Текст книги "Бедная девушка или Яблоко, курица, Пушкин"
Автор книги: Юля Беломлинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
Володя был мой близкий друг, а Славка тогда только появился в Нью-Йорке и радостно использовал любой плацдарм для выступлений. Его направил к Кузьминскому Лимон и отрадно видеть, что Славка никогда от Кузьмы не отрекся – везде его поминает как друга, и по-прежнему, сотрудничает с бруклинско-киевской компанией Костиных "деток". В общем, все эти три человека, которых трудно себе представить участниками чужого спектакля, тем не менее, согласились на этот раз пойти "под меня".
Но в программке я никого из них не указала – мне хотелось посмотреть придут ли послушать одну меня. Программку я напечатала на ксероксе и положила во всех русских местах, где прежде приходилось крушить народ бутылками.
Все знали, что помимо Городской Сумасшедшей, я еще и художница. Но в программке была вовсе не выставка, а книга и концерт – что-то странное. Всем стало интересно посмотреть – что же такое Городская сумасшедшая может спеть, и в назначенный день в "Медведь" явилось человек примерно триста.
Никогда больше, кроме того случая, когда ребята из "В нашу гавань приходили корабли" затащили меня в Бруклин, в театр "Миллениум", мне не приходилось выступать перед таким количеством народа.
Сначала шел мой спектакль: великолепный Кузьма читал про Лысую гору, потом Брук – про "Русский Самовар", потом Славка – про бедных деток Кальвина Кляйна...
А потом пришел наш с Полей черед.
Мы вышли на сцену в огромных шляпах с цветами.
Поля, учась в Ля Гвардии на факультете пения – на сцене бывала и прежде,
а я – никогда. Непонятно было на кого смотреть. Я хотела увидеть родителей и не смогла. Там где-то были бывшие друзья – все они теперь считали, что я спятила, и сторонились меня. Но вот "старики" – родительские друзья, они меня хотя бы жалеют и пришли поддержать. Но я их никого не вижу и поэтому думаю, что все тут передо мной – козлы. Они предали нашу Русскую идею, и теперь я скажу им все. Расскажу им, какие они козлы.
Сейчас я вам расскажу, что такое быть евреем. И с чего начинается разрушение личности. Это когда ты выходишь во двор на проспекте Обуховской Обороны. Тебе три года, и ты там спокойно гуляешь с другими детьми, но однажды они вдруг тебе говорят:
Баба Катя не велела нам с тобой играть. Потому что ты еврей.
Ты бежишь, конешно, в слезах домой и спрашиваешь – что это за такое "еврей" и нельзя ли тебе этим НЕ БЫТЬ? И вот тут все решается впервые. В три года. Что тебе твоя мама ответит? Мне ответили:
–Можешь этим не быть. Но тогда тебе придется не быть нашей дочкой.
Вот такой первый урок – верности СВОИМ.
СВОЕМУ-НАШЕМУ. Дальше было много разного. И преодоление, и победа и вечный комплекс – если уж вписался ЭТИМ быть – без комплекса не обойдешься. Но об этом – неинтересно. Интереснее, про другую маму, которая ответила:
Выйди и скажи им, что Баба Катя перепутала. Ты – русский.
Особенно часто такое говорили детям от смешанных браков.
Особенно мальчикам – им ведь иначе – драться! Разбитые носы и очки. На хрен это нужно. Обучение отречению.
Потом мы росли и, СВОЕ-НАШЕ становилось все шире, и вот оно уже выросло из Яблока и Курицы и доросло до Пушкина. Вместило в себя Россию.
Там в Питере – в 89-м году произошло ОТЛУЧЕНИЕ.
Это было горько и обидно, и мы уехали.
Но здесь-то никто никого не отлучает. Тут другое слово – ОТРЕЧЕНИЕ.
Во имя чего?
Какой такой идеи?
Что сказала американская Баба Катя?
Кем, кем, теперь надо быть?
Ага, евреями еще можно, тогда – пробиваемся на Аппер Ист-сайд.
Но самое то главное – быть АМЕРИКАНЦАМИ.
ИНАЧЕ ОНИ НЕ БУДУТ С ТОБОЙ ИГРАТЬ.
А слово "русский" надобно позабыть, потому что нет такого слова и вовсе, а есть "совок".
Вот такое движение и в первых рядах – те мальчики, которых мамы пожалели когда-то...
ДА все нормально, но только потом не пеняйте, что дети вырастут посторонними вам уродами – такая ВАША линия. Зато все без комплексов.
Ладно, будьте американцами, а я вот побуду русской, потому что меня научили в три года быть евреем – ТО ЕСТЬ не отрекаться и терпеть за СВОЕ-НАШЕ,
все, что причитается. Но зато дочь моя стоит рядом и петь мы сегодня будем вместе. Как старый моряк и его сын – юнга в кинофильме "Мы из Кронштадта.
Говорила я еще много всего. Минут двадцать. Время от времени мне кричали из зала:
Не пизди! Пой, давай!
А я отвечала:
–Кто там пасть разевает? Подите-ка, дайте ему в ухо!
Это я делала вид, что у нас с Полей тут много единомышленников, в этой толпе. Чтоб не так страшно было. Типа, у нас тут целая шайка Борцов за Идею. Наверное, к концу моей речи – шайка уже и сделалась. В основном из Бедных девушек, которые давно уже и сами так думали, но сказать вслух не решались. А на призыв, дать в ухо, откликнулся только мой интеллигентный папа и пошел искать – кому там надо в ухо давать?
Нашел кого-то, тот сразу извинился и выставил папе пиво, как пострадавшему отцу.
В общем, я призывала народ к верности и преданности, а потом сказала, что лучше всего верности и преданности учат народные баллады и городские романсы – наше русское ФЛАМЕНКО. Моя двоюродная сестра Аня – вместо того, чтобы считать себя русским, евреем или американцем, плюнула на все и объиспанилась – это не трудно сделать, живя в Квинсе – рядом с колумбийским комьюнити. Она стала танцовщицей Фламенко и отвалила в Мадрид, но перед этим успела объяснить мне, что весь текст фламенко, В общем, сводится к фразе:
" Она мне падла изменила, а я ей суке – нож под ребро!".
Так что все эти "Поедем, красотка, кататься" и "Шумел камыш" – самое что ни на есть РУССКОЕ ФЛАМЕНКО.
И суть его одна
ЗА ИЗМЕНУ – ПЛОТЮТ КРОВЬЮ!
Вот я и сочиняю такие песни. И сейчас мы с Полей будем их петь.
Народ к этому времени уже частично подразошелся, но и оставшийся народ подразошелся частично, потому что все уже приняли, как следует. Стало весело и мне тоже – уже не страшно.
Мы с Полей, наконец, запели:
Завяли в вазочке – цветы бумажные
Ругалась верная твоя жена.
Она сказала мне, что я – продажная,
Что я – гулящая, мне грош цена.
Она красивая, она высокая,
Подушки мужнины пойдет взбивать,
А я – напьюсь сейчас, стану веселая
И вдоль по Шкиперской, пойду гулять.
А мне, кто встретится, тот станет барином
Видать пропащая судьба моя,
Я хоть с жидом пойду, да хоть с татарином,
Да хоть с извозчиком за три рубля!
Пускай жена твоя – конфекты кушает
Бока широкия свои растит.
Быть может Бог один – меня послушает.
Быть может Бог один ее простит.
Вообще то там можно менять – кто кого послушает и простит.
Теперь штук десять – пятнадцать моих песен все время гоняют в передаче
"В нашу гавань приходили корабли" – под видом народных,
и даже напечатали их в сборнике народных песен – безо всякого автора. хотя отлично знают, кто их автор, и в тот вечер, как раз и была презентация книги, где все эти тексты напечатаны. В НАСТОЯЩЕМ издательстве "Подвал" – у Кости и с НАСТОЯЩИМ копирайтом.
Все равно скоро уже все скажут, что я вру, и вовсе их не сочинила, а где-то услышала. Где, интересно, я такое могла услышать? Вот такое, например, на мотив "Вывели казаки сорок тысяч лошадей...":
Ой, меня убили,
Ой, меня сгубили,
Ой, не пожалели меня, девку молоду
А я водки выпью, стану я веселой,
Да разденусь голой,
Да по улице пойду...
А соседа встречу,
Так ему отвечу:
Не в моем заводе нынче глазки опускать
Хочешь, чтоб любила,
Пойдем со мной, милый,
Будет нам могилой – моя девичья кровать
Не ругайте, мама,
Что иду не прямо
И куда девала я свой свадебный наряд...
А мне нынче, мама, нету стыда-срама,
Обо мне, что хочут,
Пускай люди говорят.
Свадьбу мне играли
Десять дней гуляли,
С нашего местечку – жид на скрипочке играл...
Он меня увидел – ничем не обидел.
Только душу вынул,
А тело не забрал.
Волос его – красный,
Глаз его – опасный,
Да в его картузе – звенят царские рубли.
Ты Мария-Дева, тож жида любила,
Расскажи, как было, а после смерть пошли...
У всех народов есть баллады о том, как женщина полюбила иноверца. Но русские песни – о татарах и половцах.
О татарах написана такая важная песня – первый раз я ее услышала лет в пять: на кухне шла гулянка, я засыпала, забравшись в родительскую постель, и тут пришла Жанна Ковенчук – огромная красавица – полукитаянка. Она легла рядом со мной и стала мне петь колыбельную:
– Как за речкою да за Дарьею,
Злы татарове дуван дуванили
На дуваньице доставалася,
Доставалася теща зятюшке...
Дальше было про то, что он привез тещу, посадил ее качать люльку, а она поет:
...Ты по батюшке злой татарченочек,
А по матушке ты русеночек,
А по роду ты мне внученочек.
Ведь твоя-то мать мне родная дочь
Семи лет она во полон взята...
Дальше дочка – ее узнает, дает ей ключи и коня, велит ей брать золота, сколько нужно хватать этого сына из люльки и бежать в Святую Русь.
Маманя отвечает, что без нее не побежит.
А дочка говорит, что мужа своего, татарина – не бросит и родит ему еще детей. Этого – первенца – надо везти в Россию и вырастить русским. А остальные дети – пусть будут татарами и сама она – своему "чучмеку" (так сказали бы сейчас) – верная жена.
Сколько всего поместилось в эту песню. Вот она "еврейская идея" первенца от русской матери – отдать России. Вот она идея верности – самой остаться с мужем – татарином. Вот такое СВОЕ-НАШЕ.
Никто эту песню больше не помнит. Не нужна. Когда ж она стала не нужна? Может во время советской дружбы народов?
Когда было все просто: стреляют в друг друга чеченец и ингуш на меже, вдруг прямо из земли вырастает товарищ Киров, берет их обоих за руки и вместе идут они строить новую жизнь.
А как только товарища Кирова и Ко отменили, все немедленно бросились обратно на ту же межу, с той же винтовкой, но освобожденные от Необщего Бога, бабы, успели уже так запутать своими пездами СВОЕ-НАШЕ, что вполне пришло время для таких песен.
Один вид этих, заполонивших Израиль старушек в ситцевых платочках, чего стоит...
А наутро теща из Иванова,
Ксенья Павловна – вела дознание...
– Он откуда родом?
– Да из Рыбинска...
– Что рисует?
– Все натуру разную.
– Сам еврей?
– А что?
– Сиди, не рыпайся! Вот у Тоньки – без ноги да с язвою...
(Вряд ли Черчилль мог предположить ЭТУ тещу – в Иерусалиме, в противогазе.)
Это – Галич и вовсе не про любовь к иноверцу, а "Вальс об абстракционизме", про любовь к абстракции.
О любви христианки к еврею – много баллад фламенко.
Есть песни у грузин, у поляков.
А по-русски еще никто не написал. Время не пришло. Не отстоялось.
То есть – вот пришло и отстоялось – во мне. Я и написала.
И другую – про еврейскую девушку. Ту можно спутать с "настоящей", но эту – вряд ли спутаешь – видно, что она написана кем-то, кто родился уже ПОСЛЕ ВСЕГО.
–Ты бери коня, коня лучшего,
Ты беги, беги мать, во Святую Русь!
– Не поеду я во Святую Русь,
Я с тобой дитя, не расстануся...
Над зыбкой. С выцветшими синими глазами. В противогазе. Под артобстрелом. Поют смуглым детям ... Много где... СВОЕ-НАШЕ.
Вот и мы с Полей пели и пели... И про Черную уточку.
Это была моя последняя душевная травма – Мочалка то меня бросил!
Бросил, так и не подобрав. Ушел к Нинке. Нинка – конешно апофеоз Бедной Девушки, но когда-то, брошенная мужем с двумя детьми, она от полного ужаса выучилась на компьютерщицу, и в наше время у нее уже был дом и машина. А Мочалка – говорил Гоге Ломинадзе: "Запомни, Ося, баба, должна быть устроенная!". Я то его отбила от – вообще – немолодой еврейской миллионерши. А прибила все же к своей – Нинке-компьютерщице. Нинка – очень классная, а мне все равно было обидно, и я сочинила "Уточку".
Уточка черная, уточка белая,
Ходит по бережку, да не плывет.
Ты ж неученая, девушка бедная,
Кто ж тебя, девушка замуж возьмет?
Сваха не ходит, мамаша волнуется,
Девушка бедная спала с лица.
Вышла однажды под вечер на улицу
Встала одна у резного крыльца.
Только узка деревенская улочка
Не разминешься – заденешь плечом.
Бедная девушка, белая уточка,
Ты виновата, а он не причем.
Мимо прошел, никому не просватанный,
Алый жилет, за душой не гроша,
Кабы не бедной была, а богатою
Всем бы красавица ты хороша.
Если такого – судьбой нареченного
И до утра удержать не смогла...
Девушка бедная, уточка черная,
В речку нырнула – да не поплыла!
А Мочалка в эту Нинку по-честному влюбился. А все равно написала – от обиды. Теперь песня есть и назад ее не засунешь. Я видела, как ее поют в телевизоре, и всякие Бедные девушки по-настоящему плачут.
Мочалка бросил, а я уже крещенная была. Тут уж в меня конешно РАВВИН влюбился. И главное – устроенный, вот что обидно. С домом и с машиной. Чудный красивый питерский человек Марик Гракх.
Он когда в Америку приехал – давно в конце 70-х, родня стала думать куда бы его такого – после Студии Горошевского и прочей питерской хрени пристроить. Надо что-то артистическое. Хучь в раввины отдавай.
В общем, решили в раввины отдать. А жену – в канторы. Это до добра не довело – жену в результате увел оперный тенор. А Марик выучился и стал работать в тюрьме в городе Филадельфия.
Он рассказывал, что русский еврей ему там попался только один раз. Но надолго. Это был еврейский старичок – фронтовик, он зарезал свою жену старушку. Она его всю жизнь пилила – вот однажды нервы и не выдержали. Марик говорит, что дети на него обиделись и не хотели его навещать. Только он раввин и навещал.
Потом он переехал в Нью-Йорк и стал главным раввином знаменитого похоронного дома "Ладога". Там есть еще знаменитый "Яблоков-Кингсвей" со знаменитой рекламой, занимающей всю первую страницу "Нового Русского Слова":
НИКОГДА!!!
ПОХОРОННЫЙ ДОМ "ЯБЛОКОВ-КИНГСВЕЙ"
НЕ ОТКАЖЕТ ЕВРЕЮ ИЗ РОССИИ!
Вот так. Это поначалу пугает всех приезжих, но потом привыкаешь. Отдельно стоит какой-то православный "Безенчук" – и чувствуется укоризна в его скромном объявлении:
Кресты и православные памятники. Тихон Хренов.
А Мариков похоронный дом "Ладога" прославился, благодаря Марику. Он был замечательный.
И сколько раз говорил, что лучшей жены, чем я ему не найти – поступай назад в иудаизм – и под хупу!
Правда, после того, как я ему честно призналась, что это надо не назад, а вовсе заново и вообще ради замужества – нельзя, потому что, нечестно, он на меня все виды потерял. Только и осталась нам, что дружить и вести богословские споры,
В которых он всегда побеждал – по причине своей всесторонней учености.
Раньше, когда Марик еще работал в Филадельфии в тюрьме, а в Нью-Йорке хоронил "парт-тайм", он всегда у меня останавливался. Приедет и сразу к телефону:
Извини, завтра похороны с утра – надо поговорить с родственниками усопшей – что-то узнать о ней.
Дальше начинался разговор на час примерно, а я сидела и слушала, каждый раз примерно одно и то же:
– Значит, она была человеком, имеющим талант сопереживания... Это и тянуло к ней людей... как вы сказали? С неиссякаемым чувством юмора?... Всегда готова помочь...
Мне все время казалось, что это я умерла, и он беседует с моей дочерью. Так я САМА СЕБЯ себе представляю – человеком, имеющим талант сопереживания, с неиссякаемым чувством юмора и всегда готовым помочь...
Чувство юмора особенно ярко проявилось впоследствии, когда я вернулась в Нью-Йорк из Парижа, по причине – не особенно смешной, и Марик взял надо мной шефство на некоторое время. Я часто оказывалась у него на работе и пока ждала его – названивала разным знакомым, сказать, что я снова в Нью-Йорке. Я говорила:
Привет. А я вот вернулась. У меня – рак. Правда! Сейчас-то я звоню из похоронного дома "Ладога".
Дальше раздавался дикий хохот.
–Уже? А к доктору сначала – не хочешь? Ну так, на всякий случай?
Тут уже – совместный хохот. А потом все говорили, что я удивительно мужественная. Конешно, прослывешь мужественной, если, что бы в твоей жизни не происходило – вокруг непрерывно декорация кинокомедии, и ты вставлена в нее и – играешь.
А что делать – контракт под названием "жизнь" подписан, и прерывать его, похоже, пока не собираются.
Страшное слово обернулось шестью месяцами разнообразных физических пыток с голливудским хэппи-эндом.
Правда, у меня теперь так же, как и у любимейшего Хвоста, неполный набор внутренностей, но зато я теперь герой, не хуже моих ровесников которых ранило на войне. Можно говорить:
–Ну да, иногда в жизни бывает ОЧЕНЬ СТРАШНО И ОЧЕНЬ БОЛЬНО. Очень больно иногда бывает ОЧЕНЬ ДОЛГО. Что ты делаешь при этом? Молчишь. Иногда орешь. Иногда плачешь. Терпишь, в общем. Война не страшней больницы – там весело, там азарт. А в больнице – ТИХО...
А мы все пели и пели. Потом и еврейские тоже – я сочинила слова на все знаменитые еврейские музыки и "Фрейлехс", который в просторечии называется "Семь сорок" и "Тум Балалайка" и "Офен припечек"...
Все эти еврейские мелодии – никуда не исчезли. Людей этих, говорящих на языке "идиш", которые бродили вдоль границ – поубивали, а музыка сохранилась.
Кто-то бросился и к этим сундукам. Не я, но нашлись люди.
Эту музыку – "клейзмир" – все любят. Ее невозможно не любить, ну вот как русскую литературу. И сейчас ее впервые начали играть – просто музыканты. За то, что они музыканты. Не за то, что евреи. Только сейчас. Клейзмир входит в мир, как когда-то фламенко, а потом джаз.
Он будет входить все больше и больше. Как и джаз, музыка, настоянная на крови. Там в Америке – сделали клейзмир-джаз и клейзмир-рок, а тут у нас Инна Желанная и Сергей Старостин соединили его с русской архаической деревенской музыкой. И опять НАШЕ-ВАШЕ-СВОЕ.
Но у меня все люди говорят по-русски. И все про любовь, да про измену.
... Тумбала, тумбала, тумбалала
Рано поутру из дома ушла
Злая старуха – сводня и шлюха...
Девушкой бедной когда-то была.
А если про войну – то про любовь и верность.
... Не жди письма, любезная Матрена,
Писать я письма, знаешь, не мастак
Идет война, осталось два патрона,
Ты извини, коль что-нибудь не так.
Когда мы кончили петь – никаких уже козлов я не увидела.
Все стали Серенькие Козлики и Библейские Козочки – выяснилось, что если истины, вбиваемые бутылкой в голову, люди почему-то воспринимают плохо, то вот так – пропетые простые слова – все наоборот сразу понимают и верят им.
Все сразу исправились, полюбили Русскую Идею и раскупили у меня все книжки. Это было очень важно, потому что, как раз за день до этого, уже пришло письмо от лендлорда, чтоб платили немедленно. В тот день со мной случилось настоящее чудо – я не успела оглянуться, как в кармане у меня оказалась тысяча баксов. На 800 у меня раскупили кассет и книжек, а еще 200 дал мне серб Витя. Он бы потрясен таким количеством людей в своем баре, и особенно количеством ими выпитого.
Кассеты у меня взялись вот откуда.
Я однажды заманила к себе в дом знаменитого украинского кинорежиссера Сашу Игнатушу, которому негде было жить, и уговорила сыграть мне на гитаре. Купила микрофон, и мы все эти песни записали. Половину с Игнатушей, а еще половину с Алешей Слепаком – тоже случайно пойманным и хитростью заманенным в дом, гитаристом. Игнатуша попал в Америку случайно, на какой-то фестиваль. И обнаружил, что его знаменитый фильм, его же братья– украинцы распечатали пиратским методом и крутят вовсю. Он поклялся не уезжать, пока не выведет их на чистую воду – три года он прожил среди нас. Без ни хуя документов, денег и английского. То копал какие-то огороды, то долбил асфальт. Иногда жил с какой-нибудь красавицей.
У меня он жил последние две недели. Ничего он толком не победил. А уж домой ехать боялся – через три года, начинает полностью казаться, что Старого света – не было и нет, а есть только Америка.
Он сидел в моем роскошном красном кресле (вещи, найденные на помойке в Квинсе или в Бруклине – они всегда роскошные – бархатные, позолоченные, потому что только роскошные люди, позволяют себе менять мебель и выкидывать ее на помойку), и говорил:
Боюсь ехать. Все уж забыли про меня. Про кино мое. Кто ж меня теперь впустит обратно в режиссеры? Ладно. Пойду в трактористы... Отец был пастухом – и ничего. А мать – почтальоном. А я – в трактористы пойду.
С ним было легче, чем с Лешей Слепаком, у которого родители московская интеллигенция, а дядя и вовсе знаменитый правозащитник.
А все равно – трудно. Их обоих заносило, то в рок, то в попсу. А я точно знала – КАК НЕ НАДО. Вообще – точно знать, КАК НЕ НАДО– это очень важно. Потому что – КАК НЕ НАДО – еще можно узнать. А уж КАК НАДО сдохнешь, не разберешься. Про то, как не надо, я точно знала, благодаря одному ужасному случаю:
Мы с Юзом Алешковским очень друг другу симпатизируем. И хорошо друг друга понимаем. Однажды он даже спас меня от мамы.
Она требовала, чтоб я устроилась на работу, перестала забивать детям голову всякой хуйней и под видом мифической Русской идеи протаскивать идею безделья и лени. Из-за детей она сильно переживала. Особенно когда Лизочка отказалась посещать компьютерные курсы, а вместо этого пошла изучать реставрацию, и на мамино замечание, что этим много не заработаешь, ответила,
( нет, не с еврейским акцентом из анекдота – так разговаривают почти все эмигрантские дети – это "английский" акцент!):
–Мама, ты не родила детей, которые интересуются зарабатывать деньги. Ты родила детей, которые интересуются совсем другими вещами.
Я понимаю, как ужасно услышать такое от собственного ребенка в Нью-Йорк-городе 1998-го года. Это настоящая ЕРЕСЬ. Ересь и сектантство. Причем, они меня вырастили в этой секте – питерской интеллигенции, они же меня приучили с трех лет не предавать и не отрекаться, а там, в Америке ужаснулись тому, что сделали, а было уже поздно. И с детьми – было уже поздно. Я панически "держала" в этой ереси свою дочь, а заодно и сестру. И сразу нашла всяких подходящих американцев – Селинджера, Бредбери, Леонарда Коэна и Тома Уэйтса, Кустурицу и Роберта Альтмана, а потом уж и сами дети подтянули живую "человечью фасоль" – таких же потерянных эмигрантских деток – всех цветов и народов. А все равно их компания считается "русская". Говорят по-английски – это единственный общий язык. Значит "русская" – за Русскую Идею.
Селинджера и Бредбери мама мне как раз и принесла в клюве – лет в тринадцать. С этого возраста мы с ней уже читали одни и те же книжки. Алешковского – немного позже – с пятнадцати. По крайней мере – он был серьезный авторитет. И вот когда он однажды позвонил и, ничтоже сумняшись, объявил маме, что от всей русской литературы 20-го века останутся только три книжки:
первая – его "Николай Николаевич"
вторая – "Москва-Петушки" и
третья – моя "Мечта о лошади"
Это произвело сильное впечатление.
Особенно если учесть, что мама в ту пору уже была дважды номинирована на "Букера" и даже вышла в финал, и по-честному, получила из России тыщу баксов. Она, конешно, работая на складе комиссионного магазина, не особо поняла, чего такое случилось и откуда деньги, но все же какое -то смутное осознание себя не только в качестве кладовщицы, к ней постепенно стало возвращаться и, ясное дело, я ей казалась ничем другим, кроме как злостной саботажницей. И к моменту, когда Алешковский позвонил – она со мной уже пару месяцев не разговаривала. А ему – поверила! Простила меня. Сразу легше жить стало. И главное дети-то вышли хорошие.
А случай то с Алешковским вышел вовсе нехороший. Был его вечер в "Самоваре" – но сам он не пел, а только рассказывал, а когда надо петь, включал запись. Я знала, что его кассету записал Макаревич. Слушая это унылое правильное пение, я решила, что сам Макаревич и поет. Вот такое свое обычное, не хуже чем "Унтер-апельсины" – "недовложение мясного продукта". Как поет Юз – я несколько раз слышала. Да и пару раз и вместе пели в гостях. Он пел здорово. И вот в "Самоваре" я подошла к нему и сказала:
– Одного я не понимаю, как ты мог разрешить петь твои песни этому человеку, который никакого отношения не имеет ни к тебе, ни к этим песням, ни к их героям...
Ты совсем, что ли ебнулась, старуха? Какой на хуй, человек?
Макаревич. Это ж он поет?
Это я пою! Какой на хуй Макаревич? Он запись делал. Я пою. Да, я первый раз в жизни пою – НОРМАЛЬНО. Трезвый, с НОРМАЛЬНЫМИ музыкантами. Стараюсь слушать музыку. НОРМАЛЬНО, в общем, пою. ПРОФЕССИОНАЛЬНО. Андрюша сделал наконец ПРОФЕССИОНАЛЬНУЮ запись. И я ему страшно благодарен.
От Юза конешно не убудет – найдутся люди, которые по-прежнему будут петь его НЕПРОФЕССИОНАЛЬНО.
Я же первая. Я не всегда пою свои – у меня есть еще две другие программы "Любимые песни" одна – про Любовь и войну, другая про Тюрьму и суму, там всегда "Окурочек" и "Лесбийская".
А тогда я, конешно, расстроилась – распереживалась, но он-то спьяну не особо прочувствовал, как я невпопад выступила.
В общем, КАК НЕ НАДО, я точно знала и мучила своих музыкантов.
В результате, кассету мы записали, но уж ни о каком романе, нечего было и мечтать – оба они сказали, что ни одна баба их отродясь так не дрочила, и без содрогания они смотреть на меня больше не могут.
При этом Игнатуша со своими пастухами и почтальонами все же врубился в то, что мы сделали, полюбил эти песни и признал, что все мы правильно сделали, а уж Слепак, так до сих пор и прибывает в твердой уверенности, что я – буйно помешанная.
А оба они пришли в мой дом, думая, что все это, ну такая форма ухаживанья (моего за ними!) – типа, пойдем ко мне, посидим, песни попоем. Вот они и пошли, потому что СОГЛАСНЫЕ БЫЛИ. А после этих песен, они уже были заебанные мною, до такой степени, что ни на что уж не согласные! А может даже и не способные уже... от усталости.
Тем не менее, кассеты были, мы с Полей их тоже продали и спокойно себе заплатили рент. И на счета еще хватило. Я с тех пор всегда говорю, что русской поэзией в Нью-Йорк– городе можно заработать неплохие бабки – штуку за вечер. Ну не так чтобы очень, но все же... Не всем это конешно удается в общем, то только мне и Бродскому, но смело можно сказать, что русский поэт – в Нью-Йорке – хлебная профессия.
Вот такой черный юмор. А жизнь продолжалась, и на следующий месяц пришел новый рент...
Но сейчас мы не будем о грустном.
Все равно моя жизнь с того дня переменилась. Выяснилось, что люди перевоспитываются в сущих ангелов – ужасно быстро. Они все согласились! С этой моей Русской идеей. И перевели меня из Городских сумасшедших – в Матушку-Пророчицу и в настоящую Нашу Ахматову.
Я стала тогда дальше всюду выступать – уже без Поли, которая отвалила в свою Онианту, но зато со Слепаком, или с какими-нибудь другими, достаточно случайными гитаристами. Триста человек уже не приходили, но приходило иногда человек сто пятьдесят.
Это очень много для такой Бедной Девушки, как я.
И для Русской идеи – тоже много.
Детей стали приводить. Я говорю:
Вы что? У меня мат-перемат!
А они отвечают:
Насчет мата – у тебя мания величия. Ну, есть пару раз. Ничего, пой, не обращай на детей внимания. Все равно никакого другого места, кроме твоих концертов, где дети могут учиться хорошему русскому языку – тут нету.
Вот так люди начали мне доверять, и уже не надо было им ничего рассказывать про измену и отречение, потому как никто отрекаться больше не хотел. Все теперь хотели Любви и России.
Любовь и Россию лучше всего было организовать в ресторане "Русский Самовар". Чем я и занялась.
ДАВАЙТЕ ВСЕ ВМЕСТЕ, ВЫПЬЕМ СТАКАНЧИК ВИНЦА.
"Самовар" место недешевое. Но мне по-прежнему хотелось именно туда. Так уж сложилось за годы работы в Гармент-дистрикте, что именно это было мое место. Когда-то была работа, были деньги на "Самовар", потом все изменилось, а кошачья привязанность к этому месту, и собачья, к идее этого места, остались. И в церковь я перестала ходить по субботам. Я научилась там – как исправить все внутри себя, вся злоба из меня улетучилась, а потом и мир вокруг немного получшал. И мне хотелось какой-то смеси церкви и кабака. Я все вспоминала этих стариков в синагоге с буквой "М", как они пьют лимонад с селедкой и поют:
Давайте все вместе, выпьем стаканчик винца!
Прямо там, в синагоге они так пели. За большим длинным столом. Молились и пели. И на свадьбах пели эту же. Тогда они вставали – много стариков – и пели изо всех сил – не хуже казачьего хора.
В общем, я решила как-то подтянуть к любимому "Самовару" свою новорожденную паству. Опять же Бедных девушек. Чтобы там, не отрываясь от стаканчика винца, продолжать свои проповеди. Для этого первым делом требовалось научить богатых и бедных осуществлять вот это самое ДВЕСТИ ВМЕСТЕ!
Теперь уже на своих концертах я не рассказывала про абстрактную Русскую идею, а все больше про суп и бутерброды. Ну, о том, что бедные могут встречаться с богатыми в "Самоваре", но тогда не надо там брать суп или бифштекс. Потому что это неловко и неправильно что-то жевать, когда напротив сидит человек и ничего не жует. И нельзя ему протягивать свою тарелку, со словами:
– Хочешь супу отхлебнуть?
И не надо говорить:
–Пойдем, я тебя угощаю.
Потому что есть очень много людей, которые не хотят, чтобы их угощали.
По крайней мере, вот в такой форме.
Они тогда чувствуют себя "приживалами".
А Бедные девушки – "интересантками".
Об этом столько всего написано в русской литературе. И в нерусской тоже. Но никто не дает советов – чего делать– то? А я – знаю:
Бедному – вообще лучше всюду ходить с фляжечкой. И потихоньку из нее наливать.
А богатому лучше взять себе такую еду, из которой легко получается много бутербродов – тарелку с разными кусочками, или паштет, или всякие "соленья".
(Подобно тому, как знаменитые Десять заповедей, на самом деле, сочинялись для жителей маленькой деревни, и оттого иногда звучат странно и даже непонятно в нашем большом мире, все мои рекомендации касались исключительно "Русского Самовара" и его меню).
Взявши тарелку с чем-нибудь, легко разделяемым на несколько порций, богатый человек может сказать невзначай:
– Давайте – закусывать. А то без закуски – опьянеем.
Невзначай! Закусывать спиртное – это очень важно. Особенно важно, чтобы Бедные девушки закусывали – иначе они напьются. Натощак, да еще и с недосыпу – можно сильно опьянеть, а кому нужна пьяная девушка? Нужна – ВЫПИВШАЯ, а это совсем другое слово и состояние.
Еще бедные могут не стесняться и сами брать себе это Сырье для бутербродов – в складчину – одну тарелку на пятерых. Так не разоришься.
Я не сама все это придумала. Мои родители были первые стиляги. Художники и их чувихи. И они ходили в ресторан "Восток". Денег у них не было. Сначала они шли в столовую напротив и там плотно обедали. Потом в уже шли в "Восток".
Брали там бутылку водки на всю компанию. А закусывать все равно надо. И они брали самое дешевое, что там было – гречневую кашу – большую порцию на всех! И никаких комплексов.
Однажды, мама рассказывала, официантка вдруг принесла им вместо гречневой каши целую тарелку разных закусок. Мальчики занервничали, но не решились говорить: "Уноси – денег нет" – неудобно им было перед Бедными девушками. Прикинули – у кого-то часы с собой есть, оставим в залог, потом как-нибудь да отдадим, и все съели. А потом говорят:
