Текст книги "Сводный экипаж (СИ)"

Автор книги: Юрий Валин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

– Это от шерсти. Там, наверняка и блохи есть, – предположила вдова, воспаряя повыше. – Ее бы керосином вымыть.

Энди пожал плечами и достал нож. Спутанные лохмы поддавались лезвию, но скрипели и вообще держать их было противно.

– А блохи-то племенные, панцирные! – констатировал гребец.

Все с любопытством принялись разглядывать открывшийся обезьяний лик, а Энди, поспешил перегнуться за борт, дабы вымыть ладони и нож.

– М-да, лик отнюдь не божественный, на пару очков в пользу версии человекообразности придется прибавить, – отметил доктор.

На взгляд Энди, беглая стрижка ножом лишь прибавил обезьяне дикости – теперь она стала еще тощее и голоднее, а клочковатость на голове привнесла солидную долю дикообразьей зловещести. Впрочем, сейчас, когда обезьяна бесчувственно полусидела, она все же чуть больше походила на человека, форма черепа, впалые щеки и вздернутый нос вполне подошли бы разумному существу. Но оттопыренные круглые уши, слишком крупные зубы, белеющие в бессильно приоткрытом рту, широкие безобразные мозоли на локтях и коленях… В лучшем случае нечто переходное между мартышкой и ярмарочным акробатом-забулдыжкой.

– Возраст пациентки оценить не берусь, – сказал доктор, все еще вытирая руки, – Особь молода, где-то между четырнадцатью и восемнадцатью годами.

– Если между восемнадцатью, то где сись… в смысле грудь, тудегвжо? – поинтересовался гребец, игнорируя презрительную гримасу порхающей представительницы прекрасного пола. – Вот там, у островных обезьян самки были очевидные, я даже испугался.

– Возможно, представительница отдельного своеобразного вида. Или особенность конкретной конституции, – предположил Док. – Вообще перед нами, конечно, представительница гомо сапиенс. Но необычная, возможно и уникальная.

Представительница отдельного уникального вида приоткрыла глаза, мутно взглянула на доктора, потом на Энди, плотно зажмурилась и притворилась мертвой.

– Притворство означает определенные зачатки интеллекта, в писопу его головой, – пояснил Сан. – Испугалась синей морды великана, затаилась. Умна, этого не отнять.

– Это я «синемордый великан»? – удивился Энди.

– А кто еще? Отъелся, заматерел, в плечах с доктора шириной, а с виду и посильнее.

– Все так, мой друг, – подтвердил Док. – Морской воздух тебе на пользу. Но сдается, обезьянку больше напугали твои очки.

– Ничего, попривыкнет. С очков воду не пить. Теперь ты, Энди, на ней обязан жениться. Со спасенными всегда так – выловил, под венец веди, традиция, чегутопвж, – торжественно объявил гребец.

Вдова хихикнула.

– Помниться, мы полуобезьяну вместе из сети выковыривали. – ухмыляясь, припомнил Энди.

– От брака вынужден уклониться. По медицинским показаниям, – вздохнул Сан. – Если надо, доктор мне освобождение выпишет.

– Ладно, друзья мои, что над этим островным казусом стоять? – вопросил доктор. – У нас полно дел с уборкой. Массовый набег обезьян, это, знаете ли… Хорошо хотя бы не все из них вздумали в гостях остаться.

Ночь проходила спокойно. Последние острова Лакупского архипелага остались далеко за кормой, «Ноль-Двенадцатый» неспешно, но уверенно продвигался к северу. Палуба судна была относительно чиста, пованивало уже не так, разве что на баке чувствовался устойчивый запах обезьянника – почему-то именно туда пришлись основные попадания нечистотных снарядов. Привести катер в порядок стоило определенного труда и утомленный экипаж рано завалился спать. На барке с обезьяной ночевать никто не рискнул, там хоть и было просторнее, но близость существа неопределенной породы спокойному сну никак не способствовала. Впрочем, обезьяна вела себя тихо: то ли лапа у несчастной болела, то ли дикарка предалась невеселым размышлениям о превратностях своей островной судьбы.

Луна и Темная Сестра сегодня были не ярки, море светилось ровным цветом зыбкого серебра, словно под поверхностью неспешно ходили медлительные косяки сытой муруки. Ветер тянул с норд-веста, Энди держал курс на тройную звезду – сегодня провисит над горизонтом до восхода. Откуда пришло понимания взбалмошного характера здешних непредсказуемых звезд рулевой не знал. Наверное, очень многое про звезды понимали Болота, вот и нашептывали…

– К утру ветер посвежеет, – сказал сидящий на палубе юнга.

– Скорее всего, – согласился Энди. – Но до серьезного волнения не дойдет.

Оба вахтенных посмотрели в сторону суши: на западе горизонт заслоняли тени горного хребта мыса Края Мира – до берега было не более трех миль. В здешних местах высота горных «позвонков» была достаточно велика. Судя по имеющимся смутным описаниям местности, до Кадыка и настоящего материкового берега было не так уж далеко.

– Без карты ходить неприлично, – сказал, видимо, размышлявший о том же самом, Гру.

– Чего нет, того нет. Вернее, есть разрозненные наброски, но что там начеркано, и про здешние ли края, мы не знаем.

– Ну, случайная карта лучше чем никакая. Я бы глянул, вдруг пойму, – намекнул юнга.

– Хорошая мысль.

Вахтенные замолчали, глядя на серебро моря.

Стоять вахту с мальчишкой Энди нравилось. Во-первых, юнга действительно был человеком моря. В отличие от Дока, гребца и вдовы, имевших свои несомненные достоинства, и, гм… особенности, но бывшими людьми глубоко сухопутными (или воздухоплавательными). С юнгой «Ноль-Двенадцатому» откровенно повезло, даже среди опытных моряков такие парни встречаются нечасто. Энди пару раз обсуждал это обстоятельство со шкипером, – вместе поудивлялись. Во-вторых, Гру не был болтуном. Нет, угрюмым молчуном он тоже не был – просто говорил точно к месту. Достоинство, встречающееся еще реже чем «морской дар».

Энди подумал о том, что «Ноль-Двенадцатый» ведет с судьбой строго равную игру. Удачный удар с ограблением в Глоре уравновешивается сокрушительной штормовой серией в море, а внезапное попадание точно в лузу в ливнях уравнивается бессмысленностью постыдного бытия на Свинячьих островах. Изобилие рыбы нивелируется попаданием в сети полудохлых обезьян. Впрочем, утопленница вроде бы не сильно обжористая, запасы катерной провизии не должны непоправимо пострадать.

– Слушай, а как у мартышки с аппетитом? – спросил рулевой.

– Умеренно. Дал ей на ужин черноперку. лепешку и галету. По-моему, ей хватило. Рыбу сразу сожрала, лепешку опасается, а галету повертела, присмотрелась, начала грызть.

– Галета – продукт специфический, – кивнул Энди. – Значит, на давнюю вдову не похожа?

– Ну. Эта не объест.

Вахтенные ухмылялись. После разоблачения летучей тайны, злопамятный гребец долго укорял вдову напрасным переводом продуктов, «для балласта можно и песок глотать, и камешки, кто ж нормальные харчи на технические цели переводит⁈» Вдова в долгу не оставалась и тема обжорства превращалась в осуждение «хвостоотращивания и умозагнивания». Впрочем, дальние родственники уже давно переключились на споры по иным темам.

– Но мартышка – не мартышка, – внезапно сказал Гру, поднося к глазам бинокль и озирая море.

– Гм. А кто? Человеком ее тоже назвать трудно.

– Ну. Уши, повадки, мозолесть. Глаза. Еще хвост на затылке.

Хвост Энди видел. Не такой как у гребца, естественно, да и вообще не хвост. Просто от затылка ПО шее мартышки тянулась щеточка-полоска волос. На вид нестрашная, но однозначную принадлежность к людям отнюдь не подтверждающая. В глазах обезьянки разница, конечно, была еще очевиднее: белки темные, почти неотличимые от зрачков.

– Не человек, не зверь, и не Дарк, – задумчиво пробормотал юнга. – Наверное, боги еще не решили, кого сделали. Так довольно часто случается.

Энди вновь кивнул. Если вспомнить незабвенного Сэлби, да и многих иных формально людей, приходится соглашаться, что стандарт глаз, отсутствие хвоста и дар речи, не всегда вернейший признак гомо сапиенсов. Как-то доктор и гребец обсуждали этот вопрос с научной точки зрения и получалось, что к «гомо», можно прицепить что угодно, наличие «homocaudasll]» столь же вероятно? как и homo егесЩзИ или банальных широкоизвестных homosexus.

– В принципе, когда ты человек, кажется, что это единственно верный вариант, – сказал Энди. – А попав по иную сторону игрового стола, догадываешься, что варианты розыгрыша куда разнообразнее.

– Ну и как с «той» стороны?

– Вроде бы неплохо. Ничего не болит. Днем, конечно, неприятно. Мозг иной раз прямо выжигает.

– Это тоже нормально. Лето – оно такое. Иной раз маменька, ужначто склонна к теплу и работяща, и то в полдень вопить начинает: «да пошла она. эта шмондячья работа! Купаться желаю!»

– Иной раз купание – попросту необходимое занятие, – признал Энди. – Разумна твоя родительница и чужда предрассудкам.

– Ну. Иной раз малость злопамятна и сварлива маменька, а так просто идеал. – подтвердил юнга.

Ночная вахта окончилась без происшествий, может, оттого рулевой и выспался очень быстро. Не открывая глаз, послушал катер: уютно постукивала машина, моросил мелкий дождь, на баке дочищали палубу и перепирались на воздухоплавательную тему теоретик-гребец утверждал, что в легкий дождь летается лучше чем в ливень, вдова говорила что «все едино». Голос Хатидже сегодня звучал иначе. Рулевой улыбнулся – появление нетонущей обезьяны судьбоносным образом воздействовало на ночное размещение экипажа. Но истинные джентльмены не имеют привычки намекать на несущественные обстоятельства.

Энди зашел к кухонному столу, взял оставленную дежурным коком кружку с чаем и лепешку, намазанную пастой, именуемой юнгой «ореховым сыром» – довольно странным, но вкусным блюдом.

В рубке Док и шкипер рассуждали над странностями погодной видимости в этих местах: теплый дождь иногда оставлял прорехи в своей завесе и внезапно открывался удивительный «коридор» – то к скалистому берегу, то просто длинная полоса безмятежного моря, с качающимися на волнах томными чайками.

– Гляньте – миль пять и четко без всякого бинокля, – указывал трубкой Магнус.

На палубе вдруг заорали:

– Ты! Тварь невоспитанная! Что творишь⁈ Вот тя. чрежвякоблом!

Разорялся и грозил «Заглотышу», естественно, Сан. Проклятья относились не непосредственно к барке, а к единственной пассажирке.

Обезьяна гадила. Собственно, сейчас уже не гадила, вспугнутая негодующим воплем чистоплотного гребца, а свалилась с крыши каютки за дрова и там затаилась. Но доказательства полной мартышкиной невоспитанности имелись и вполне наглядные.

– Позавтракала она, понимаешь ли! Тут чистишь-чистишь, а она, засейвжвосна! Спряталась и думает себе!

– Увы, обычная проблема недрессированных животных, – вздохнул доктор. – Сан, да перестань орать, мой друг. Оглушаешь.

– джентльмены, у нас все же судно, а не… – шкипер не нашел подходящих слов и лишь негодующе развел руками.

– Я обезьянке насчет уборной уже говорила, – призналась Хатидже. – Похоже, она вообще не понимает.

Энди вздохнул. Иной раз люди, даже летучие, проявляют малодушие и отказываются понимать, что при элементарной расстановке шаров и удар в лузу должен быть самым простейшим.

Рулевой посмотрел на багор, на швабру, и выбрал последнее. С уборочным инструментом в руках направился на корму.

– Ититьб, так и будем за ней убирать⁈ – возмутился гребец. – Списать засранку! На первый же остров, наейсолях! Ведро-то возьми, там и замывать надо.

Энди пробрался между штабелями поленьев. Мартышка забилась между увязанной поленницей и бортом, предчувствуя недоброе закрылась лапами и пялилась из-под мозолистых локтей. Глаза, похожие на влажные орехи, перепуганно блестели.

Рулевой указал шваброй на кучку на кровле кормовой каморки:

– Нельзя!

Энди сбросил продукт жизнедеятельности за борт, замыл оскверненное место. Потом спрыгнул вниз, приспустил штаны и присел на борт:

– Вот так.

– Ух! – ответила обезьяна – похоже, фокус манипуляции со штанами потряс ее значительно больше, чем всякие загадочные и невнятные «нельзя».

Энди скептически кивнул, снова взял швабру, указал наверх, затем на нижнюю палубу барки:

– Здесь нельзя!

Мартышка помалкивала с очевидным большим сомнением. Энди прихватил ее за тощую шею, вскинул легкое тело на сложенные поленья – осознать угрозу недотопленная утопленница не успела. Рукоять швабры дважды крепчайшее врезала по тонкой и костлявой обезьяньей спине – руку истязатель не сдерживал, древко уборочного инструмента аж затрещало. Обезьяна потрясенно выдохнула «ух-ух!».

Энди отпустил жертву и двинулся на нос «Заглотыша». Перед тем как перескочить на катер, обернулся – мартышка выглядывала между поленьями. Рулевой погрозил ей шваброй – мгновенно спряталась.

Экипаж встретил возвращение истязателя беззащитных засранцев многозначительным молчанием. Потом шкипер кашлянул:

– Не чересчур ли?

– Леди и джентльмены! – Энди вернул швабру на место. – Я понимаю, что выгляжу не лучшим образом. Но кто-то должен это сделать. Воспитывать уговорами и упреками в данном случае нецелесообразно. Это все равно, что резать хвост по кусочкам. Обезьяна или поймет или не поймет. Надеяться, что она внезапно поймет послезавтра или через месяц – бессмысленно. Разум или есть, или его нет.

– Минутку, логика твоего решительного воздействия вполне понятна, – признал доктор.

– Но есть ли смысл в столь жестких мерах? Если особь способна к общению с людьми, понимает речь, следовательно, она способна адаптироваться в человеческое общество, и избивать ее не за что. В противном же случае, особь сбежит при первом удобном случае, а значит мучить ее опять же бессмысленно. Ну, нагадит слегка, велика ли беда? В конце концов, у нас тут не Букингемский дворец, переживем.

– Дело не во дворцах, и не в дерьме. – пояснил рулевой. – Она не сбежит, а значит, ее придется кому-то передать. Желательно в приличные руки.

– А почему она вдруг не сбежит? – мрачно спросила вдова. – Животным свойственно стремиться к возвращению в свою стаю. Или к вхождению в новую стаю.

– Наверное. Но если бы она хотела сбежать, то мы уже проходили мимо островов. Больная лапа тут не помеха, попыталась бы доплыть. Боюсь, что мартышка выбрала человеческую стаю. – пояснил Энди. – Она питает глупейшие иллюзии, что мы добрее животных.

– После того как ты ей чуть хребет не сломал, наегтак? – высказал общее сомнение гребец. – Нехсебегё, доброта.

– Обезьяний выбор, он вообще загадочный, – Энди мельком глянул на юнгу, тот чуть заметно кивнул.

Похоже, Гру был единственным, кто видел при каких именно обстоятельствах самолюбивая мартышка отправилась под корму «заглотыша». Несомненно, она не человек, но раз обладает памятью и осознает что такое предательство, то зачем к ней относиться как к несмышленой зверушке? Это бесчестно. Но объяснять все эти незначительные детали экипажу затруднительно, да и незачем.

– В общем, давайте так: я буду жестоким, миссис Хатидже – доброй, а остальные – справедливыми. – предложил Энди. – Скорее всего, нам придется оставить мартышку в каком то поселке. В лучшем случае, она к тому времени будет способна выполнять легкую работу. В худшем, ее засадят в зоосад. Гру, здесь случаются зоосады?

– Зверинцы. Но она слишком простовата для зверинца, – отметил юнга. – Лучше научить ее драить палубу и еще паре фокусов. Можно будет пристроить в таверну или трактир.

– В таверну⁉ – ужаснулась вдова.

– Ну. Там сытно, – пояснил Гру. – Уж точно получше, чем попасть к колдуну на опыты. Или опыты для науки все же нужнее, а доктор?

Док замахал руками:

– Не берусь судить, здесь особый случай. Пожалуй, я пройдусь к несчастной и гляну – целы ли у нее ребра? Энди, ты все же поосторожнее.

– Непременно, сэр. Но, полагаю, с ней все в порядке. Она довольно выносливая. И желудок здоровый.

Насчет желудка рулевой оказался не прав – полученный на обед суп впрок мартышке не пошел. Для начала она обожглась едва теплым варевом, потом сожрала все и вылизала миску, а потом до заката сидела на борту «Заглотыша» над волнами, разглядывала чаек, ухала, и вздрагивала, когда на корме катера появлялся рулевой. Доктор счел, что динамика положительная, адаптация началась, а суп для подопытной нужно разбавлять пожиже.

Вечером людская часть команды сидела на баке, грызла орехи и размышляла над тайнами обезьяньего мироустройства. Вообще тайн в этом мире (не только обезьяньем) насчитывалось огромное количество. Хатидже рассказала, что уже трижды видела над морем какие-то странные штуковины, похожие на аэростаты. Правда, очень издали, подробностей не рассмотреть. Мореплаватели начали расспрашивать юнгу о всяких летающих чудесах. Мальчишка сказал, что про «эростаты» ничего не слышал, хотя о волшебных воздушных кораблях болтают довольно часто. Но скорее это стаи птиц либо шайка оживленных некромагами летучих обезьян, а возможно призраки погибших стурвормов. О морских ящерах-дарках команда «Ноль-Двенадцатого» была вполне наслышана, к счастью, последний раз этот реликтовый ужас встречался у глорских берегов более года назад. Вот о летучих мертвых обезьянах узнать было любопытно. Гру принялся рассказывать о научно доказанном случае появления зомби-обезьян в местностях неподалеку от Нового Конгера. Виной всему тогда стал пиратский колдун…

Энди стоял за штурвалом, размышлял о том, что самые правильные тайны – тайны, остающиеся тайнами.

* * *

Из шифровки

лагуна – Твин Кастлу

Продолжаем наблюдение. Ситуация катастрофичная: такой унылости у нас еще не случалось. Объект едва тащится, причем без определенной цели. Там орехов наберут, сям обезьянку подловят. Черту знает что такое, а не шпионы. Предлагаю ускорить события. Готова взять на себя оперативную роль второй обезьяны. Эти шпионишки у нас живо куда-то доплывут.

с ихней бабой, как выяснилось, я уже встречалась. Она Пришлая, была худой и летучей, в неопределенных злодейских целях потолстела и перестала летать, сейчас опять похудела и стала узнаваемой. Полагаю, не наш клиент – просто слегка психанутая. Ничего удивительного, поскольку русская…

Из блокнота. Гзниальвыеразмышления и склероз'

Обезьяны — весьма загадочный отряд животного мира. Большинство приматов вполне человекообразны, но, к примеру, бабуины – Собакины дети. Как-то сидели на берегу Нила с Хуфу, ловили рыбу, беседовали о прикладном-хозяйственном использовании пирамид. Выскакивает здоровенный ошалелый бабуин, накидывается на нас как волкодав какой-то и пытается беспричинно покусать. Сдала шмондюка на Юкон. Через год проведала – вожак упряжки, взял приз Айдитародтонки. Вот чего он, дурак, овощи на нильских огородах воровал⁈

Вовремя осознать свое истинное призвание– основная задача мыслящего существа!

[1] (лат. вульгарно) Человек хвостатый.

[2](лат.) Человек прямоходящий

Глава седьмая
Экипаж находит пресную воду, поздний ужин и беседует о магии

На день хватит, не больше – предрек Магнус, откладывая гаечный ключ.

Экипаж предчувствовал неприятный, но неизбежный момент серьезной поломки машины. Сальники текли все сильнее, барахлил насос, фильтры установки подготовки воды нуждались в неотложной чистке, и все эти, не столь уж роковые, но угрожающе скопившиеся мелкие сложности внушали серьезные опасения.

– Надо бы найти место для стоянки и перебрать насос. Заодно осмотреть фильтры и если от них что-то осталось, прочистить, – шкипер тяжко вздохнул.

Необходимость ремонта «Ноль-Двенадцатого» обсуждали уже неоднократно. Но сейчас, когда замаячили очевидные сложности, разбирать машину стало попросту страшно.

– Отжегблнах, – гребец потянул в узость машинного отделения кишку помпы. – Насос-то мы подправим, но сальники и сетки фильтров…

– Придется все же нам что-то изобрести, – изрек бессмысленную банальность Энди, убирая инструменты.

Разгонять по лузам шары машинного ремонта с одной стороны просто: известна последовательность, логика и смысл каждого отдельного действия. С другой стороны, возникают труднопреодолимые препятствия – трудно сыграть шар, который попросту отсутствует на борту судна. Сломавшийся шток насоса, механики заменили самодельным: процесс изготовления потребовал немалых усилий, но оказался вполне возможен. А вот сальники из подручных материалов вышли негодными. О сетках фильтров и говорить нечего – для их изготовления требовалась пайка воистину ювелирной тонкости; ни нужного инструмента, ни опыта подобных работ у членов экипажа не имелось.

– Ну, якорь-то заменили. И тут что-то найдется, – проявил оптимизм юнга, сидящий наверху и наблюдающий за дискуссией через люк машинного отделения.

– Это что, кер отлавливать и кожу с них на прокладки сдирать? – уныло поинтересовался Сан. – В жопихпотакбл, такие приключения.

Механики выбрались из душного отсека, зафыркала помпа, откачивая скопившуюся воду. Гру налегал на рычаг, на другой присела скучающая вдова, помогала в меру своей легковесности. На барже любопытная мартышка поднялась на задние лапы, вытянула шею…

– Интересуется, гуманоидное недоразумение, – заворчал критически настроенный гребец. – Надо было, в писопу ихнее племя, наловить побольше мартышек. Посадить на весла, поволокли бы катер как миленькие, бнавж.

– Ты и эту-то съесть или утопить собирался, – фыркнула Хатидже.

– Правильно я собирался, вжтакднь! Вот что с нее, с одной толку? – отмахнулся Сан.

Сердитый гребец был прав лишь частично. Некоторый толк от обезьяны все же наметился: работала она с удовольствием, пусть и глуповато, зато постоянно развлекая экипаж. Назвали беспородно-неопределенную пассажирку – Манки[1], соображать что обращаются именно к ней обезьяна научилась сразу же, и даже на переиначенное вдовой и бесхвостым родственникомпрозвище «Манька» вполне реагировала. В остальном сообразительность «промежуточного звена», как обзывал пассажирку гребец, оказалась избирательной. К примеру. Манки обожала мыть палубу. Швабру ей не доверяли по понятным причинам, но тряпку обезьяна освоила, научилась великолепно отжимать и полоскать, с энтузиазмом гоняла лужицы воды по палубе, оттерла почти добела борта и планшири «Заглотыша». Похоже, мытье Манки считала чем-то вроде развлечения и сам процесс ей ничуть не надоедал. Забрасывать ведро за забортной водой ей нравилось даже больше, но тут ее контролировал гребец или Гру, иначе переливание моря в море грозило растянуться на часы. «Утопит она нам когда-нибудь ведро» – предрекал прижимистый Сан.

Наравне с отдраиванием палубы обезьяну восхищала чистка кухонных котлов и кастрюль. Вдова научила пассажирку использовать золу, обезьяна без устали начищала стенки котелков, прерываясь лишь, чтобы полюбоваться результатом и тайком лизнуть блестящую поверхность. Собственно, по этой причине ей и не доверяли мойку мисок и кружек: комбинированные способы чистко-вылизывания личной посуды нравились далеко не всем членам экипажа.

Еще Манки жутко любила слушать работу машины и разговоры экипажа. Понимала слова она, видимо, слабо, но слушала с огромным вниманием, от напряжения аж приоткрывая рот. Взгляд ореховых глаз перепрыгивал с говорящего на следующего собеседника и обратно. Доктор полагал, что она пытается осознать смысл слов и по идее должна постепенно расширить свои речевые возможности. Пока было понятно, что значение «швабра», «мыть», «нельзя!» и «кушать» обезьяна усвоила прекрасно. На катер Манки перепрыгивала только с разрешения кого-то из членов экипажа: такая предосторожность была вполне обоснована, ибо стоило отвернуться и не сказать «нельзя», как пассажирка принималась деятельно изучать рукоять на двери рубки или какой-либо неосторожно оставленный ценный предмет. Внутрь рубки или в трюм мартышка заглядывать опасалась «Заглотыше», где обезьянка, по сути, хозяйничала безраздельно, забираться в каютки она тоже избегала, спала на крыше кормовой надстройки или, в случае дождя, под куцым навесом-козырьком. Иной раз Манки начинала подправлять и перекладывать оставшиеся на барке поленья, видимо, имея в голове какие-то собственные представления о обезьяньем порядке и «проекте»[2] как говорил склонный к замысловатым терминам гребец.

Швабра и Энди пугали обезьяну в одинаковой степени. К рубке, когда за штурвалом стоял ночной рулевой. Манки не приближалась, швабру тоже обходила – Гру приходилось переставлять уборочный инструмент, дабы пассажирка могла помыть палубу в «опасном» месте.

Вообще юнга и мартышка испытывали друг к другу заметную симпатию. Манки размахивала лапами (или тряпкой) указывая особо крупных птиц над катером, Гру давал ей взглянуть в бинокль – потрясающая магическая штуковина – «ух-ух-ух!».

В часы, когда мыть или вылизывать было нечего, обезьяна разглядывала море и чаек, висела на крыше каюты «Заглотыша», кувыркалась по поленьям, временами звучно бухаясь за борт. Попытки запретить эти опасные купания ни к чему не привели – Манки явно не могла понять, что в море ее может поджидать не только освежающая вода, да и вообще отстать от барки проще простого. Плавала мартышка великолепно, забраться из воды обратно на борт «Заглотыша» ей ничего не стоило. «Даром что чуть не утопла, дура, млеена!» – сердился осторожный гребец.

Да, в некоторых вещах обезьяна была упряма прямо таки по-ослиному. Сшитую из мешка рубаху-платье Манки носить отказывалась – этот цивилизованный наряд на нее можно было натянуть, но стоило отпустить жертву приличий, как обезьяна немедля выпутывалась из одежды. Вышвыривать отвратительную рубаху за борт мартышка не собиралась, предпочитая валяться на мягкой мешковине.

– В сущности, незлобное и даже в чем-то милое создание, – вздыхал шкипер. – Но ни малейшего представления о стыдливости.

– К чему им стыдливость? – вопрошала Хатидже. – На всяческих островах эти предрассудки вообще не в ходу.

Намеки на приключения на Свинячьих островах Магнус воспринимал стойко, они с вдовой устраивались на корме и принимались обсуждать что-то свое. С барки поближе к беседующим подбиралась обезьянка, слушала, простодушно открыв рот, и пыталась понять сложных людей. Вид у всех троих был несколько, э… наивный.

Энди в рубке слушал не совсем здоровый стук двигателя, следил за неторопливо гаснущим морем и думал что наивность и бесхитростность – весьма зыбкие субстанции. Любое существо может казаться беззащитным и добрым, а может встать за пулемет и безжалостно расстреливать чудовищ. Или болтаться на ветвях над морем, злобно ухая и требуя от своих подданных точнее метать камни в людей. Кстати, тогда ведь запросто могло кому-нибудь из экипажа и череп раскроить. Да и вообще, можно ли возглавлять стаю, предварительно не свернув для порядка пару непокорных обезьяньих шей? Как-то перемолвились об этой стороне биологического игрового поля с Гру.

– Не боишься когда она вертится совсем рядом? – спросил Энди. – Полагаю, мартышка вполне способна разозлиться и вцепиться кому-нибудь в горло. Или пихнуть за борт. Ей подобные приемы определенно знакомы.

– Ну, еще бы, – юнга ухмыльнулся. – Ну так и нам те манеры не внове, не так ли, сэр рулевой? Нож при мне, да и легковата обезьянка для рукопашной. Но она не пустоголова – к чему ей меня вдруг душить? Но ты прав – Манки умнее чем кажется.

– Именно это меня и смущает. Слегка. Судя по ее способности раскачиваться-болтаться вниз головой и взлетать на борт – это забавное существо способно отправить за борт половину экипажа, пока вторая половина успеет спохватиться.

Захватить «Ноль-Двенадцатый» и

по-видимому, ее пугали темные закрытые пространства. На

– Малость преувеличиваете, сэр. Захватить «Ноль-Двенадцатый» и начать капитанствовать Манки не приходит в голову Что бы там не таилось в ее клочковатой башке, зверек она одинокий и, в сущности, несчастный. Но, без сомнений, обстоятельства не помешают нам за ней приглядывать, причем самым внимательным образом.

Энди кивнул. Как обычно, юнга смотрел на вещи трезво и сделал единственно правильный вывод. Хотя и слишком человеческий.

Несчастливость живого существа – в осознании отсутствия счастья. У людей существуют четкие ориентиры счастья и несчастья, и как следствие курс судьбы пролегает в соответствии с сигнальными огнями створов этих неоднозначных маяков. У существа с болот или у представителя «переходного звена» со створами обозначения фарватера полная неопределенность. Когда у тебя ничего не болит и ты сыт – счастье ли это? Манки не знает, что чудовищно некрасива. Вот она сидит, худая и сутулая, вся в царапинах и пятнах мозолистых наслоений, с лапами-руками, свисающими ниже колен. Держит свои ступни, почти выворачивая их наизнанку, перебирает пальцы в мозолях, дергает носом – дырочки ноздрей ловят ветер с запада, полный запахов волнующей земли и свежей растительности. Похожа на карикатурно тощую четырехрукую свинюшку, да не услышит нас сейчас впечатлительный доктор. При ходьбе предпочитает опираться на поджатые кисти рук – звериная манера, теряющая нелепость лишь во время прыжков. Привычка болтать отвисшей нижней губой и ухать от полноты впечатлений пассажирку тоже не украшают…

Энди улыбнулся: что за блажь думать о не-человеке как о человеке? Некие существа с болот, вполне прямоходящие, умеющие внятно излагать и хорошо скрывать свои мысли, одетые в замечательные, тщательно заштопанные шорты – разве они гордятся своей мнимой схожестью с человеком? Едва ли. «Человек – это звучит гордо!» как парадоксально сказанул Сан, вычерпывая жижу из угольного бункера. Тонкая ирония, этого не отнять. Человек – название биологического вида. Не лучше, и не хуже иных, существующих рядом, видов. Сородичи Манки совершенно обоснованно считают мозоли на заднице – полезной и элегантной особенность своего вида. С чего бы вообще обезьянам быть со спины похожими на царицу Ки? Это нерационально. Кстати, мартышки и врут куда поменьше цариц.

эти

– Глушим. Иначе котлу конец, – сказал шкипер.

Сан нырнул в машинное отделение и остановил двигатель.

Катер дрейфовал ввиду берега: пологие холмы ярусами поднимались от моря на многие мили, словно складки на боках и загривке тучного быка. Собственно, континентальный берег и был огромным зверем. Негостеприимным. До рассвета еще оставалось время. Корабли здесь, должно быть, нередкие гости, но можно попытаться уклониться от встречи. В машинном отделении «Ноль-Двенадцатого» наступила неприятная тишина. Над бортом барки возникла голова обезьяны – Манки тоже беспокоилась.

– Там, похоже, устье реки, Попытаемся укрыться?

Энди указал в сторону характерного выступа берега.

– А если там рыбачий поселок или еще какие людишки? – предположил гребец.

Все обернулись юнге. Тот пожал плечами:

– Вряд ли. Далековато от Кадыка. А от Сарканда еще дальше. Ни то и ни се. Что тут людям делать? Но гарантий нет.

– Это-то понятно, – шкипер взглянул на Энди. – Что думаешь, рулевой?

– К берегу. Иначе матч-бол точно не наш. А в открытом море отыграться сложно. Миссис Хатидже?

– Немедля слетаю, – живо отреагировала вдова. – Только вы уж осторожнее. Сэр?