Текст книги "Пепел Эдема (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

– Что ж, – инженер забрал планшет, сунул под мышку и кивнул в сторону капсулы. – Тогда милости прошу. Сейчас я введу конфигурацию в систему, прогоню диагностику совместимости – это минут десять, – а затем мы начнем. Процесс инсталляции займет от восьми до двенадцати часов, в зависимости от индивидуальных особенностей вашего нейропроцессора. Все это время вы будете находиться в состоянии медикаментозного сна.

Я посмотрел на имплантационную капсулу. Открытая крышка, как зев чудовища, ложемент, как его нутро, готовое переварить все, что попадет внутрь, мягкая подсветка, заманивающая наивных путников… Нейроразъемы в подголовнике – как игловидные зубы… Проклятье. Кажется, у меня развивается фобия. Интересно, как называется боязнь инженерных капсул?

Восемь-двенадцать часов без сознания, в чужом оборудовании, в чужой лаборатории, на чужой территории. Двенадцать часов, в течение которых я не контролирую ни-че-го. Ни свое тело, ни свое сознание, ни происходящее вокруг. Двенадцать часов, в которые со мной можно сделать что угодно.

Я вздохнул. Встал. Стянул куртку, бросил ее на стул и подошел к капсуле.

Не то чтобы у меня был выбор. Идти в Сколково без имплантов – самоубийство. ИНе ставить их из опасения, что кто-то что-то сделает не так – идиотизм. А я, при всех своих недостатках, идиотом себя не считал. По крайней мере – в тактических вопросах. В остальных – вопрос дискуссионный.

– Симба, – позвал я мысленно, усаживаясь на край ложемента. – Слушай внимательно. Пока я буду в отключке – следишь за всем. За процессом установки, за показателями, за любой херней, которая покажется тебе подозрительной. Если что-то пойдет не так – буди.

«Принято, шеф, – отозвался Симба. – Полный мониторинг, протоколирование, контроль критических параметров. Если зафиксирую отклонения от нормы – немедленное оповещение. Спи спокойно».

– Легко тебе говорить, – буркнул я вслух и откинулся на ложемент.

Вебер подошел, проверил фиксаторы, подключил что-то к порту на затылке – привычное холодное прикосновение металла, – и посмотрел на меня сверху вниз.

– Готовы?

– Нет, – честно ответил я. – Начинайте.

Вебер кивнул. Что-то пискнуло, зашипело, в вену вошла игла автоинъектора – и мир начал расплываться по краям. Потолок лаборатории поплыл, свет ламп стал мягче, тише, дальше. Последнее, что я увидел – лицо Демьянова, стоявшего у пульта. Что-то у меня в привычку входит отрубаться перед его отеческим взглядом…

Ну что ж. Поехали.

Глава 3

Просыпаться в капсулах мне определенно не нравилось. Нет, объективно – ничего страшного: мягкий ложемент, ровное свечение индикаторов, тихий гул оборудования, никаких тебе подвалов, темноты и экзистенциального ужаса «кто я, где я и почему у меня штрихкод на запястье». Цивилизованное, можно сказать, пробуждение. Вот только тело ощущалось… иначе. Тяжелее, что ли…

Не в смысле «набрал десять кило за ночь» – а плотнее, объемнее, как будто внутри появилось что-то новое, чего раньше не было, и это новое еще не совсем улеглось и притерлось к остальному. Где-то в районе предплечий чуть покалывало, в груди ощущалось легкое давление, будто кто-то аккуратно вложил под ребра что-то размером с кулак, а в затылке, у основания черепа, пульсировало что-то новое, теплое, и от этого пульса по позвоночнику разбегались мурашки.

Ну здравствуйте, новые запчасти.

«Шеф, – голос Симбы возник в голове ровно в тот момент, когда я попытался пошевелить пальцами. – С возвращением. Процедура имплантации завершена четырнадцать минут назад. Вебер закончил раньше прогнозируемого срока, кстати – уложился в семь часов сорок две минуты. Для десяти модулей одновременно это весьма впечатляющий результат».

«Приятно слышать, что мной занимался компетентный специалист, а не практикант-второкурсник, – мысленно буркнул я. – Как там мои новые игрушки? Все на месте?»

«Диагностику я запустил еще в процессе пробуждения, шеф. Результаты следующие…»

Перед внутренним взором развернулось окно с данными. Я пробежал его глазами, хотя половину терминов понимал весьма приблизительно – Симба, впрочем, тут же начал переводить на человеческий.

«Все десять модулей интегрированы штатно. Конфликтов по энергопотреблению нет, нагрузка на нейропроцессор – в пределах расчетной. ЭМИ-генератор, лазерный эмиттер, фазовый щит, комлинк, инфразвуковой модуль, „Скат-М“, мышечные усилители „Гидра-3“, дополнительный резервуар нейрогена, кинетический модуль, интеллектуальный сопроцессор – оборудование успешно прошло все тесты. Контур „Фарадей“ тоже активен. Вебер впаял его в обвязку, как и обещал. Качество комплектующих, к слову, – отличное. Военная приемка, не ширпотреб».

«А закладки?» – спросил я напрямую.

Симба помолчал – ровно полсекунды, что для него было эквивалентом многозначительной паузы.

«Я прогнал отдельный полный тест на наличие программных и аппаратных закладок, шеф. Результат – чисто. Никаких посторонних модулей, скрытых каналов связи, отложенных команд, спящих процессов. Если Демьянов и хотел подложить нам свинью – он это сделал не через импланты».

«Или сделал так, что ты не нашел», – подумал я, но вслух, даже мысленно, говорить не стал. Не потому что не доверял Симбе – а потому что паранойя тоже должна иметь границы. Демьянов не дурак. Он прекрасно понимает, что первое, что я сделаю после пробуждения – проверю импланты на закладки. И если бы Симба что-то нашел, и без того хрупкое доверие рассыпалось бы окончательно, а вместе с ним пошла бы насмарку и вся операция. Старик играл вдолгую, и ставить все под угрозу ради какого-то «жучка» было бы, мягко говоря, нерационально.

Щуп нейроинтерфейса мягко вышел из порта, фиксаторы разжались, крышка капсулы поехала вверх. Я сел, оперся руками о края ложемента и прислушался к ощущениям. Покалывание в предплечьях утихло, давление в груди тоже сошло на нет, а вот пульсация в затылке осталась – теплая, ровная, как будто там работал маленький моторчик. Сопроцессор приживляется, наверное…

Лаборатория выглядела точно так же, как вчера – белые стены, стойки с аппаратурой, мониторы. Вебера не было, зато Демьянов обнаружился в кресле у дальней стены. Сидел, закинув ногу на ногу, с планшетом в руках – то ли читал что-то, то ли делал вид, что читает. Увидев, что я сел, отложил планшет и поднялся. Экзоскелет привычно щелкнул.

– Как самочувствие? – спросил он.

– Как у человека, в которого за ночь запихнули десять железок, – ответил я, крутя кистями, проверяя подвижность. Все двигалось, все слушалось. Вроде бы. – А вы, я смотрю, никуда не уходили?

Демьянов чуть приподнял уголок рта.

– Я пришел за десять минут до твоего пробуждения. Не льсти себе, Антей, я не сидел у твоей капсулы всю ночь.

– Обидно, – буркнул я. – Я-то надеялся, что кто-нибудь держал меня за руку.

Демьянов хмыкнул и подошел ближе. Окинул меня взглядом – быстрым, оценивающим.

– Головокружение? Тошнота?

– Нет. Покалывает немного, но полагаю, что это нормально.

– Нормально, – он кивнул. – Пройдет в течение часа. Вебер, кстати, сказал, что у тебя на удивление чистая нейроматрица – для человека, которого столько раз стирали и перезаписывали.

– А он много таких знает? – хмыкнул я.

Демьянов пожал плечами.

– Его слова, не мои.

– Передам Плесецкому комплимент при встрече, – сказал я. – Если доживу.

Я оделся, выпил воды – кто-то заботливо оставил бутылку на столе рядом с капсулой – и пару минут просто стоял, привыкая к ощущениям. Тело было моим, привычным, но с оговорками: как будто в квартире, где ты прожил пять лет, кто-то за ночь переставил мебель. Вроде все на месте, вроде ничего не пропало, но рука тянется к выключателю – а его там больше нет.

Когда ощущение «перестановки» немного улеглось, я повернулся к Демьянову. Старик терпеливо ждал, стоя у пульта. Не торопил. Вообще, надо отдать ему должное – торопить он вообще не считал нужным. Старик всегда вел себя так, будто у него в запасе сто лет, хотя, учитывая его возраст, это звучало слишком оптимистично.

– У меня вопрос, – сказал я.

– Слушаю.

– Рейд в дата-центр. Тогда, перед запуском Эдема. Что именно там находилось? – Я посмотрел на него прямо, без обиняков. Раз уж память вернулась, и мы, так сказать, на одной стороне – пора расставлять точки. – Ли тогда говорил нам, что мы идем взрывать оборудование. Но выяснилось, что мы шли за данными. И взрыв дата-центра не только не отсрочил запуск Эдема, но наоборот – ускорил его. Так что там было, и какого хрена мы вообще туда полезли?

Демьянов не отвел взгляда, не попытался увильнуть, не стал делать многозначительную паузу – просто ответил, и по голосу было слышно, что он и сам об этом думал не раз и не два, и тема эта для него не из приятных.

– Как и говорил Ли, в дата-центре находился один из ключевых серверных узлов проекта «Эдем». Нашей целью действительно было его уничтожение. Выемка данных – сопутствующая задача. Мы страховались. Нам были нужны данные о конфигурации системы, протоколы управления, расположение дублирующих контуров, схемы развертывания инфраструктуры… Все, что позволило бы нам разобраться, как эта штука устроена и как ее можно остановить. Ли не врал тебе. Он просто не уточнил подробности. Мы были уверены, что взорвав этот чертов комплекс, мы отбросим «ГенТек» на годы назад…

– Но?

Демьянов тяжело вздохнул. Не напоказ – скорее так, как вздыхают, когда вспоминают ошибку, которую уже не исправить, и от осознания этого легче не становится.

– Но мы не ожидали, что «ГенТек» ушел настолько далеко. Дублирующих контуров оказалось значительно больше, чем предполагала наша разведка. Мы рассчитывали, что уничтожение этого узла выбьет ключевое звено из цепи и как минимум отложит запуск. Вместо этого… – он провел ладонью по лицу, будто пытался стереть усталость. – Вместо этого Кудасов использовал взрыв в своих интересах и, манипулируя общественным мнением, запустил систему еще раньше предполагаемого срока.

– Неужели нельзя было решить вопрос другими методами? – я посмотрел на старика. – Ведь вы были тоже далеко не последним человеком в стране. Неужели можно было только так?

– Мы пытались бороться с проектом законными способами, – ответил Демьянов. – Наши аналитики углядели в «Эдеме» угрозу задолго до Дня Ноль. Я лично выступал на трех закрытых конференциях, где прямым текстом говорил, что передача управления критической инфраструктурой нейросети – безумие. Что у проекта нет достаточных механизмов контроля, что система не отвечает критериям безопасности, что «ГенТек» гонит сроки и режет углы… – Он махнул рукой. – Меня выслушали. Покивали. Пожали руку. И продолжили делать то, что делали. Деньги и амбиции, Антей. Самая надежная комбинация для катастрофы.

– И тогда вы перешли к плану Б, – сказал я.

– К силовым методам мы перешли, когда поняли, что законные – пустая трата времени. Идея была простая: нанести один точный удар, который вырубит проект до запуска, а попутно добыть данные из системы «ГенТек» – расположение всех дата-центров, всех дублирующих контуров, всю архитектуру «Эдема». Чтобы потом разобрать всю систему, понимая, как она устроена. – Он помолчал. – Если бы у сигнализации не оказалось резервного контура, если бы тревога не поднялась раньше времени, если бы вы все выбрались с данными… мы бы сумели. Я в этом уверен. А так…

Демьянов не закончил фразу. Да и не нужно было. Мы и так оба знали, что получилось.

– Из группы не выжил никто? – спросил я после длительной паузы.

Демьянов посмотрел на меня. Долго, тяжело.

– Никто, – произнес он. – Кроме тебя. – Он помолчал. – Знаешь, Антей… Я не религиозный человек. Но иногда мне кажется, что Провидение готовит для тебя какую-то особую роль. Потому что иначе я решительно не могу объяснить, как ты умудряешься раз за разом выбираться из ситуаций, в которых погибают все остальные. Такого уровня везения я еще не встречал.

Я хмыкнул.

– Везение – это когда не попадаешь в такие ситуации, – сказал я. – А когда попадаешь и умудряешься выжить – это просто невезение, растянутое во времени.

Демьянов негромко рассмеялся – в первый раз, пожалуй, за все время нашего общения.

– Может, и так. Может, и так…

* * *

Мы вышли из лаборатории и двинулись по уже знакомому коридору технической зоны. Демьянов шел рядом – не впереди, как вчера, а именно рядом, чуть скорректировав широкий шаг под мой темп. Мелочь, но я обратил внимание. Вчера он вел – сегодня шел вместе. Маленькая, незаметная, но вполне осознанная коррекция. Этот старик вообще ничего не делал случайно.

– Ваших определили в жилой корпус, – сказал Демьянов. – Пойдем, покажу, где это.

– Угу, – кивнул я, а потом спохватился. – Подожди. А что с остальной частью команды? С теми, кто оставался в фильтрационном лагере? – я как-то незаметно сбился на «ты», и какого-то протеста со стороны старика не увидел. Ну и ладно тогда.

Демьянов остановился и посмотрел на меня – при этом у него на лице было такое выражение, будто я только что спросил, какого цвета небо.

– Что? – не понял я.

Демьянов вскинул брови. Потом медленно, с удивлением, которое даже не пытался скрыть, произнес:

– М-да. Ты действительно везунчик, Антей. Иначе я категорически не понимаю, как ты выжил с такой наблюдательностью.

Я начал раздражаться – когда с тобой говорят загадками, это бесит. А я сейчас и без того был не в самом лучшем настроении.

– Может, объяснишь нормально, а не будешь…

– То есть Молота на совещании ты не заметил? – ехидно перебил Демьянов.

Я открыл рот, постоял с закрытым и закрыл снова. М-да.

Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу.

Я медленно поднял руку и шлепнул себя ладонью по лицу. Демьянов рассмеялся – во второй раз за утро, причем в этот раз откровенно и заразительно, так, что мне стоило усилий не присоединиться.

– Их привезли, пока ты предавался воспоминаниям в капсуле, – отсмеявшись, объяснил он. – Из лагеря как раз уходил вертолет, и я попросил прихватить твоих друзей. Правда, этот ваш бугай устроил нашей охране такой цирк, что в итоге решили: проще его пустить на совещание и показать, что с вами все нормально, чем объяснять, почему нельзя. – Демьянов сделал паузу и добавил задумчиво: – Хотя мне кажется, он просто очень хотел бутербродов.

– Похоже на Молота, – признал я, все еще чувствуя себя идиотом. Ладно, в мое оправдание – мне только что вернули целую жизнь воспоминаний, перегрузили нейроматрицу и вообще было не до подсчета голов. Но все равно обидно. Бывший спецназовец, мать его. Гордость вооруженных сил.

– Тебе виднее, – хмыкнул Демьянов и двинулся дальше. Я пошел следом, мысленно пообещав себе впредь считать людей в помещении, прежде чем соглашаться на самоубийственные операции.

«Шеф, – подал голос Симба, – для протокола: я зафиксировал присутствие Молота в комнате для брифинга еще до начала совещания. Полагал, что вы в курсе».

«Спасибо, Симба. Очень своевременная информация».

«Всегда пожалуйста, шеф».

* * *

Жилой блок располагался на тридцать третьем этаже. Лифт мелодично звякнул, раскрывая створки, и мы оказались в коридоре, заметно отличающемся и от серого бетона технической зоны, и от пафосного хай-тека административного этажа. Тут было чисто, светло и по-человечески уютно: ковровое покрытие на полу, нормальные двери с номерами, на стенах – информационные стенды, за одной из дверей негромко бубнил телевизор. Для меня, привыкшего за последние месяцы к руинам, бомбоубежищам, подвалам и ночевкам в развалинах, все это выглядело почти нереально. Как декорация.

Демьянов свернул в боковой коридор и остановился у двери, на которой кто-то пришпилил скотчем листок бумаги с надписью крупным, размашистым почерком: «МОСКВИЧИ». Я хмыкнул. Местный юмор, надо полагать. Хваленое питерское гостеприимство. Ну, лишь бы бить не пришли.

– Вам выделили отдельный блок, – Демьянов кивнул на дверь. – Шесть комнат на группу. Я пожалуй, не стану мешать. Располагайтесь, отдыхайте, через несколько часов продолжим.

Я кивнул, толкнул дверь и вошел в небольшой холл, от которого расходились двери в комнаты. Окна в торце – большие, панорамные, и за ними серое питерское небо и кусок залива, по которому неторопливо полз какой-то катер. В холле стоял стол, пара кресел, на столе – чайник и россыпь кружек. Кто-то из наших уже обжился – у стены стоял прислоненный рюкзак, на кресле висела куртка.

Но оценить интерьер я не успел. Послышался стук когтей, слегка приглушенный покрытием, и из ближайшей комнаты выскочило что-то большое, темное и пулей метнулось ко мне, едва не сбив с ног.

Гэл.

Геллхаунд врезался мне в ноги с энтузиазмом торпеды – сто с лишним килограммов биомеханического зверя, это вам не йоркширский терьер, – и принялся тыкаться мордой мне в живот, в ладони, в бедро, издавая звуки, которые у нормальной собаки были бы поскуливанием, а у геллхаунда звучали как приглушенный рык электродвигателя. Хвост молотил по воздуху с такой частотой, что стоявший рядом стул отъехал на полметра.

Я опустился на корточки, обхватил его башку обеими руками и потрепал за уши. Теплый, живой, настоящий. Гэл ткнулся носом мне в щеку – мокрый нос, горячее дыхание, в котором, впрочем, отчетливо ощущался запах чего-то мясного. Ну, значит, кормят тут неплохо. Уже хорошо.

– Соскучился, зверюга?

Гэл издал утробный рокочущий звук, который я предпочел интерпретировать как «да». Хотя, зная геллхаунда, это с равной вероятностью могло означать «когда жрать?»

На шум из комнат потянулись остальные. Первой появилась Лиса – увидела меня, на секунду задержалась в дверном проеме, потом подошла и коротко кивнула. С Лисой мы не виделись с момента разделения в лагере, но по ее лицу я понял, что она уже в курсе событий. Расспрашивать, впрочем, не стала, решила, видимо, дождаться общего собрания.

За ней вышел Шило – судя по виду, чувствовал он себя значительно лучше. Увидев меня, парень расплылся в ухмылке.

– О! Живой! А мы тут уже были уверены, что из тебя Франкенштейна соберут.

– Поговори мне, – буркнул я.

Вьюга появилась молча, кивнула мне из дверного проема, и этого было достаточно. Серый выглянул из-за ее плеча, окинул меня быстрым взглядом и тут же скрылся из виду. Ни кивка, ни слова. Ну и не больно надо было.

Гром и Молот были тут же – Гром стоял у окна, Молот сидел за столом в кресле с кружкой в руке. Оба видели меня несколько часов назад, так что обошлось без сцен воссоединения. Молот, впрочем, не удержался:

– Ну чего, Робокоп? Лазерами уже стреляешь?

– Кто б говорил, – хмыкнул я, глядя на его кибернетические руки. – А будешь умничать – станешь первым, на ком проверю.

Молот удовлетворенно хмыкнул и вернулся к кружке.

Я опустился в свободное кресло, откинулся на спинку и на секунду прикрыл глаза. Гэл улегся у моих ног и положил тяжелую голову мне на ботинок, всем своим видом давая понять, что отпускать меня куда-либо в ближайшее время не намерен. Я не стал спорить.

В общем, миссия выполнена. Мы в Питере, контакт налажен, план – хоть и хреновенький, но есть, и даже импланты на месте. Кажется, мы в очередной раз совершили невозможное. Надеюсь, так пойдет и дальше.

Я сидел, слушал негромкий гул голосов, ощущал теплую тяжесть Гэла на ноге, и думал о том, что через считанные дни мне предстоит облачиться в ошейник, прикинуться беспомощным пленником и позволить отвести себя в самое сердце «ГенТек». Интересно. Я собираюсь по собственной воле сделать то, чего так тщательно избегал с самого воскрешения. Правда, и расклады сейчас другие… Вот только шансы выбраться ненамного выше…

Впрочем, ладно. Решаем проблемы по мере их поступления. А сейчас, полагаю, мне нужно наконец-то как следует отдохнуть. Гэл, будто подслушав мои мысли, зевнул, обнажив внушительный набор зубов, и пристроился поудобнее – кажется, псина ничего не имела против отдыха.

И кто я такой, чтобы с ним спорить?

Глава 4

После Питера Москва производила удручающее впечатление.

Нет, я, конечно, не ждал, что за время нашего отсутствия тут что-то изменится к лучшему – с какой стати? – но одно дело понимать это умом, и совсем другое видеть своими глазами. Питеру тоже досталось, но «Феникс» удерживал свои районы, там была жизнь, движение, какое-никакое подобие порядка. Велись работы, было электричество, люди ходили по улицам не пригибаясь, и над головой не кружили окулюсы, высматривая уцелевших. А тут…

А тут была Москва. И Москва была мертва.

Мы шли уже третий день, и за все это время я не видел ни одного живого человека. Ни одного. Тут и так не сказать, чтоб туристическая зона была, но одиночки, мелкие группы выживших или мародеры периодически попадались. Теперь – никого. Эдем провел зачистку основательно. Город выглядел так, будто его не просто убили, а вымели начисто – и теперь он разлагался, тихо и неторопливо, без свидетелей.

Впрочем, возможно после Питера так просто казалось – в конце концов, двигались мы не по самым населенным местам.

Нас высадили с мультикоптера в районе Люберцов, за пределами плотного контроля Эдема, и дальше мы шли сами, стараясь держаться подальше от открытых пространств, медленно, осторожно и накрывшись искажающими полями. Не идеальная маскировка – скорее вуаль, чем стена, – но достаточно, чтобы не светиться на каждом перекрестке. Главное правило было простое: не вступать в бой. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Любой окулюс, передавший картинку моего совместного боя с группой Рокота, ставил на операции крест. Если в «ГенТек» зафиксируют, что объект 348−15 и «предатели-перебежчики» действуют заодно – вся легенда рассыплется, и в Сколково нас встретят не проверкой, а залпом из всех орудий.

Поэтому мы шли, что называется, «огородами», стараясь даже не приближаться к МКАДу. Прятались. Лежали в руинах, пока мимо проходили патрульные мехи, дожидаясь, пока Симба даст отбой. Ползли через завалы, когда над головой проплывал окулюс – плоский черный диск с мерцающим красным глазом, медленно вращающимся, сканирующим. Я лежал в какой-то канаве, уткнувшись лицом в мокрую землю, и думал о том, что за последние недели я провел в канавах больше времени, чем во всех остальных местах вместе взятых. Надо было в детстве лучше учиться. Пошел бы в бухгалтеры – сейчас бы лежал не в канаве, а в могиле. Тоже невесело, но хотя бы чисто.

«Шеф, окулюс ушел, – сообщил Симба. – Можно двигаться».

Я выбрался из канавы, отряхнул колени – бесполезный жест, грязь впиталась намертво, но привычка сильнее логики, – и махнул остальным. Рокот поднялся первым, за ним Вьюга, последним – Молот, который, выбираясь, зацепил плечом торчащую из земли арматуру и тихо, но выразительно прокомментировал это событие. Четырнадцать слов, ни одного цензурного. Я мысленно оценил конструкцию на восемь из десяти – не хватало глагольной формы в середине для полноты звучания.

На четвертый день мы вышли к цели.

* * *

Станция Эдема располагалась на территории бывшего промышленного комплекса – какой-то завод или фабрика, от которой остались корпуса, ангары, административное здание и забор по периметру. Ну, точнее, забор был новым, усиленным, с датчиками и камерами на столбах. За забором – территория, расчищенная от мусора и растительности, утрамбованная техникой. Что-то вроде внутреннего двора, и в центре – сама станция: приземистое серое строение с характерными антенными модулями на крыше: ретрансляторы, тарелки, мачты. Внешне станция была небольшой, но я знал – там легко может быть несколько подземных этажей, точно таких же по площади.

Мы лежали в развалинах метрах в трехстах от объекта, и наблюдали. Точнее – наблюдал в основном я, через «Скат», и результаты мне не нравились.

Периметр патрулировала парочка рапторов и несколько геллхаундов, облаченных в броню. На небольших колоннах были установлены автоматические турели, такая же, но покрупнее, была смонтирована на крыше здания.

– Мехи и автотурели – проблема, – негромко проговорил Рокот, повторяя мои мысли. – Это не люди. Если в их системе мы прописаны, как приоритетные цели на ликвидацию, нас разввлят без запроса на подтверждение. Сунемся к периметру – они нас засекут раньше, чем мы успеем открыть рот.

– А если не сунемся? – спросил Молот, лежавший чуть позади.

– Тогда будем лежать тут, пока не отрастим корни, – буркнул Рокот в ответ.

Я почесал заросший щетингой подбородок и прикинул варианты. Напрямую к станции не подойти: мехи пасут периметр, камеры на столбах, турель на крыше. Любая попытка пересечь открытое пространство между руинами и забором закончится быстро и некрасиво. Но нам и не нужно на станцию. Нам нужно к людям, которые на ней работают. А люди – это снабжение, ротация, транспорт. Кто-то же привозит сюда еду, запчасти, персонал. И этот кто-то ездит по дороге.

– Ждем, – сказал я. – Рано или поздно пройдет транспорт с людьми. С ними и поговорим.

Рокот кивнул. Молот вздохнул – с такой обреченностью, будто я предложил ему просидеть тут до пенсии. Вьюга ничего не сказала, просто поудобнее устроилась за укрытием. Ждать она умела лучше нас всех.

* * *

Ждали мы почти шесть часов.

Шесть часов в развалинах, на холодном бетоне, под серым московским небом, которое то и дело проплевывалось мерзким моросящим дождем. Я лежал, смотрел на станцию и думал о разном. О том, что будет после того, как мы выйдем на контакт с «ГенТек». О том, что Плесецкий, создавая синтетов, не предусмотрел функцию подогрева задницы, и это серьезное упущение, на которое следует указать ему при встрече – среди прочих претензий. О том, что Молот, лежавший слева, ухитрялся жевать что-то даже в засаде…

Рокот лежал неподвижно, глядя на дорогу. За шесть часов он сменил позу ровно дважды. Вьюга – ни разу. Иногда мне казалось, что она вообще не дышит, и я тайком запускал «Скат», чтобы убедиться, что ее тепловая сигнатура на месте.

«Шеф, – проснулся в голове Симба. – Движение с северо-запада. Один объект, наземный, бронированный. Приближается к станции, скорость – тридцать километров в час. Расчетное время прибытия – четыре минуты».

Наконец-то.

– Броневик, – тихо сказал я. – Западная дорога. Четыре минуты.

Рокот повернул голову, посмотрел на меня, на дорогу, потом снова на меня.

– Пора, – сказал он.

Я кивнул и повернулся к Молоту.

– Давай.

Молот посмотрел на меня с выражением человека, которого попросили сделать что-то глубоко ему неприятное, но необходимое. Что, в общем-то, было правдой. Мы отрепетировали это еще в Питере, и повторили на промежуточной базе, но одно дело тренировка, и совсем другое – реальность.

– Без обид, – сказал Молот.

– Без обид, – подтвердил я, развернулся к нему и подставил руки за спиной.

Молот защелкнул наручники и я ощутил знакомый холод металла на запястьях. Потом Вьюга подошла и закрепила на шее ошейник. Электромагнитный разрядник со встроенным взрываетелм – здоровенная черная дура с индикаторами, которая, при активации сначала выдавала мощный электромагнитный импульс, а потом, если объект не понимал намеков, тупо взрывалась, отрывая голову к чертовой бабушке. Я сразу почувствовал себя неуютно – а ну как что-то заглючит? Изначально мы планировали использовать муляж, но подумав, решили, что это слишком рискованно. Если у кого-то возникнут подозрения – мало нам не покажется, и возможность в любой момент сбросить ошейник окажется бесполезной. Так что, скрепя сердце, я позволил использовать настоящий.

Я дернул головой, проверяя посадку. Ошейник сидел плотно, не болтался, не давил – Вьюга знала свое дело. На какой-то момент закралось сомнение: а ну как Рокот с товарищами и правда захочет купить себе амнистию за мой счет? Тьфу, блин. Раньше надо было думать, когда соглашался…

Рокот тем временем разгладил на броне нашивки ГенТек – потертые, выцветшие, но читаемые. Молот и Вьюга сделали то же самое. Три оперативника спецназа «Волк», потрепанные, грязные, уставшие – после долгого рейда, вернувшиеся из него с победой. Выглядело правдоподобно. Собственно, мы и были после долгого рейда, так что особо стараться не пришлось.

А вот с моим лицом пришлось постараться заранее.

Синяки и ссадины были настоящими – Молот обеспечил, еще на второй день после высадки. Для правдоподобности. Легенда требовала, чтобы «пленный» выглядел так, будто его брали с боем и не особо церемонились, и Молот, надо отдать ему должное, подошел к задаче со всей ответственностью. Он, конечно, обещал быть аккуратным. Вот только «аккуратно» у Молота и «аккуратно» у нормального человека – это, как выяснилось, два несколько разных понятия. Результат, впрочем, получился даже убедительнее, чем мы планировали: скула распухла, под левым глазом наливался желтеющий фонарь, губа – лопнувшая и подсохшая. Наноботы постепенно делали свою работу, но именно что постепенно, и на данный момент я выглядел ровно так, как должен был выглядеть – как мужик, которому пару дней назад хорошенько прилетело.

«Шеф, броневик на подходе. Две минуты».

– Все, – сказал Рокот. – Работаем.

* * *

Рокот вышел на дорогу один.

Я наблюдал за ним изза укрытия. Молот присел рядом – готовый в любой момент, как вздернуть меня на ноги и вытолкнуть на дорогу, показывая добычу, так и быстро расстегнуть наручники, если вдруг что-то пойдет не так. Рокот шагнул на середину разбитого асфальта, поднял автомат над головой двумя руками в универсальном жесте «не стреляйте, хочу поговорить» – и встал, широко расставив ноги, лицом к приближающемуся броневику. Один человек на пустой дороге.

Броневик я увидел через секунду – тяжелый, угловатый, с характерным тупым рылом и башенкой наверху. Рабочая машина, повидавшая всякое. На борту – эмблема «ГенТек» и какой-то тактический номер, который я не разобрал.

Броневик шел ровно, не сбавляя хода, и на секунду мне показалось, что водитель просто не заметил Рокота – или решил его проехать насквозь. Но нет: метров за пятьдесят машина начала тормозить, заскрежетала, дернулась и встала, подняв облако пыли. Двигатель продолжал работать, издавая низкий, утробный гул. Башенка на крыше провернулась, и ствол крупнокалиберного пулемета уставился Рокоту в грудь. Из боковой бойницы тоже высунулся ствол – поменьше, но достаточный, чтобы испортить настроение.

Рокот стоял и не двигался.

Потом открылась боковая дверь, и наружу выбрался боец – один, без шлема, в полевой форме «ГенТек», с нашивками старшего группы. Лет тридцать пять, обветренное лицо, короткий ежик темных волос. Автомат на груди, палец вдоль ствольной коробки – не на спуске, но и не далеко от него. Он остановился в паре метров от двери, прищурился на Рокота и некоторое время молча его рассматривал.

– Рокот, Спецназ «Волк», – заговорил Рокот. Голос ровный, командирский. – Возвращаемся с оперативного задания. С нами задержанный. До базы добраться не можем, нужна связь с руководством и транспорт.