара. Поочередно дежурят и молодые и старые. В Узун-Агаче спокойнее – здесь рядом милиция. А у нас?
Тлеубай насупил брови и, положив руку на плечо Бакена, сказал:
– Поезжай сейчас в Кастек, объяви на завтра собрание бедняков. Утвердим список и приступим к дележке. Нечего тянуть. А я приеду завтра утром.
Они попрощались и расстались.
...Здание школы в Касгеке было переполнено. Приехали казахи из соседних аулов. Люди сидели на партах, многие толпились в коридоре, курили, перебрасывались шутками. Говорили по-казахски и по-русски.
– Здорово, тамыр!
– Ей, Иван, твой табак бар?
– Ты смотри, что делается, это же Кеще?
– Где?
– Вон идет с Токеем!
– Куда он лезет?
– Кто?
Тыртышный!
– Что? Он тоже записался в бедняки?
– Ха-ха...
Пробираясь сквозь толпу, в класс вошли Тлеубай, Вера Павловна, Бакен, землемер Фальковский. Тишина установилась не сразу.
Вера Павловна открыла собрание и предоставила слово Цун-ва-Зо. Он рассказал, для чего собралась беднота. Надо возвратить казахам землю, насильно захваченную кулаками в шестнадцатом году.
Бакен широко раскрыл глаза, увидев Тыртышного, сидевшего возле дверей. Кто допустил кулака? В списке бедняков, имеющих право участвовать в собрании, его не было.
Бакен сказал по-русски с сильным казахским акцентом:
– Товарищи, Тыртышный не бедняк. Ему здесь не место!
– А чем он тебе мешает?
– Я скажу чем! Вы знаете сенокосное угодье между горой Прохладной и речкой Кастек? Аул Айна-Куль владел им и спасал там скот от гибели в зимние морозы. Теперь эта земля не наша. Ее отобрали в шестнадцатом году и отдали Тыртышному и другим кулакам. Опи сидят здесь.
Поднялся шум.
– Ты не агитируй!
– Башибузук!
– Не мешайте ему!
– Предлагаю Тыртышного удалить с собрания! – закончил Бакен, побагровев от сильного волнения. Сосед Тыртышного закричал, стараясь заглушить шум:
– Если Бакену не нравится морда Тыртышного, может не смотреть.
Кто-то свистнул в задних рядах:
– Калбитам продались!
– Подкулачники!
Вера Павловна трясла колокольчик, стараясь восстановить порядок.
Слово взял один из бедняков-станичников, прозванный «Хромым солдатом». Он, стуча кулаком по парте, закричал:
– Мы знаем, кто такой Тыртышный! Вон его, кровососа!
– Да что ты, Гаврила, побойся бога! – взмолился Тыртышный.– Кого ты выживаешь!
– Айда, уматывайся!
– А я скажу тебе, что он не пойдет, останется здесь! – поднялся со своего места сосед Тыртышного– Ты брось командовать, Гаврила! Тебя самого придется выгнать отсюда!
Хромой солдат схватил костыль, бросился на соседа Тыртышного. Но драки не допустили. Началось голосование.
Бакен увидел, как густо поднялись жилистые мозолистые руки.
– Кто против?
Вера Павловна устремила взгляд в сторону Тыртышного.
– Раз, два,– считал Бакен.– Три... семь... четырнадцать... восемнадцать.
– Большинством голосов Тыртышный не допускается на собрание,– объявила Вера Павловна и взглянула на Тыртышного.– Можете уйти!
– Что же, тогда и нам удалиться? – ехидно спросил, приподнимаясь, сосед Тыртышного.
– Можете!
Но, уходя, Тыртышный дернул соседа за рукав, и тот снова сел. ‘
Собрание приступило к утверждению списка кулаков. У них изымались в пользу бедноты земля, скот и сельскохозяйственный инвентарь. Вера Павловна читала медленно, внятно, произнося каждую фамилию. Когда она назвала Тыртышного, все свободно вздохнули.
Однако список не пришлось дочитать. С улицы кто-то крикнул истошным голосом:
– Пожар! Горим!
Поднялся переполох. Все бросились к двери, давя друг друга. На улице пахло удушливым дымом.
– Тыртышный горит! – крикнула женщина, выбежавшая из соседних ворот.
Все кинулись к его дому. Но каково было удивление, когда, добежав до пятистенной избы Тыртышного, все увидели посреди двора огромный костер. Сам хозяин подбрасывал в огонь солому, хворост, мусор.
– Что это такое? – спросила Вера Павловна.
– Очищаем двор. Надо же сдать в чистом виде новым хозяевам! – щурил Тыртышный глаза.
– Хитрый зверюга! – выругался Хромой солдат.– Хотел сорвать собрание.
Все пошли обратно в школу.
На другой день члены комиссии выехали осматривать землю, отмежеванную у кулаков, и распределять ее между бедняками Айна-Куля и Кастека.
Переправившись на левый берег реки, всадники ехали шагом. Впереди Цун-ва-Зо, Вера Павловна и.Тлеубай, за ними – Бакен и Хромой солдат. Правый скалистый берег реки опоясывал гору Прохладную. Вдоль левого берега протянулись альпийские луга.
– Всей этой плодородной долиной владела казачья верхушка.
– Тыртышный да братья Сотниковы?
– И этого им было мало! В шестнадцатом году они захватили все луговые районы нашего аула и окрестности озера Айна-Куль.
– А казахов загнали в горы!
Кони шли по лугу, фыркая, норовили пощипать траву, – Ах, какая земля! – воскликнул Бакен, с волнением обозревая подернутую зеленым маревом долину. Он соскочил с коня и взял горсть земли. Мягкая, черная, влажная, похожая на свежеиспеченный ржаной хлеб, она сыпалась с ладони.
– Наша земля, наша!—радостно воскликнул Бакен и вскочил в седло.
Не успел он отъехать несколько сажен, как конь шарахнулся в сторону, Бакен ухватился за гриву. В густой траве лежал человек, уткнувшись в землю.
«Не убитый ли? Нет, шевелится!»
Бакен подъехал ближе.
– Тыртышный!
Подъехали и остальные члены комиссии.
– Кто это? – испуганно спросила Вера Павловна.
– Тыртышный!
– Что он делает здесь?
Бакен слез с коня и толкнул Тыртышного плетью. Тот поднял голову. Лицо его было искажено. Глаза красные, воспаленные смотрели страдальчески. Рот полон земли. На усах и бороде прилепились сухие былинки.
– Все равно не съешь всю землю! – серьезно сказал Хромой солдат.
– Ты что, прощаться с землей приехал? – ехидно спросил Тлеубай.
– Пожалейте, ради христа! Оставьте хоть клочок земли! – завопил Тыртышный, встав на колени и воздев руки вверх. Никто не ответил ему. '
А из-под крутого берега речки уже шла толпа казахов, жителей Айна-Куля и беженцев, вернувшихся из Китая, Они пришли, чтобы воочию увидеть свою землю, пощупать и взять в горсти и растереть на ладони.
Тыртышный поднялся с колен и, не оглядываясь, быстро зашагал в противоположную сторону.
– А где наш землемер? – обратился Цун-ва-Зо к Вере Павловне.– Пора начинать.
– Он выехал раньше нас... Должен быть здесь, как договорились.
– Безобразие! – сказала Вера Павловна и обратилась к Бакену: – Найди Фальковского. Он, наверно, купается!
– Но его лошади нигде не видно...
– Может быть, он еще и не подъехал.
– Тогда надо съездить за ним в Қастек! Чего терять время!
Но землемера так и не дождались. В Қастеке его тоже не было. А когда Бакен и Тлеубай зашли к нему на квартиру, они сразу поняли – Фальковский сбежал из Кастека. Но скрыться ему не удалось.
