Текст книги "Наступило утро"
Автор книги: Зеин Шашкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
Глава третья
Деловая жизнь в обкоме начиналась рано. С утра в приемной секретаря толпились посетители: работники из дальних уездов, приехавшие по вызову, руководители областных организаций, скотоводы из аулов.
Сагатов сидел в кабинете за большим дубовым столом, покрытым синим сукном, и разбирал утреннюю почту.
– Можно? – высокий бородач приоткрыл дверь.
– Заходи, заходи, Басов!
Грузно ступая по ковру, вошел председатель облЧК. Крепко пожал руку Сагатова и опустился в кресло.
– Ну, какие новости, Дмитрий Васильевич?
– На днях ездил в Пржевальск. Прибыла партия беженцев из Синьцзяня.
– Хорошо!
– Хорошо, да не очень! Беженцы хотят жить на своих землях, а их в шестнадцатом году с куропаткин– ского благословения забрали кулаки.
– Так. Дальше!
– Идет слух—казаки решили расправиться с главарями восстания. Кое-где были самосуды. Провокаторы открыто работают в аулах: «Власть русская, киргизам не жить в Семиречье. За восстание расплатился Бокин, убит!» А Жунус, ваш отец, сбежал к басмачам искать защиту. На советскую власть не надеется.
Басов пристально смотрел на Сагатова. Саха изменился в лице. Вот опасность, о которой предупреждал Фрунзе! Враги хотят взбудоражить вернувшихся беженцев, столкнуть их с казачеством. Чтобы напугать казахов, вспомнили и смерть Бокина и исчезновение Жу– нуса.
Сагатов рассказал Басову о своем разговоре с Фрунзе и закончил:
– Опасный сейчас момент. Враги советской власти постараются его использовать... Все наше внимание на этот участок...
Когда Басов вышел, Сагатов долго сидел, подперев руками голову. Ах, отец, отец! Что ты наделал?.. Стал орудием в руках врагов.. Даже друзья скоро перестанут доверять твоему сыну...
Саха не заметил, как в кабинет вошла девушка низенького роста, с круглым смуглым лицом, живым взглядом черных глаз. Длинные косы свисали до колен. Она ступала осторожно, словно боясь испачкать ковер. Подошла к столу и остановилась молча.
– Садитесь, сестричка! – предложил Саха.
Девушка опустилась на стул.
– Что вы хотите? – Саха старался угадать причину прихода юной посетительницы. «Или продали за калым старику, или сбежала от нелюбимого мужа»,– подумал он.
– Я к вам пришла не как к большому начальнику, а как к близкому человеку,– заговорила девушка.
Сагатов удивился: неужели дальняя родственница?
– Откуда вы?
– Я здешняя. Дочь Адила. Меня зовут Ляйли.
Она не осмелилась поднять глаза. Смотрела под ноги, нервно перебирая тонкими пальцами.
Алая краска залила лицо Сагатова. Так это Ляйли, его невеста! Как-то мать в ауле полушутя-полусерьезно поведала ему, что он обручен с дочерью купца Адила. Саха тогда не придал значения словам Фатимы.
– Я вас не знаю! – вежливо заметил Саха.
– А я ведь ваша невеста! – тихо сказала девушка, еще ниже склонив голову.
– Видите... Мы ничем не связаны, кроме обещания наших отцов.
Ляйли подняла голову н впервые смело взглянула ему в лицо. «Какой красивый!..»,
– Обещание родителей подсказано богом, подтверждено ангелом-хранителем! – нашлась ответить девушка.
– Любовь не признает ни бога, ни ангелов, милая Ляйли! – заметил Саха.– Теперь не то время, когда сыновья любили глазами отцов, а не своими сердцами.
– Мое сердце принадлежит мне,– сказала Ляйли.– ' А мои уста говорят по его внушению!
– Вот же, дорогая сестричка, я думаю, что вы пришли не для того, чтобы поговорить о своем сердце! – пошутил Саха.
– Я пришла просить вашей помощи.
– Если я смогу, пожалуйста!
– Это в ваших руках. Конечно, если вы захотите.– Ляйли сделала ударение на последнем слове.– Мой отец сидит в тюрьме. Его не выпустят до тех пор, пока он не уплатит совдепу пять миллионов рублей. Но у нас нет столько денег.
– Я не могу нарушить постановление советской власти.
«Неправда!» – хотела крикнуть Ляйли, но удержалась и спросила, меняя тон:
– Вы ненавидите нас? За что?
Саха встал, давая понять, что разговор окончен. Ляйли тоже поднялась и молча вышла из кабинета.
Никогда Саха не думал, что к нему может явиться девушка и сказать: «Я твоя невеста!» Он улыбнулся, «Невеста!» А между прочим, довольно красивая... Сколько ей может быть лет?.. Видимо, училась... Бойкая...
– Разрешите?
В полураскрытую дверь боком пролез тучный казах с пузатым желтым портфелем в руке. Пухлое лицо с отвислой губой показалось Сагатову знакомым. Где он видел этого человека?
«Козлиная голова!» – чуть не воскликнул Сагатов, вспомнив старую кличку Сугурбаева, данную ему Тока– шем Бокиным.
– Поздравляю, дорогой брат, с большим постом! – осклабился Сугурбаев, обнажив кривые желтые зубы.
Он протянул через стол руку. Саха без особого удовольствия пожал потную пухлую ладонь неожиданного гостя.
– Я давно у нас в Джетысу,– Сугурбаев сделал ударение на слове «у нас», давая понять, что они земляки.– Приехал по устройству беженцев шестнадцатого года. Наверно, слыхали? Занят по горло. Вот, наконец, выбрал время и приехал в город.
Сагатов молчал. Он ждал, что еще скажет Сугурбаев. Но тот насторожился, как зверь, почуяв запах охотника. Тогда Сагатов решил не оставлять никакой щели, чтобы ею мог воспользоваться Сугурбаев.
– Странно, я встречаю вас третий раз и все в разных ролях – вы припоминаете?
Сугурбаев невозмутимо поднял кустистые брови. Черные глазки встретили взгляд Сагатова и тут же прищурились.
– Пах! Мой брат, кто может устоять против превратностей судьбы? Вот вы сегодня секретарь обкома, а кто скажет, что с вами будет завтра? Я думаю, что лучше быть возницей на свободе, чем считать дни в тюрьме. Верно гласит казахская пословица: «Лучше живая мышь, чем дохлый лев». Мне кажется, дорогой брат, я достаточно понятно ответил на ваш вопрос. Оставим это. Копаться в чужом белье не очень приятно, как гр– ворят русские. И правильно говорят.
– Я понимаю, что вы хотите сказать. Но для меня неясно, почему вы так легко пристали к нашему берегу? Кажется, было бы честнее сидеть за кучера, чем за хозяина?
Сагатов откинулся на спинку стула и забарабанил пальцем правой руки по столу.
– Пах! – невозмутимо отозвался Сугурбаев.– Недаром советское правительство объявило амнистию для нас, бывших алашевцев. Я пришел честно, и мне протянули руку такие, как вы, прозорливые товарищи, братья...
– Честность проверяется в работе! – сурово заметил Саха.
– Думаю, что оправдаю доверие правительства и ташкентских друзей. Стараюсь, дорогой брат, стараюсь изо всех сил. Днем и ночью езжу по аулам и станицам, устраиваю несчастных наших героев. У многих нет ни семьи, ни родственников. Все растеряли. Вот ожидается еще одна партия в Кастек. Куда их девать? Они истощены, измучены. Не секрет: мрут от простуды, от голода. Я приехал просить у вас совета и помощи. Надо потеснить русских в Кастеке и в их дома вселить беженцев!– осторожно подошел к своей цели Сугурбаев.
– Вы предлагаете выселить казаков из станицы?
– Нет, почему же?! – Сугурбаев замялся.—Но, собственно говоря, суть вопроса от названия не меняется., Назовите это, как хотите. Лично я думаю, что не противоречу решению партии, где черным по белому сказано: «Возвратить земли казахов».
– В Кастеке русские казаки живут давно!—заметил Сагатов, не спуская глаз с Сугурбаева.
– Мой брат, какая разница, когда отобран у казахов Кастек, при Скобелеве или при Фольбауме? Это не меняет сути дела.
– Нет, очень меняет. В постановлении сказано: «Возвратить земли, отобранные при подавлении восстания шестнадцатого года». И все! Значит, мы должны возвратить только лишь самовольно захваченные земли. Нельзя выселять из станицы давно живущих казаков. Ясно?
Сагатов не спускал глаз с Сугурбаева, хотя трудно было что-либо прочесть на жирном лице бывшего ала– шевца.
– Беженцам нужна сейчас не голая земля, а земля с жилищем, чтобы можно было существовать,– возразил Сугурбаев, вытирая платком вспотевшую шею.
Он поднялся и стал прощаться.
– Я к вам еще зайду, Саха!
Сагатов ничего не ответил.
У здания обкома Сугурбаева окликнул высокий чело век с крючковатым носом.
– Пах! Товарищ Фальковский! – удивился Сугурбаев.– Сколько лет, сколько зим, дорогой Валентин...
– ...Робертович.
– Какими судьбами?
– Представь, ищу тебя!
– Пах! Откуда ты узнал, что я жив и здоров?
– Земля слухом полнится!..– сказал Фальковский. Они шли по тенистой улице, беседуя вполголоса.
– Где ты скитался последние годы? – допытывался Сугурбаев.
– Где был, там уже нет! – уклонился Фальковский от прямого ответа.
– Где работаешь?
– Нигде!
– А предполагаешь?
– Надо оглядеться,– сказал Фальковский.– Я в городе четвертый день...
Сугурбаев остановился и взял собеседника за пуговицу френча.
– Пах! Ты же топограф! Хочешь, завтра направлю землемером в Кастек. Жизнь сытая, будешь кататься как сыр в масле...
Фальковский задумался. Предложение показалось соблазнительным.
– А что там придется делать?
– Отобранную Куропаткиным землю будешь снова делить между казахами и русскими.
– А не укокошат за это станичники?
– Валентин Робертович! – укоризненно покачал головой Сугурбаев.– Если в шестнадцатом году не укокошили киргизы, почему в двадцатом году должны укокошить русские... Ты живучий, дорогой... Завтра я думаю выехать в Кастек. Хочешь, поедем со мной.
Фальковский ответил не сразу.
– А что так скоро?
– На днях туда прибывает партия беженцев из Китая. Надо подготовиться к встрече.
– Ну что же,– задумчиво произнес Фальковский,– Если там сытно, можно будет поехать...
Глава четвертая
Гульжан, сестра Сахи, поехала в Узун-Агач узнать о судьбе исчезнувшего отца. В ауле прошел слух, что ба– халши Бозтай ездил в Туркестан по торговым делам, побывал в мавзолее Ходжа-Ахмеда -Яссави и узнал о Жунусе, Говорят, старик жив и завел новую семью.
Гульжан нашла Бозтая, своего давнишнего поклонника. Слух оказался ложным. Бозтай клялся, что такого разговора не было. Правда, он слышал от настоятеля мечети, что Жунус в Бухаре. А больше он о. нем ничего не знает.
Эта весть огорчила Гульжан, но зато другая новость, услышанная в Узун-Агаче, обрадовала ее. В Кастек на днях должны вернуться беженцы из Китая.
Гульжан торопилась в аул сообщить радостную весть.
Бозтай навязался проводить ее. Сколько раз он мечтал остаться с Гульжан наедине! Красивая дочка Жунуса приглянулась ему давно. Не нравилось в ней только одно – невоздержанный, резкий характер и странная манера носить мужскую одежду. Должно быть, Гульжан знала, что женатый Бозтай к ней неравнодушен. Не по летам лысый, рыжий, он всегда был неприятен девушке, и она с радостью бы поехала домой одна. Но не так-то легко отвязаться от Бозтая.
Цыганка-ночь раскинула на небе бархатную плахту, , вышитую узорной россыпью звезд. Вдали темнели неприступные, вечно снежные вершины Алатау. У подножия гор мерцали огоньки аула. Тишина нарушалась топотом конских копыт.
– Гульжан! – обратился Бозтай к девушке.– Скоро я еду в город. Есть слух, что хорошую землю дают тем, кто будет воевать.
– Какая война? – Гульжан придержала коня.
– Говорят, казахи опять будут воевать с русскими, – Кто сказал?
– Приехал адвокат Сугурбаев из Ташкента. Он говорил... Что же, я не против...
– Вояка! Где вы были в шестнадцатом году?
– Воевал с русскими.
– Не слыхала.
Бозтай уловил насмешку в голосе девушки.
– Отец рассказывал про многих джигитов-героев. Но о вас никогда не вспоминал...
– Вот отец-то твой и сбежал. Не хватило пороху...
– Не вам о нем судить! – возмутилась Гульжан.
Бозтай помолчал. Зачем сердить девушку?
– Я пошутил, Гульжан. Не хотел обидеть тебя. Лучше поговорим о другом.
– О чем же?
– У шелка одинаковые узлы, а у молодых одинаковые желания,– начал издалека Бозтай.
– О чем это вы?
– О том, чтобы соединить наши сердца.
– Кто терпелив, на тележке догонит зайца! – насмешливо сказала девушка.
– Думаю, что я не только догнал, но и схватил, как беркут!
– Мой беркут давно уже схватил меня.
– Знаю, на кого намекаешь. Но его нет в живых.
– Пусть змеи снесут яйца в ваши уста! – с ненавистью сказала Гульжан.
– О, какой у вас язык! – Бозтай засмеялся.– Я не выдумал. Мне сказали беженцы из Пржевальска. Смена, . говорят, отравил уйгурский купец.
Гульжан усмехнулась. Во-первых, Смен погиб во время восстания. Об этом рассказывал Жунус, восхищаясь его подвигом в бою. Во-вторых, ее возлюбленного зовут Бакеном.
– Я дала нареченному слово, что буду ждать его возвращения!
– Если хочешь просидеть всю жизнь в девках, жди!
Гульжан не выдержала.
– Тот, кого я жду, уже едет! – радостно воскликнула она.
– Кто же он?
– Вы недостойны знать его имени.
– Что? – рассвирепел Бозтай.– Даю тебе сроку десять дней. Если за это время не дашь согласия, пеняй на себя!
Конь Бозтая, испугавшись, фыркнул и бросился в сторону.
Всадник выпустил из рук повод и, потеряв равновесие, свалился с коня.
Девушка весело рассмеялась:
– Эх, вы, а еще воевать собрались!
Обидный смех хлестнул Бозтая по сердцу. Обозлившись на коня, он ожег его плетью. Конь умчался в горы. Гульжан захохотала еще веселее.
– Ну, что же, теперь прогуляйтесь пешком. Догонять вашего коня я не буду. А посадить с собой...– в голосе девушки прозвучало презрение.– Вы этого недостойны!
– Недостоин?
Бозтай попытался стащить девушку с коня. Он схватил ее за ногу. Гульжан плетью ударила его по голове и хлестнула своего коня. Конь рванулся. От резкого толчка Бозтай распластался на земле. Исчезая во мраке, девушка слышала брошенные ей вслед злобные слова: «Я тебе этого не прощу!»
В аул Айна-Куль Гульжан приехала одна. В ночной темноте еле заметно выступали очертания юрт. Возле одной из них стояла мать.
– Что с тобой, моя опора? Почему так поздно? – Фатима чутьем матери угадывала волнение дочери.
– Поздно выехала!
Гульжан умолчала о столкновении с Бозтаем. Фатима сделала вид, что поверила.
– Слыхала что-нибудь про отца?
Девушка передала все, что рассказал ей Бозтай, и закончила взволнованно:
– Ой, мама, какая радость! Едут наши из Китая!
– Кто сказал? .
– В Узун-Агаче есть такой слух. Надо сообщить всем в ауле.
– Иди, свет моих глаз, обойди все юрты. Проси су– юнши.
Фатима забыла обо всем, словно в числе возвращающихся она надеялась встретить Жунуса.
Гульжан побежала к озеру. Здесь в крайней юрте жил кузнец Токей, дядя Бакена. Токей днем и ночью не вылезает из кузницы. Про него в ауле говорили: «Токей потемнел не столько от сажи, сколько от злости».
Гульжан подошла к юрте и толкнула двухстворчатую филенчатую дверь.
– Кто там? .
– Токе, готовь суюнши! – воскликнула Гульжан.– Бакен едет!
– Бакен? – Токей не поверил.– Откуда узнала?
– В Узун-Агаче. Только что оттуда!
– О аллах, помоги верному рабу! – всхлипнула жена Токея от радости.
Гульжан не стала задерживаться, поспешила к юрте акына Нашена. Он четыре года лежал в постели после того, как его высек Гейциг за призыв к восстанию. Немец постарался: у акына отнялись ноги.
Гульжан приоткрыла войлок и громко крикнула:
– Нашеке!
– Это кто?
– Я, Гульжан. Едут наши из Китая!
– Неужели правда?—акын хотел подняться; но боль, сковывавшая обручами поясницу, дала знать о себе. Он застонал.
– Готовьте песни, Нашеке! Завтра приду! – крикнула Гульжан и побежала дальше, к саманной лачужке, упиравшейся в отвесную скалу. Здесь жила бабушка Кудан, одинокая бедная старуха. В молодости она слыла красавицей. За ней в ауле установилась слава чародейки. Она не без успеха лечила детей. Был у нее муж-^– Гейциг его повесил как дальнего родственника Жунуса. – Бабушка! – крикнула Гульжан у самой лачужка.
– О аллах! Кто это так поздно ночью? – заворчала Кудан.
– Бабушка, суюнши! Вставай!
– Не Гульжан ли? Что тебе надо, баловница, ночи?
– Суюнши готовьте!
– Отец вернулся?
У Гульжан на миг защемило сердце.
Едут наши из Китая! – крикнула она.
– О, аллах услышал мою молитву – запричитала Кудан.
А Гульжан уже бежала дальше и громко кричала у каждой юрты, не заходя в нее:
– Наши едут! Наши!
Вскоре весь аул поднялся на ноги и зашумел. Разбуженные старухи заохали, дети плакали, женщины звонко смеялись.
Каждому хотелось самому услышать подробности радостной вести.
Сияющая, взволнованная Гульжан не уставала отвечать на вопросы. Скоро, очень скоро приедут мужья, отцы, братья, дети. Вернутся те, кого уже и не надеялись видеть в ауле. Счастье, счастье!
Не радовалась только одна Фатима. Она вспомнила Жунуса. Тяжело было у нее на сердце. Вчера утром малолетний сынишка Асхар сказал ей, что во сне видел отца, он упал с высокой горы. А недавно и самой Фатиме приснился муж. Жунус, высунув голову из могилы, страшным голосом звал ее на помощь: «Фатимажан, протяни мне руку!». Утром она рассказала свой сон бабушке Кудан. Старуха велела в жертву аллаху принести белого барана. Целый день в ушах Фатимы звучал умоляющий голос мужа. Мучительно переживала она ужасное сновидение...
Вот уже скоро два года, как муж уехал неизвестно куда. Вначале казалось, Саха знает что-то об отце, но, боясь огорчить ее, упорно молчит. Фатима хорошо помнит их ссору. Отец в последнее время избегал разговора о сыне, а Саха, в свою очередь, тоже молчал, не упоминал имени отца даже в коротких письмах к Гульжан.
Жунус, Жунус! Если бы ты знал, как тяжело жить твоей жене с Гульжан и маленьким Асхаром! Хозяйство у них как коротенькое одеяльце: натянешь на голову – ноги голые, а закроешь ноги —голова открыта. Вечно не хватает чего-нибудь! Старший сын Саха – отрезанный ломоть, живет в городе. Он даже не знает, сколько баранов у матери. Единственная опора в жизни – старшая дочь Гульжан. В смелости и ловкости она не уступит джигиту.
Фатиме приятно смотреть на дочь. Матери нравятся густые длинные черные волосы, сплетенные в толстые косы, правильные черты лица Гульжан. Не раз приезжали из соседних аулов сваты и уезжали ни с чем. Гульжан упорно отказывала женихам. Фатима догадывалась: дочь ждет Бакена, и потому-то она сегодня так счастлива. .
Фатима кончиком платка вытерла глаза – пусть в этот день никто не увидит ее слез!
Глава пятая
На дороге, огибавшей озеро Айна-Куль, показался всадник. Он ехал шагом, жадно всматриваясь в окружавшие горы. За ним тянулась вереница повозок и бесконечная цепь нагруженных верблюдов. Чабаны гнали скот. Над ним поднималась золотистая пыль. Шум нарастал. Мычали коровы, ржали лошади, блеяли овцы...
Солнце клонилось к закату. Раскаленный диск золотил далекую снежную вершину Алатау и облака, похожие на кучи хлопка.
Озеро Айна-Куль застыло в горном ущелье, точно налитая до краев чаша. В чистой прозрачной воде, как в зеркале, отражались скалистые берега. Тихо, ни ветерка. То и дело взлетали стаи уток. Описав круг над озером, они рассыпались, как лепестки цветов.
Все жители аула, стар и млад, высыпали из юрт. Гульжан, нарядившись в костюм из синего бархата, первой вышла на дорогу встретить своего возлюбленного.
Ждет она его... А вдруг?.. Нет-нет... Гульжан боялась произнести страшное слово, была уверена – он приедет! Она встретится с ним. Вчера девушка видела его во сне таким; каким он был в черные дни разгрома восстания. Никогда она не забудет минуты, когда раненый Бакен, очнувшись в пещере Кора-Тюбе, радостно взглянул ей в глаза.
Смущенная Гульжан отошла в сторону, где стояла мать, и крепко схватила ее руку.
– Боже мой, неужели он тоже здесь?..
Беженцы совсем уже близко. Толпа ринулась навстречу каравану. Женщины заголосили. Аксакалы, опираясь на палки, подняли головы. Слезы крупными кап-
лями падали на бороды. Пришла и Вера Павловна, учительница из Кастека, высокая, худощавая женщина с гладко зачесанными волосами. Она смотрела влажными– глазами на растянувшийся обоз.
Повозки остановились. Женщины бросились искать потерянных близких. Вопли отчаяния и возгласы радости слились в один сплошной гул.
С коня соскочил Бакен. Гульжан сразу узнала его, хотя он сильно изменился. Жизнь в чужом краю наложила на молодого джигита свой отпечаток: он сильно похудел, лйцо в морщинах, спина сутулая. Но по-прежнему жизнерадостно блестели его карие глаза. Видно было, что Бакен кого-то ищет в толпе. Гульжан догадалась. Радость волной прилила к ее сердцу. Ей хотелось кинуться ему на шею -и заплакать от счастья. Но Бакенувидел дядю Токея и бросился к нему.
Он по-казахски, троекратно приложив свою грудь к груди Токея, поздоровался и взволнованно смотрел на дядю. Токей радостно улыбнулся и по-отечески погладил по голове племянника. Он пришел встречать дорогих людей прямо из кузни, измазанный сажей.
Молодая женщина в городской одежде, выдвинувшись из толпы, с улыбкой смотрела на Бакена. Ее ласковые серые глаза встретились с удивленным взглядом Бакена.
В первую минуту он не узнал ее. Неужели Гульжан? Да нет. Это дочь Павла Семеновича Кащеева, бок о бок вместе с джигитами дравшегося против карательного отряда Гейцига.
– Вера!
Бакен торопливо схватил ее руку. Эта сероглазая женщина вместе с Гульжан спасла ему жизнь в пещере Кора-Тюбе. Он приложил левую руку к виску, изуродованному пулей, и хотел что-то сказать, но тут к Вере Павловне подошел, опираясь на палку, аксакал. Сняв шапку, старик низко поклонился:
– Бесценная дочка! Свою седую голову я склоняю перед храбростью вашего отца, любимого нашего героя. Мы его не забыли и никогда не забудем. И сегодня, возвратившись на родину, мы чтим его память.
Старик умолк. Окружающие скорбно молчали. Вера Павловна поднесла руку к повлажневшим глазам...
Тишину прервал крик:
– Жолдастар! На митинг... Сейчас будет приветствовать прибывших председатель ТуркЦИҚа товарищ Сугурбаев!
Землемер Фальковский указывал, где нужно собраться. Люди столпились возле невысокой скалы. На нее поднялся Сугурбаев и снял шапку:
– Дорогие мои братья!
Шум стал стихать. Сугурбаев поклонился.
– Приветствую вас с возвращением на родную землю!
На дороге показалась пара вороных, запряженных в коляску. Иноходцы бежали рысью, окутанные клубами пыли. Взоры участников митинга обратились к остановившейся коляске. В толпе прошел шепот: «Саха приехал! Наш Сахажан!» .
Сагатов, в летнем костюме, как всегда, без фуражки, выпрыгнул из коляски.
До ушей его донесся голос Сугурбаева:
– Пока вы страдали па чужбине, ваши враги отобрали вашу землю, обрекли вас на голод, на холод. Но... Счастье ваше, что в Джетысу сейчас не власть царя, против которого вы сражались, а наша власть, власть Советов... Джетысу, казахская земля, принадлежит казахам... Вы, .наши герои, хозяева этой земли... Вот она, берите ее... Она теперь лежит на вашей ладони. К старому нет возврата. Прошли времена Куропаткиных и Черняевых, и никогда не вернутся. Только мы, казахи, сейчас полновластные хозяева в Джетысу. Земля наших предков принадлежит только нам... Ее вернула .наша защитница – советская власть!.. Эй, враги, берегитесь!..
Сагатов слушал и хмурился. Речь Сугурбаева, полная скрытого умысла, ему не нравилась. Он угрожает. Кому? Русским!..
Когда Сугурбаев кончил, Саха занял его место на скале.
– Салем вам, мои братья! – Он увидел измученные, загорелые лица беженцев. Эти люди вернулись на родину, чтобы найти счастье на земле своих предков. Они его найдут, в этом Саха не сомневался. Но не на том пути, о котором намекал Сугурбаев...
И он заговорил, обращаясь к беженцам:
– Я знаю вас: вы не захотели стоять на коленях перед царем и баями. За это погибли смертью храбрых
такие люди, как Тасбулат Ашикеев, Семен Ногаев и наш русский друг, тамыр Павел Кащеев. Вечная им память!
В толпе кто-то всхлипнул. Саха выдержал паузу.
– Вы вышли с голыми руками против пушек и пулеметов, не боясь их. Наш народ считает вас своими богатырями. Передо мною выступил Сугурбаев. Мне кажется, он допустил ошибку, забыв сказать главное. Мы воевали в шестнадцатом году с царем, с Куропаткиными, Фольбаумами, Гейцигами... Но мы никогда не воевали с русским народом!.. Жить с русскими людьми, как с родными братьями, это значит укреплять советскую власть. У нас сейчас нет и не может быть другой цели, кроме одной —построить счастливую жизнь на казахской земле, где казахи, русские, уйгуры, украинцы смогут свободно трудиться. Вы вернулись на свою родину, и родина обеспечит вас землей, кровом, пищей. Вам помогут все, в том числе и русские товарищи, которые знают, как вы страдали на чужбине.
Одобрительный гул пронесся над озером Айна-Куль. Встревоженные утки поднялись над зеркальной гладью воды и, описав круг, скрылись в кустах.
Саха еще долго говорил, Сугурбаев стоял рядом с Фальковским и не сводил с Сагатова глаз.
Но вот Саха закончил свою речь. К нему подошел аксакал и сказал:
– Золотые слова! Пусть аллах поможет в твоих делах!
Но беженцы молчали. Чувствовалось, что речь Сугурбаева понравилась им больше,
– Кто он такой? – спросил один из беженцев, обращаясь к Токею.
– Саха! Сын Жунуса.
– Саха?! Қак он вырос! Не узнать,
– А где сам Жунус? Почему его нет?
– Жунус поссорился с сыном и ушел из аула,
– Поссорился?
Кто-то из беженцев громко крикнул;
– Пусть говорит Жунус!
Толпа подхватила:
– Жунус!
– Жунус!
Взоры беженцев обожгли Сагатова. Лицо его побледнело, потом покраснело. Тот же проклятый вопрос! Что он ответит им, соратникам Жунуса? Поверят ли они ему, если он скажет, что их боевой командир на чужой стороне, что он пошел против своего народа? Настал решительный момент: сказать правду народу, открыть ему глаза. Пусть осуждают...
Наступила мертвая тишина. Все затаили дыхание.
– Жунус, ваш предводитель сбился с пути!..—.сказал Саха.– Он ушел из аула, и даже говорят, находится в стане наших врагов. Он был моим отцом. Но с того дня, когда он покинул аул Айна-Куль, я не имею отца...
Голос Сахи прозвучал глухо. Фатима в ужасе закрыла ладонями лицо. У Гульжан подкосились ноги. «Как у Сахи повернулся язык, чтобы сказать такие страшные слова!» Толпа замерла. Сын отрекся от родного отца. Аксакалы сурово сдвинули седые брови...
Саха молча сошел со скалы. Люди расступились перед ним...
Тягостную обстановку нарушил Нашен-акын. Его принесли на кошме. Бледный, с крупным носом, густыми нависшими бровями, он походил на старого беркута. Нашей приподнялся, оперся на палку, обвел всех зорким взглядом, затем гордо вскинул голову и запел:
Мне, акыну, девяносто лет,
Я свидетель всех народных бед.
Мои песни ветер степью носит,
Звезды в небе шепчут обо мне.
Снова песню сердце мое просит,
Я ее спою вам в тишине,
В дни, когда летал орел двуглавый,
Черной тенью омрачив простор.
Ринулись вы смело в бой кровавый,
Запалив восстания костер.
И дымилась даль степей багрово,
Вы дрались отважно и сурово.
Умирали стоя, но вперед
Звал других ваш соколиный взлет.
Подвиги я нынче ваши славлю,
В песенном огне я сердце плавлю.
Ждал я долго встречи этой час,
И дождался. Я пою для вас.
Свое приветствие Нашей готовил в мучительные бессонные ночи. Четыре года он жил этим днем. Ждал его и дождался...
Люди оживились, слушая акына, и вот уже радость охватила всех. Твердою походкой беженцы подходили к акыну, подносили руку к груди в знак сердечной благодарности и жали его сухую сморщенную ладонь. Нашей всматривался каждому в лицо и называл имя. Старик никого не забыл:
– Ташен... Бакен... Муса...
Наступили сумерки. Беженцы разбивали лагерь, воздвигали юрты, мастерили шалаши. Многие ушли к родственникам. Над озером Айна-Куль раздавались веселые голоса, смех девушек, плач детей и лай собак. Аул, окутанный вечерним дымом, ликовал...
Целую неделю жители его готовились достойно встретить беженцев, вернувшихся с чужбины. Женщины накапливали кумыс, пекли баурсаки, кололи упитанных баранов. Из подземных печей шел дым, пахло гарью. Во всех юртах началось угощение... .
Сагатов в юрте у матери, сидя за кумысом, обсуждал с членами комиссии, как лучше устроить беженцев. Левобережные, приальпиңские луга реки Кастек целиком принадлежат казачьей станице, ими владеет пятерка кулаков. Часть лугов возле озера Айна-Куль отошла к казакам после восстания. Вернее, они просто ее отобрали. Как быть? Возвратить эту землю аулу или переселить беженцев в станицу, в национализированные дома, а землей наделить потом... Как лучше?
Сугурбаев посмотрел на Фальковского.
– Что скажет землемер?
И вот пришла бархатная звездная ночь, всегда прохладная на озере Айна-Куль. Луна медленно выплывала из-за горных вершин.
На берегу озера, на камнях сидели Вера Павловна и Гульжан. Они ждали Бакена. Он сам назначил свидание Гульжан и почему-то медлил. Видно, не может вырваться, сидит с комиссией.
По казахскому обычаю, влюбленным неприлично встречаться при родственниках. Тайна их сердец никому не должна быть известна.
– Идет! – сказала Вера Павловна прислушиваясь.
Гульжан увидела высокую фигуру джигита и затаила дыхание. Бакен чуть не бежал к озеру.
– Гуля!
Джигит, не владея собою, бросился к девушке и сжал ее в объятиях. Он долго целовал ее молча, как будто слова могли омрачить радость встречи. Вера Павловна смахнула навернувшиеся слезы. Она вспомнила погибшего Смена.
Встреча после длительной разлуки была радостная. Чтобы не мешать влюбленным, Вера Павловна покинула их.
Потом Бакен, держа в ладонях руки Гульжан, рассказывал ей о годах, прожитых в Китае. При свете луны он видел только бледное лицо девушки и ее влажные глаза.
Они сидели до поздней ночи, прижавшись друг к другу.
– Гуля! Я хочу тебя спросить...
Сердце Гульжан подсказало, какой вопрос задаст Бакен. Конечно, она ответит согласием. Недаром она ждала его четыре года...
– Гуля! А все же, где сейчас может быть Жунус? – спросил Бакен.
