Текст книги "Бедная девушка или Яблоко, курица, Пушкин"
Автор книги: Юля Беломлинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
.........................................................................................................................................................
Стихи о любви тоже не так уж легко писать. Особенно если принять во внимание – что иногда в любви участвует не только душа, но и плоть. Могутин пишет о любви замечательно. Потому что он – спортивный. Телом – спортивный, а душою поэт – и влюбляется по-настоящему. Но человеку атлетического склада – трудно сотворять телесную любовь с девушкой. Девушки – капризные неженки по себе знаю. Туда ей больно, сюда ей неудобно – там у нее не гнется, а тут она, видишь ли, может залететь.
Для жалости-нежности – девушка пригодное существо, а для страсти – мало пригодное. А ведь страсть – это тоже любовь. Женщины мечтают о телесной страсти – но мало кто из них может выдержать ее. Слабый пол – он и есть СЛАБЫЙ.
Однажды у Гена Кацов – гомельско-московско-нью-йоркский поэт с пушистыми глазами, устроил Могутину выступление в кафе "Энивей". Это было, кажется второе выступление Славки в Нью-Йорке. Пришла обычная публика бруклинские дамы в вязаных шапочках Имени 1974-го года и старички-ветераны с орденскими плашками. Ну еще – Саша Сумеркин – (живая легенда, "Наш Жэне", первый редактор "Эдички"), я – Бедная девушка и пара продвинутых подростков.
При виде "зрительного зала" мой Мелкий бес – дико развеселился, в предвкушении скандала, а славкин, даже и растерялся немного. Перед ТАКОЙ публикой он еще не выступал. Читать он начал как раз про любовь к армии:
Запах солдатского хуя....
Дамы в вязаных шапочках частично удалились, а еврейские старички с орденскими плашками все остались и в конце очень сильно хлопали. Мой Мелкий бес не выдержал и сказал:
Нравится, да?
Хорошо пишет парень. О любви...
А вы поняли, что это о любви к мужчине?
Да какая разница, к мужчине, к женщине... Главное – хорошо о любви пишет...
Никогда никто, кроме меня не захочет вспомнить эту историю – она не вписывается в концепт. Так не ДОЛЖНО быть – и потому – не МОГЛО быть. Люди стараются забывать, все, что не по правилам.
Все эти старики – они были на войне. Много слышали мата в своей жизни. Имеют весьма отдаленное отношение к интеллигенции. Они первый раз услышали МУЖСКИЕ стихи о любви – то есть о ЕБЛЕ. И все поняли! Поняли что – там правда. О любви и о русском солдате. Не хуже "Землянки". А уж какие они сами хулиганы – все эти дедушки с орденскими планками, недострелянные в спину, это я помню по собственному деду. Он водил меня гулять к пивному ларьку и почти каждый день дрался на улице. Всегда побеждал – мне это очень нравилось...
Я славкины стихи ужасно люблю. И прозу тоже. Все это – чистая вода. Или, по крайней мере чистый спирт.
Святой Никола, покровитель рисковых людей, пошли ему, пожалуйста, если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой...
... У Ирки случилась настоящая трагедия. Или комедия. Лудмер отказался жениться прямо перед мэрией! (Для начала они пошли не под хупу, а попросту в мэрию). Он убежал домой с криком:
Я еще не готов!
Теперь Ирка с ним не разговаривает. Лудмер звонит мне:
Я должен объясниться!
Со мной?
Я должен объясниться со всеми. Я безумно люблю Ирочку, но какое отношение эта Ирочка может иметь к моей жизни и судьбе?
Но она восемь лет в твоей жизни и судьбе! В одной квартире, можно сказать одним хозяйством...
(Так моя мама когда-то вывела формулу брака: " В одной квартире одним хозяйством...", я рассказала об этом в своей компании и долгое время девушек снимали так :
Слышь, Людка, можно я с тобой сегодня
В ОДНОЙ КВАРТИРЕ, ОДНИМ ХОЗЯЙСТВОМ ?)
Я человек Вселенной, понимаешь? И счастлив я был лишь однажды, когда жил с моей еврейской бабушкой. Она любила меня. И баловала! А потом умерла! И с тех пор я не был счастлив!
Иди ты на хуй! То есть ты предлагаешь мне тебя пожалеть, да? Не Ирочку, а тебя?
Ты полностью ебнулся, Эмиль!
Моя циничная мама резюмировала:
Да, везучие вы обе бабешки...
Ирку я утешала. Пушкиным:
Да не переживай, ты!
"...Чем кончиться? Узнать немудрено.
Народ еще повоет да поплачет,
Борис еще поморщиться немного,
как пъяница пред чаркою вина,
а там? А там он будет нами править по прежнему...."
Лудмер уехал а Ниццу, но через месяц вернулся и объявил Ирке, что поразмыслив, пришел к выводу что она и есть – рекарнация его черновицкой еврейской бабушки, и теперь он хочет жить с нею вечно, в одной квартире одним хозяйством, и опять же законным браком.
Теперь уже я вела их в мэрию. Я была свидетель. В доверчивой американской мэрии требуется только один свидетель. В паре метров от мэрии он остановился:
Пленку забыли купить! Я сбегаю?
Я СБЕГАЮ. А ты – постой. Вот тут стой. А ты, Ирочка держи его за рукав. Ничего я не имею в виду! Просто по-дружески держи за рукав. Покрепче! Да ничего я не имею в виду! Просто незачем жениху бегать по ЖАРЕ...
В Манхэттенской мэрии поздравляют на разных языках. Если у тебя вдруг фамилия кончается на "ов" – то по– русски. А на "ко" – по– украински. На "ский" могут по– польски поздравить. Но этническую принадлежность гражданина Лудмера и гражданки Блау они не смогли определить по фамилиям, а просто тот факт, что мы говорим по-русски, их никак не тронул – у них установка свыше поздравлять по фамилиям, а не по здравому смыслу.
Вообщем – поженились.
Ирка теперь замужняя и совсем уж смотрит на меня свысока.
– Ну, стала ты знаменитая. Дальше уж некуда. И чего? Какие варианты?
Да, навалом! Теперь – навалом! Давеча поэт Мандельсман в гости приглашал. Он временно живет в квартире Бродского и пасет хозяйского кота. Приходи, говорит, выебу тебя в квартире Бродского, на диване Бродского, положив тебе на живот кота Бродского. Скажи, круто?
Да, звучит мощно. Пойдешь?
Куда я пойду? Со своей аллергией? Ты же знаешь, мне – С КОТАМИ НЕЛЬЗЯ. Нельзя с котами и с руссскими поэтами.
А руссские поэты то чем тебе не угодили?
На этот вопрос у меня ответа не было. Не могла же я признаться себе самой, что став Главной Девчонкой во дворе, я подсознательно решила, что и мне надо над кем-нибудь издеваться и кого-нибудь подтравливать. Эдакая дедовщина. Издеваться я решила над самыми беззащитными людьми в Руссском Нью-Йорке – над поэтами. А хули? Кто за поэта заступиться?
... Антоша Козлов из Парижа приехал. Женился на "воговской" манекенщице – Оле Тимошенковой. Говорит – в главной мировой десятке. Свадьбу в "Рюмке" играл. А Тимошенкову водил показывать в "Самовар" напротив. Вернулся счастливый:
Пришли, я говорю: "Здравствуй, Рома, как жизнь?"
Наконец я стал внутренне свободным человеком, понял, что могу себе это позволить – сказать Каплану "ты".
Ну у тебя и проблемы... А я ему всегда "вы" говорю. Вообще человеку, который сильно тебя старше и не родственник – трудно, не поебавшись, говорить "ты". Да и непонятно зачем?
Это тебе непонятно, а мне он всю жизнь давал понять, что я маленький мальчик, а он мужчина! Вот теперь я пришел к нему со своей женой – Самой Красивой Женщиной на Земле, и он понял, что я – Мужчина, и я сказал ему: "Как жизнь, Рома?" И он это съел! Между прочим, Моя Оля вчера купила у Камкина твою книгу. Моя Оля – ОЧЕНЬ ЛЮБИТ СТИХИ.
...Эта Тимошенкова – эта богатая Бедная девушка, худосочная пизда "а ля Щапова", она все же не кукла, а на все жалкие 42 кг – живое человечье мясо. Внутри у ей, как положено, душа имеется. И вот он берет эту питерскую девочку с рабочей окраины, эту Охтенку с кувшином, женится на ней, втягивает ее в свою жизнь, в свой университетский мир, заставляет любить стихи, которые она в гробу видала; нюхать кокаин, с которого она потом еле слезет, для пущего декаденсу; и все это только ради того, чтобы сказать "ты" человеку, который его на 30 лет старше?
"ЭТО ЗВУЧИТ КАК СВОБОДА, НО ПАХНЕТ КАК МЫЛЬНЫЙ ПУЗЫРЬ..." – так Дедушка Койн написал.
Бедная Оля...
Разводиться они начали примерно через месяц после этого разговора.
Но остались его чудные стихи:
Как Ольга бровью поведет
Так ветер по полю пойдет...
Целая книга. Там в "Рюмке", на свадьбе, стали хвалить его стихи, а он отвечает:
Мне суждено было стать поэтом. В 16 лет у меня случилась первая женщина, первая любовь. И делить мне ее пришлось с Рейном...
Тут я перебиваю с живым интересом – неизвестная мне питерская сплетня непорядок:
У тебя была общая баба с Рейном? Кто это была? Что за блядь?
Антон смотрит на меня, потрясенный, он видит, что я не шучу:
Юля, ты что, с ума сошла? Ты это была...
Ну конешно! Забыла! Жизнь то моя в Русской Поэзии началась Евгением Рейном – и должна была кончиться – для концепту Евгением Евтушенкой. Но тут, только я собралась прикрыть лавочку и вывесить табличку "Ушла на базу", подошли еще разные СВОИ ребята. Уговорили – весь концепт испортили.
Антон был мой второй настоящий любовник. Если вообще можно применить это понятие к 16-ти летнему пионеру с толстыми розовыми щеками. Купилась на глаза его – бездонные голубые ...
А Рейн – был уж третья любовь. "А как третья любовь...", всем известно, "ключ дрожит в замке...."
... Ключ сломался у него прямо в замке и пришлось ехать на Васильевский в "Рыбий глаз", а потом на Смоленское кладбище – гулять. Мы упали прямо в траву. А когда очнулись, я расплакалась. Потому что нашла там какую-то конфету и старую игрушку. Мы упали на заросшую детскую могилку.
...Только ты красавица, умница, художница,
И тебя касается, то, что мне не можется
Вечерами летними, светлыми и хмурыми
Меж крестами ветхими, склепами, амурами
Встречами короткими и смертями долгими
На траве кладбищенской
С колосками колкими....
Почему ты не поставил мне посвящение? Родителей боишься? Мог бы буковки поставить.
О чем ты говоришь?! Какое посвящение, когда ясно сказано " Умница, красавица, художница! Всей планете известно, что УМНИЦА КРАСАВИЦА, ХУДОЖНИЦА – ЭТО ТЫ!
Эх, Дядя Женя, Дядя Женя...
Антон из ревности нарисовал карикатуру – мерзкая волосатая – носатая горилла и подпись " Д. Ж. РЕЙН."
"Д. Ж." – означало "Дядя Женя". Я привыкла его так звать. С тех пор как он принес меня из родильного дома – лично. Они пошли встречать нас с мамой целой компанией – и особо близким доверяли меня немножко понести.
Как же ты мне помог, Дядя Женя, когда в очередной раз нечем было платить рент, и я отнесла этот стишок, написанный твоей рукой – в одно место, где такое покупают. Кузьма снес туда письмо Бродского и купил на эти деньги пулемет.
Правильно – всякие такие вещи должны быть у коллекционеров, в специальных рамочках. А ты – просто оставляешь себе на память хороший ксерокс.
Здорово, что ребята прославились. Бродский бы точно развеселился от идеи пулемета.
Антон вот – ни хера не прославился. Он звонил мне в Питер из Нью-Йорка по краденной телефонной карточке и читал:
...Я из далекого Пуэрто-Рико,
Шлю вам привет, прекрасная, морями...
А мне слышалось:
...Шлю вам привет, прекрасная Марьями...
Так даже и красивей. Не прославился. А стихи его я люблю. Мне даже нравится, что их мало кто знает. Малоизвестный поэт – если он тебе нравится – то это такая личная ценность. Ну как пишут в протоколе: изъяты ЛИЧНЫЕ ЦЕННОСТИ...
НАША АХМАТОВА.
Я стала знаменитой и начала потихонечку задаваться.
Во-первых наступило самое подходящее время для игры в Нашу Ахматову. Песни мои, на самом деле, все полюбили. Дальше оставалось только отточить образ. Челка – была своя. Больше, собственно говоря, ничего не было. Длинный нос – не защитывается – у нее он был красивый, как у Дантэ, а у меня смешной, как у Пульчинеллы.. Первым делом надо было изгнать опасные зачатки идеи, что я – Наша Цветаева, поскольку мне было ясно, что это – путь беды. А уже началось – пару раз меня обозвали Поющей Цветаевой – дамы критикессы. Я вообще – со своими невнятными кудряшками, повышенной эмоциональностью и истерично-гордой независимостью ( "Спасибо. Не надо. Все есть") – четко вписывалась в анналогию именно с ней. Не по степени таланта – для меня это Башня, но совершенно ясно, что по типу личности, я стою у подножия именно этой Башни.
Так и простою, подняв голову. И никогда не напишу об этом стихов. Потому что не скажешь лучше, чем сказала Марине – Вероника:
... От твоего пламени
Все мои искры...
А я – так и не написала песню о Марине. В голове крутились две строчки:
...Обними, сохрани и спаси...
Нет, уже – помяни.
Это Дольние Мокрые Псы
Ах, как лают они!
Отпоют и отлают они
Твои дни...
Но никуда дальше – не докрутились.
А сама Марина писала Анне:
...Чем полосынька твоя
Нынче выжнется
Чернокосынька моя
Чернокнижница...
И еще:
...Не отстать тебе,
Я – острожник,
Ты – конвойный, судьба одна...
(Да, как говорят американцы, " Ю виш ту...")
Анна ей написала только мертвой и только когда уже было ясно, что Марина – это не хуй собачий.
Тогда она написала:
...Ты кричишь из Маринкиной башни
Я сегодня вернулась домой!...
А Беллу Ахмадулину она по-настоящему ненавидела. За то, что та молодая. И красавица. И татарка – настоящая. И – поэт. Тяжелый случай, что и говорить.
Белла – моя Наша Ахматова. Живая! Любимая с детства и встречаемая периодически по всему миру. Вообщем на Бедную Девушку Ахматову я в обиде, и за Марину, и за Беллу, еще заодно и за Лидию Чуковскую. За их неразделенную любовь. К Красоте, гениально играющей Значительность. Это настоящий русский Энди Ворхелл, не Маяковский ( у которого да – были охуенные стихи! ) и не Африканец, который, в результате ничего не сыграл, кроме светского денди-боя. А она – сыграла. И Музу Плача и Хлыстовскую Богородицу, и все шло в продажу: муж в могиле, сын в тюрьме...
(Какой на хер муж, когда она его бросила за много лет до его героической гибели?)
А все равно сыграла и стала – этим – и Музой и Богородицей, тогда, когда всамделишные музы молчали, по причине непрерывного говорения пушек, и всамделишная Богородица отвернула от Росссии лицо – чтоб не видеть, как распинают ее сына во второй раз.
Когда вспоминаешь об этом – стыдно ругать ее.
Но сыграть ее в моей комической скоморошьей жизни под названием "Феллини Северной Пальмиры" – было совсем не стыдно и очень даже весело.
Челка стало быть есть. Теперь косу – просто и недорого. Пятнадцать баксов в магазине париков на 42-й. Щеки – это конешно завал. Со щеками хуй сыграешь Ахматову. Но по мере ухудшения финансового положения и постепенного отказа от курицы, и замены ее коричневым рисом – щеки как-то опали сами собой. Появилась элегантная худоба и тут самое главное было не колоться и каждому, кто, походя, говорил тебе:
– Юлька, ты похудела. Чудно выглядишь!
Отвечать, опустив глаза, якобы от стыда за сытое человечество,
Конешно, я похудела. Уж дня три как в доме еды ни крошки...
А на дружеское замечание:
Везет тебе, Юлька – вон у тебя зубы какие хорошие.
Говорить, наоборот, внимательно глядя в глаза собеседнику:
Да зубы у меня хорошие. Мне ведь не часто приходиться ими пользоваться...
Все это происходило в Нью-Йорке 1998-го года и, вероятно, нужен был если не гений, то большой талант, чтобы люди хоть на какую то секунду поверили, ощутили вокруг что-то вроде Москвы 18-го.
Между тем – они начали смотреть на меня испуганно и с уважением. Самые добрые начали пихать мне в руку смятые десятки и двадцатки.
В этом случае, мне не надо было, возвращаясь из " Самовара", проводить часа полтора в ночном сабвее, где нет ничего страшного – просто моча и крысы, поезда ходят по ночам раз в сорок минут, сидишь себе в "самоварном" бальном платье на бетонном полу и вспоминаешь опять Валеру Попова:
" ... По болоту пробираются, задрав макси-пальто, потом на вокзале часами мерзнут, а все для того, чтобы надменно выпить чашечку кофе в кафе..."
Про меня, все про меня... Это я – Бедная девушка с Окраины. Конешно смятая десятка – все сразу меняла – на такси-то оно сподручнее в бальном платье. Но люди понимают только про еду.
Голодающая поэтесса – это привычный, и оттого – правильно найденный образ. Иногда бывало стыдно – когда Каплан говорил:
Поешь. Ты ведь голодная.
И ставил передо мной много всяких вкусных маленьких тарелочек. И что я должна была ему объяснять? Что я, конешно, не голодная, потому что ем рис и гречневую кашу. А еще лук, черный хлеб и кофе с яблоками.
Вот такой Антицинготный Набор Имени Русского Поэта. По-моему, с моей легкой руки это стало меню многих. Все вкусно, полезно и просто приготовить. Интересно сколько из вас, любезные читатели сейчас читают эти строки, поднося ко рту ложечку риса или гречневой каши? С соевым соусом! Потому что зато – вы купили эту книгу. Никак уже не выходит, чтоб и книга и курица. Она куда-то вылетела из моего волшебного триптиха.
... Слушая в Мид-вест Индиане эти бесконечные голоса мертвецов – о смерти, о крови, о голоде – я не плакала, вырабатывается какой-то защитный слой. Только однажды не выдержала – казалось бы ерунда
Ремизов пишет, что вот жизнь наладилась, есть и крыша и еда, но вот никак не может он научиться ходить в книжные магазины – просто посмотреть какие выпустили новые книги. Он уже полностью перестроил свою психику – на то, больше ему никогда в жизни не придется покупать книги, это он уже сделал, но вот не расстраиваться в книжных магазинах – никак не может научиться и оттого не ходит. А это неправильно. Надо быть в курсе...
Вот тут я и заревела. Потому что – это – уже про меня. Заревела, якобы из жалости к Ремизову, а на самом деле – к себе любимой. Перестроил психику. Приучил себя никогда больше не покупать книги. Русский писатель в Париже...
Ремизовы всегда были бедны. И дома – в России. В России Ремизовы были бедны, а книги вероятно дешевы. Пирожки – тоже.
У Агнивцева в "Блистательном Петербурге" – свой триптих:
...Кулебяка "Доминика",
Пирожок из "Квисисаны"
"Соловьевский" бутерброд...
Вот триптих немного дикий,
Вот триптих немного странный,
Так и прыгающий в рот!...
Бедняга Агнивцев – в результате, не выдержал и сам прыгнул в рот любимой Родины
в 23-м году, не хуже пирожка из "Квисисаны", и в 32-м "жизнь поэта трагически оборвалась". Это уже предисловие перестроечных лет – словесный блок не меняется. Почему бы не написать, что этого бутербродного соловья, схватили злые люди из ГПУ, они его били, пытали, а потом казнили, а виноват он был только в том, что не захотел, мудила, сидеть себе в Париже на чердаке и есть гречневую кашу, а пристрастие к ресторанным кулебякам принял за Тоску по Родине. Вот прочтет ребенок про "трагически оборвалась" и подумает: может он тушил пожар или спасал бедную девушку из проруби?
А у Ремизова – жена готовила кулебяки! А меня – Каплан кулебякой угощал!
А я не говорила ему, что хоть я и не голодная, но это так здорово съесть иногда что-нибудь вкусное – вот такое, чего дают в ресторане. Можно, конешно, и самому иногда заказать. Если приучить себя никогда не подходить к книжным магазинам...
... Там в библиотеке Блюмингтонского университета, я еще читала перестроечный "Огонек". И там все время писал юноша – поэт Дима Быков статьи о том, как голодает интеллигенция. И фотокарточка его всегда прилагалась к публикации – вдохновенный еврейский мальчик с влажными глазами и черными усиками. Героинями его очерков были сплошь Бедные девушки. Вот эти самые мои учительши, инженерши, аспирантки, переводчицы. Очень он переживал за Судьбы Родины!
Приезжаю в Питер через 13 лет и вижу его в телевизоре: это ж сколько Бедному поэту нужно было простоять на презентациях со стаканом калорийной водки в руке и бутербродом с лососиной в другой, сколько ж нужно было посетить банкетов, посвященных жертвам Холокоста или сбору благотворительных средств на приданое гувернанткам – чтобы так округлились щечки! Да он сам теперь напоминает Пирожок из "Квисисаны" и так и проситься в рот! Сладкие черные глазки и обольстительные усики – так и остались при ем – вот выйдет моя книга – стану я писательшей в законе, поеду в Москву, пойду на презентацию чего-нибудь и .... схвачу его за бочок. Он этого достоин. Не надо мне только пиздеть, что толщина бывает от болезней – не такая, не щек. Есть неправильный обмен веществ – у этих людей лица не толстые. Щеки – это не от болезней, а от плохого здоровья, а плохое здоровье это – водка и закуска в неумеренном количестве. Захар Михалыч себе тоже щеки наел-напил за эти годы. Но он и изображает из себя Гражданин Начальничка, а раньше был Сержант– Десантник, но никогда не Радетель Голодного Русского Интеллигента. Да и рядом с Быковым он, пожалуй, просто скелет. Усы только похожи и эти опять же очи огневые – мечта каждой Бедной Девушки на свете.
( Вот у фашистов – сразу было видно, Гитлер с Гебельсом – они худые, за бедных значит. А Герринг – тот за богатых. Налево – ботиночки – которы за бедных, направо – за богатых. Плохих в плохие ящики, хороших в хорошие...)
Я написала сейчас "Женский вариант лимоновского словаря".
"Какой на на хрен голод, когда всегда можно вынуть из мусорного ящика немного капусты ! А толстые – это буржуины и хуй им, а не Военную Тайну!"
ПУСТЬ СИДИТ.
Если верить Скидану, (а Скидану каждая Бедная девушка может верить безоговорочно – семь раз женился – стало быть, ни одну не обманул! ), он там написал еще одну хорошую книгу.
Пожалуйста, Святой Никола, пошли ему побольше масла в тарелку серых макарон. ... А я пожалуй, завтра останусь без обеда, но зато куплю его книгу. Пирожки в России по-прежнему дешевы, а книги...
Опять я отвлеклась на пустопорожнее "щелканье мудростью" забыла, что пытаюсь рассказать любовную историю. Дальше было вот что:
Как раз еда. Сидим это мы с Володей Бруком и Диной Рубиной в кошерном ресторане на Второй. Кругом, как положено грязь, шум и средиземноморская кухня, которую я ненавижу. А ту, которую принято называть еврейской – ужасно люблю, но только она никакая не еврейская – а просто кухня восточно-европейской нищеты – морковь, свекла, дешевая рыба (и потому "пережеванная"). И моя старая подруга – Синяяя птица Курица.
А тут – Восток. Фалафель-пахлава. Вокруг – много литературных дам. Мужиков – кот наплакал – Брук да динин муж – художник. Счастье хоть, что Брук – на такси до дому довезет – соседи. Все равно я злюсь – оттого, что мы не в "Самоваре" и никаких кавалеров вокруг нету.
И вообще не перед кем Нашу Ахматову изображать.
А я уже здорово придвинулась в этой области. Завела себе кружевной воротничок, шаль из кашемира и янтарную брошь.
Идея моей близости к голодной смерти – витала по всем закоулкам Русского Нью-Йорка. На моих родителей некоторые при встрече начали смотреть с живым укором – вид у них был вполне цветущий, непонятно, чего дочьпоэтэсссу то так голодом держать. Могли бы курицу иногда в холодильник закинуть. Вслух однако, никто ничего не говорил. А они бедняжки, были не особенно в курсе моей линии, то есть они были полностью не в теме, мама со мной вообще не разговаривала из-за того, что я лентяйка и авнтюрстка, а папа меня жалел, но маму все равно жалел больше и еще боялся к тому же, так что тоже не часто разговаривал. Это было еще до того, как Юз нас помирил.
Коля Решетняк иногда посылал ко мне какого-нибудь человека из России которому негде было переночевать – ну на ночь или две и никогда не забывал предупредить:
Поедешь ночевать в Квинс. Там живет одинокая руссская поэтэсса. Можно сказать Наша Ахматова. Ты это... еды привези ей – ну хоть какой. А то она три уж три дня ничего не ела...
В результате, все ночевальщики все приходили с большими сетками. А один – человек состоятельный – режиссер с канала ОРТВ – даже явился, толкая перед собой тележку, угнанную из супермаркета, доверху наполненную мороженым мясом и помидорами : слой мяса, слой помидоров. Решил, не проявляя особой фантазии, обеспечить меня пищей надолго. На следующий день он уехал, а я позвала всех русских соседей и устроила Большую Раздачу , несколько дней после этого вся округа питалась мясом с помидорами!
Вообщем слава моя – росла и ширилась. Карточку мою повесили в "Самоваре"– над столом самого Каплана рядом с настоящей Ахматовой. Конешно, некоторых русских поэтов это невероятно травмировало. Того же Мандельсмана. Еще бы – про него Бродский сказал: " Он сказал то, чего я недосказал..." и вообще успел выдать справку о гениальности, а я сочиняю какую-то сомнительную "Марусю отравилась" и то нечасто, а в основном, занята издевательством над светлой памятью Музы Плача. Он первый поднял тему мемуара:
Ты хочешь с каждым из нас завести роман, чтобы как только мы помрем немедленно засесть за свои мемуары!
Да какой с ВАМИ, на хуй роман – у вас то коты, то жены... А помереть наверное придется раньше всех – от страданий и женского одиночества. И вы все, гады, как раз и напишете мемуары обо мне. Бегом побежите, прямо с похорон, чтоб успеть первому использовать эффектное название "Наша Ахматова".
Почему-то Мандельсман немедленно признал, что так оно и будет. И все равно еще потом, когда я тяжело и почти что насмерть заболела, ему было стыдно за этот разговор. Что зря, потому что в комедиях не умирают, а только болеют. Причем чем мучительней, тем смешней. А если герой комедии умрет – то станет не над кем смеяться!
Вообщем, с бедного Мандельсмана все и началось. Еще до кошерного ресторана мы с ним полностью поссорились. Он пришел в "Самовар" ( забирать в гардеробе справку, что он гений) и говорит мне:
– Моей жене звонил психиатр Феликс и утверждал, что ты моя любовница.
Он прочел твою книгу!
А где это сказано в моей книге, на какой странице?
На странице 56! Там где: "... как плечо твое соленый!"
У меня книга городских романсов! Там про дореволюцию! Это дореволюционное плечо!
Да вся твоя книга, это СБОРНИК ДОНОСОВ, на мужчин, с которыми у тебя не сложились отношения!
Так и сказал. Тут я страшно обиделась. Дело в том, что под эту формулу попадает любой жестокий романс.
А что такое "Маруся отравилась", если не донос на безобразное поведение Алеши, которое и привело к ее гибели? "Джонни и Френки" – донос на плохое поведение изменщика Джонни, что явилось следствием уже совсем безобразного поведения Френки, (она его шлепнула из винта), и так далее. Да вообщем то и "Анну Каренину" можно назвать развернутым доносом на суку Вронского...
Я обиделась и сказала при всех:
Надо жить честно, Володя. Не изменять жене. Тогда не будут звонить психиатры-Феликсы. Я вот, например, четыре раза была замужем и моим мужьям не звонили психиатры Феликсы, потому что я была верная жена. ЖИВИ ЧЕСТНО вот и не будут психиатры Феликсы звонить.
Тут уж Володя прямо задохнулся от обиды. Это было хуже, чем бутылкой по голове. Тем более, всем известно, что володина жена – прелестная красавица и весьма самостоятельная женщина, а самому Володе – лохматому бедному человеку и опять же – русскому поэту, отродясь никто не дает. Многие конешно о нем мечтают, читая его проникновенную лирику, но как завидят живьем разбегаются врассыпную. А плечо его соленое только и годиться – пиво закусывать!
Вообщем поссорились. Полгода не разговаривали... Я – не здоровалась, а он – переживал. Потому что лирик. И русский поэт...
Потом я еще с Бруком поссорилась. Я организовывала в "Медведе" вечер Могутина. Звоню Бруку:
Дай мне два телефона. Алейника и Миши Магазанника, который из кузьминских "детей".
Ты же знаешь, я не даю чужих телефонов.
Да мне нужно их на вечер пригласить! Ты чего?
Тут Америка, Юля. Это хамство – давать чужие телефоны. Я сам им позвоню и спрошу, хотят ли они с тобой разговаривать. Если хотят, они тебе перезвонят и...
В жопу твою Америку! Я не в Америке живу, а в русской культуре! В том числе и правил поведения. Хамство – НЕ давать друзьям чужие телефоны! Ты полностью омудел, Володя!
Шваркнула трубку.
Потом Оля – жена его звонит моей Ирочке:
–Ты себе не представляешь, как Володя переживает эту ссору. Юля близкий человек. У нас так мало близких людей в городе...
–А чего он ей телефоны то не дал?
Ирочка, ты не понимаешь. Володя мне все объяснил. Знаешь, зачем она просит у него телефоны разных мужчин?
Для могутинского вечера. А что?
Ты ничего не знаешь! Она просит у Володи телефоны разных мужчин, ЧТОБЫ СПАТЬ С НИМИ!
Прямо так сразу по две штуки и просит?
Да! По две штуки! На всякий случай.
Понятно. Так чего он ей телефонов то не дал? Жалко ему что ли?
Ира, ты циник! А Володя в депрессии ...
Потом, конешно помирились все.
...А вокруг уже медленно, но верно делался мир, в котором поэтов старательно пытаются опустить и запетушить.
(Спасибо Великому Сталину и секции переводчиков за эти хорошие слова. Могли бы век прожить – не узнать, и писала бы я сейчас вяленькое "принизить в социальном отношении".)
И я, обиженная своими друзьями поэтами, тоже решила в этом процессе поучаствовать.
Там в кошерном ресторане "Ершалаим" все это и случилось. Там было много дам-критикесс, и мы спорили о русских поэтах – который всех лучше будет.
Русский поэт на нью-йоркщине – сплошь еврей, а руководит ими всеми антисемит Кузьминский со своего дивана, находящегося в усадьбе "БАНЯ" на реке Делавер...
Есть еще бандерша Лариса Бункер – у нее своя лавочка – Общество американо-израильской дружбы. Там все эти годы, в актовом зале, напоминающем советский Дом Культуры, под скрещенными американским и израильским флагами, читались все русские стихи. А потом все чудно пили в бункере. Лариса пожилая Бедная девушка, похожая на рыбную торговку с Пересыпи и столь же скандальная. На самом деле, она – архитектор с очень тонким вкусом, издает книги и выпускает журнал "СЛОВО", по-моему совершенно прекрасный. Лариса все эти годы удерживала в Нью-Йорке
полу-официальный маленький Бастион Русской Поэзии.
Но главный форт – это, конешно Пахан Андеграунда – Кузьма. Никто из молодых поэтов не минует его Баню, иногда – беспощадную, иногда неуместно пристрастную, это зависит ровно от того, с какой ноги Костя встал. Все это не важно. Костя мог бы сказать о себе:
– Я – РУССКАЯ ПОЭЗИЯ В АМЕРИКЕ.
Так как Сашка Троепольский говорил:
Я – ЭС-ЭН-ЭМ,
Он – концентрация идеи Русского Поэта в Изгнании, потому что, я надеюсь, все уже поняли, что талантливейший Бродский, который имел несчастье родится Русским Евреем и ненавидел обе эти свои ипостаси, страдал от них как страдает человек от врожденного сифилиса и проказы, мечтал быть каким-нибудь англичанином в Венеции или итальянцем на Портобелло – Роуд, но писал по-русски, понимая, что иного языка все же Господь ему не даровал – этот Одинокий Рыжий Волк – имеет отношение к Русской Идее только в воспаленном мозгу мальчиков-поэтов и экзальтированных Бедных девушек, а на деле – ни малейшего. Он – настоящий Апатрид Времени и Пространства, ибо никогда не согласился ни с пространством, ни со временем, дарованным ему. Увы, пространство и время – врожденные болезни, их не поменяешь простым географическим перемещением. Вот и лежит теперь на венецианском погосте, как хуев Казанова; а Казанова -лег в немецкую жесткую землю и непонятно какому святому молиться, чтоб помягче им постелили Чужбину ? На каком языке?... Эта история – слишком грустна для моей веселой книги...
