Текст книги "Доктор Барченко (СИ)"

Автор книги: Юлия Мельникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

  – Да, понимаю – протянул Чаплин, занятное дельце вырисовывается!

  – Нам имя твое нужно, «Капли Чаплина» – неплохое название, правда?

  – Эликсир, конечно, обман?

  – Кому как. Одной пани помогло, выпила три флакона и едва ли не из гроба встала. Несколько человек, правда, окочурились, но мы-то тут причем?

  – Я подумаю, Сергей, ответил он, подумаю.

  – Ты обиделся, что ли? Русскому офицеру каплями торговать и все такое прочее? Тогда стой на ступеньках, авось кто и подаст...

  Нищий в раздумье посмотрел на свою шляпу – до революции из нее бы сделали дети гнездо для зимовки ёжика, или нацепили б на огородное чучело, или нашли бы еще какое-нибудь применение, где требовался бы эстетический шок. Шляпа вся пестрела мелкими мышиными дырочками, подкладка отвалилась, по краю тянулась змейкой невыгоревшая полоса (отклеилась шелковая лента), теперь даже определить, мужской это убор или дамский, не удавалось. Потом перевел взгляд на сапоги: они раскрыли акульи пасти, выставив мелкие гвоздики. Денег на починку нет, и не предвиделось.

  – Черт с тобой, проговорил Чаплин, давай свой эликсир! Будем обманывать шановное панство! Главное – чтоб только смертных случаев больше не было!

  На следующее утро перед костёлом нищего уже не было. Патер Добрушко этому крайне удивился, испытав не столько облегчение (ушел, глаза больше не мозолит своим жалким обликом!), сколько непонятное беспокойство за человека, которого он привык видеть изо дня в день и который превратился в такую же примету места, как статуи святых у входа, мощеные камнем дорожки и засыхающий куст барбариса.

  – Не пришел! Странно! И не придет уж больше, наверное...

  Ксёндз не ошибся. Бывший офицер российской армии, а еще раньше, в мирные времена, служитель брестской полиции, Николай Николаевич Чаплин, отныне не собирался стоять у католического храма в ожидании милостыни. Ему нашлось иное занятие. Теперь по утрам Чаплин спешил в маленькую арендованную комнатку, стены которой обили черной тканью, то ли вдовьим крепом, то ли сатином, главное, что дешево, потолок расписали синим, налепив блестящих звездочек. Звездочки два вечера подряд вырезала из оберток жена Сергея, бывшая курсистка Мария Игнатовна.

  – Это что за рождественские приготовления посреди осени? – поразился Чаплин. Не рано ли для ёлочных украшений?

  – Самый раз – откликнулась Мария, сидящая за столиком в ворохе обрезков.

  Увидев убранство магического салона, он едва не проглотил язык.

  В центре комнаты стоял круглый черный столик, на столике лежал хорошо выбеленный человеческий череп, а по черным стенам Сергей водил кисточкой, окуная ее в баночку с красной краской. Он изображал пентакли с еврейскими и греческими буквами.

  – Николай, а ты часом арамейского языка не знаешь?

  – Арамейского? Что ты, Сергей, я учился не в семинарии, а в классической гимназии. Латынь еще кое-как помню, начатки древнегреческого...

  – Жаль, здесь все латинисты, нужен древнееврейский и арамейский, а еще лучше – древнеегипетский.

  – Если уж неймется, в Варшаве полно евреев, сходи к ним, попроси написать десяток мудреных проклятий – посоветовал Чаплин.

  – А что, правда, схожу. Только нам еще биографии друг другу придумать экзотические. Ты, воодушевленно заплел Сергей, будешь теперь не Николаем Николаевичем, мы тебе другое имя подыщем, вроде Бальтазара Балтазаровича, наследника халдейских магов. Мать твоя была ассирийкой, потомственной жрицей Астарты, и передала тебе, маленькому, три волшебных рецепта...

  Чаплин в ужасе остановил приятеля.

  – Что ты! В Варшаве настоящие ассирийцы живут! Достаточно на меня взглянуть – ну какой я ассириец!

  – Хорошо, не ассириец, а карпатский травник. Ты же бывал в Унгваре однажды...

  Сергей! Это ж рядом, здесь наверняка каждый шестой или из Карпат родом, или летом там бывал, или прислугу оттуда нанял. Не проймешь. Разоблачат и посадят! – взмолился Чаплин.

  – Ладно, я пошутил! Подай-ка мне маленькую кисточку. Ага, вот эту. Голову козла умеешь рисовать? Не стесняйся! – Сергей передал Николаю художественные инструменты и оставил в черной комнате одного.

  Чаплину стало страшно. Козлиная голова с противной регентской бородкой и острыми рогами смотрела прямо на него. Знал бы, что пригодиться, не ленился бы на уроках, подумал он, а теперь что ж? Поздно!

  Глаза козла он сделал злыми. Не желая ни минуты больше находиться в салоне магии, Николай рванул на улицу. Там шла патриотическая манифестация, но он не вслушивался в польскую речь, прошел мимо, в русскую лавку, где продавался вкусный ситный хлеб и молоко в тяжелых стеклянных бутылях.

  – Во что я вляпался, Господи! Это ведь ужас! – думал Чаплин, поедая ситный и запивая молоком из бутылки. Единственное оправдание – это шаг отчаяния, приправленный робкой надеждой заработать злотые на людской глупости. Грех, конечно, но грех простительный... Мы же понарошку, мы же не сатанисты...

  Размышляя, он стал вглядываться в прохожих. Поляки не нравились Чаплину и прежде, по службе в Царстве Польском, поэтому сейчас он с младенческой непосредственностью любовался их черепами, ничуть не считая это оскорбительным. Сказалось пережитое в старших классах гимназии увлечение френологией, когда выкраденный из биологического кабинета череп раскрашивался чернилами по зонам.

  Потом мода на френологию незаметно сошла, а привычка исследовать строение чужих черепушек осталась. Николай поймал взгляд на одном низеньком, худеньком пане средних лет, лысеющая голова его была утыкана одиноко растущими саксаулами колких, редких волосиков, а проплешины светились веснушками.

  – Череп некрасивый, маленький, немного удлинен, височные доли не развиты, кожа тонкая-претонкая, костяная коробочка просвечивает – описывал он.

  – А вот прибежал череп получше – крупный, тяжелый, широченный, как пузо тульского самовара, интересно посмотреть, что в нем варится?

  – Женский черепочек – тоже ничего, маловат, но густые локоны объем придают.

  – Миленький образчик, но особа, судя по всему, пустая ...

  – Что ты делаешь? – хлопнул по плечу Сергей.

  – Френологию вспоминаю. Пытаюсь определить по черепу черты характера, уровень интеллекта и прочие особенности индивида – пояснил Чаплин.

  – А-а, молодец, тебе надо научиться разбираться в людях. Голову козла домалевал?

  – Домалевал, пусть сохнет.

  – Завтра будем делать мумию – предупредила его Мария Игнатовна.

  – Чью? Мою?

  – Нет, египетскую: Сергей полотно купил на обмотку, а я манекен достала тонкий, девичий, с головой, талией и ногами.

  – Нельзя ли обойтись без мумии?

  – Увы.

  В ближайшие месяцы все варшавские газеты пестрели умелой рекламой «Капель Чаплина» (оговариваемся, что к его однофамильцу-комику они не имели ни малейшего отношения).

  Газетчиков, взявших это объявление, ничуть не смутило, что «новый эликсир жизненной силы» продавался не в аптеках, а в гадательном салоне «Астарта», расположенном в районе, густо напичканном карточными шулерами, менялами и антикварами.

  ... Ксёндз Добрушко случайно налетел на Чаплина, пересекая перекресток. Они едва не столкнулись и узнали друг друга, да и разве может быть иначе, почти год рядышком провели.

  – О, это вы! Вы стояли у нас, помню...

  – Да, я. Мне работу нашли.

  – И где же, позвольте полюбопытствовать? Вы, насколько знаю, военный?

  – О, это было давно! Теперь у меня новая специальность – я халдей.

  – Кто-кто?

  – Халдейский маг Балтазар Балтазарыч, собеседник духов, гадальщик по руке и костям, а так же изобретатель эликсира молодости.

  – Чернокнижничаете?

  – Ну, что вы, патер! Мы все люди крещеные. Играемся, дабы не пропасть с голоду, притворяемся, шутим над богатыми сумасбродками. У нас даже мумия есть, молодая девушка, с цветком лотоса в волосах, прорицательница!

  – Это богомерзко... Вы же образованный человек, читали Библию, там сказано: колдунам и чародеям – смерть! – возмутился ксёндз.

  – Патер Добрушко, многоуважаемый мой! Если бы всерьез, тогда, конечно, казните, а для нас это такая же работа. Прибыльная, кстати: месяца не прошло, себе два костюма справил, шляпу, ботинки, сорочки и носки.

  – За эти носки и сорочки вы попадете в ад!

  – Ад? Что вы знаете об аде? Настенная роспись с красивыми чертями, шеренгой румяных грешников и нестрашными котлами! А я в войну настоящий ад видел, под Тухлей, дыму вонючего нанюхался, легкие сжег!

  – Не кипятитесь, пан, смутился Добрушко, это не ваша вина. Его пронзила внезапная сентиментальная жалость.

  – Давайте вместе какое-нибудь занятие придумаем, чтобы и в котёл не ухнуть, и деньги получить. Бросайте вы эту «Астарту», закроют же ее, не завтра, так через неделю. А камни все на вас покатятся, еще и чужую вину привесят...

  – Это неизвестно, а обратно на ступеньки я не пойду, накланялся уж вволю!

  – Погодите! Пан Добрушко наморщил лоб, припоминая, куда же можно пристроить этого заплутавшего русского беженца. Виделся на днях с приятелем по духовной академии, он греко-католический священник, живет и служит в «крэсах всходних», в городке у станции, просил меня поискать кого-нибудь, кто русский язык понимает. Ему книги старопечатные разобрать надо, каталог составить, разделить, что в музей, что оставить, что, может, продать.... Указать ему на вас?

  – Укажите – сказал Чаплин, только ведь книги церковные древнерусским языком печатались, лучше всего православный батюшка из России, с семинарским образованием, или старовер-липовчанин.

  – Так если б нашли его, никого б звать не стали! Вижу, вы человек интеллигентный, в университете учились...

  – В Виленском.

  – Видно, видно.... Незачем зря пропадать. Работа скучная, но хоть что-то на первую пору.

  Возвращался Чаплин в «Астарту» с плохо погашенным чувством недоумения. Магия халдейская ему не нравилась, но ехать из Варшавы неизвестно к кому, неизвестно зачем, разбирать книги? А если увидят, что я плохо разбираюсь в этих книгах, и с позором погонят? Сомнения глодали его, как голодные собаки кость.

  – Нет, нужно уезжать, решил Чаплин. Хуже, чем здесь, уже не будет. И Сергей этот в последние дни стал подозрителен – боюсь, он закроет «Астарту» и сдаст меня.

  Полиция нагрянула в «Астарту» той же ночью, конфисковала мумию, череп, столик, но Чаплин успел юркнуть в кладовку, из кладовки пробраться в погреб, а из погреба вел узкий подземный лаз. Выбравшись наружу, белоэмигрант побежал в костёл. Добрушко спрятал его в исповедальне, произнес заумную проповедь о вреде суеверий, а наутро проводил на вокзал, вручив несколько злотых и сопроводительное письмо.

  – Сойдете на станции, сразу увидите золотисто-желтую церковь, идите к ней, спросите отца Валериана, поспешно говорил Добрушко, скажите ему, что приехали по моей просьбе разбирать книги. Книг у них на удивление много для такого скромного городка, около двух тысяч, в том числе очень, очень редких. Благословляю вас, и ничего не бойтесь, там люди хорошие...

  – Надеюсь.

  Польские поезда Чаплин ненавидел люто. Он с детства страшился ехать, стоило сесть в вагон, сразу холодели коленки, начинала раскалываться голова, мерещились всякие крушения-столкновения, звеняще-шипящие названия станций превращались в ушные пытки, и не удавалось заснуть. Родители требовали от Коленьки каждые каникулы навещать в Варшаве бездетную тетушку, дарившую племяннику дорогие игрушки, а потом и часы с револьвером. Ради вкусностей и подарков Чаплин терпел поезда, но продолжал мысленно проклинать их, смотря в окно на укутанные шарами омелы деревья и будочки смотрителей, выкрашенные в интенсивно-голубой цвет. Нелюбовь к польским поездам усилилась, когда ему, уже взрослому дядечке с бородой, офицеру полиции, пришлось ночью садиться на брестский поезд, спасаясь от большевиков. Чаплина тогда едва не столкнули на рельсы, приняв за бандита. Он ехал и клял свою неосмотрительность, заставившую сорваться проведать родственников ранней осенью 1917г.

  Поезда намертво слились в его памяти с революционным хаосом и близостью смерти. Но страх страхом, а ехать пришлось.

  Так прошла ночь, наступило утро, пришел день. Чаплин оказался на перроне маленькой станции, важность которой подчеркивало обширное расписание.

  – Надо же, отсюда можно уехать в Берлин, в Париж, в Прагу!

  Он поднял голову и увидел огромного летящего аиста, распростершего длинные крылья. Хорошее начало. Дорога привела Чаплина к красивой, золотисто-желтой церквушке позднего барокко, с крышей, крытой блестящими листами. Изящная кованая ограда притягивала своими крестами и спиралями плети дикого винограда, розовоцветущий вьюнок и даже примостившуюся сбоку тыкву. Утыканные длинными шипами ветви боярышника цеплялись за решетку и легонько скрежетали на ветру, царапая металл. В церкви шла служба. Чаплин прислонился к стене, слушая разноголосое пение. Затем, дождавшись, пока все стихнет, он поправил рукой кепку, вытащил из кармана рекомендательное письмо и прошел в приоткрытые кованые двери.

  Отец Валериан принял Чаплина, словно очень долго его ждал. Он даже согласился отвести незнакомца в комнату пустовавшего дома, где раньше жил управляющий имением, с семейством и прислугой.

  – Книги мы сложили там, потому что их много, примерно две тысячи томов, нигде больше столько не разместишь, а дом уже несколько лет пустует. Пан Тарновский, бывший владелец этих мест, уехал заграницу, имение передал родственникам, но они здесь тоже не живут. Заколотили окна и уехали, объяснил священник.

  Дом управляющего вырастал из запущенного, тенистого сада, вырисовываясь сквозь неухоженные кроны яблонь и груш, черепичная красная крыша мелькала вдали, ветер рвал торчащий флюгер – бородатого чертика, что не понравилось Чаплину. Хотелось сбежать от чертовщины, да не вышло.

  – Когда-то трудился садовник, рассказывал отец Валериан, но теперь все превратилось в непроходимые заросли, грустно сказать – мы полоза на днях поймали, толщиной в мою руку, измерили линейкой, да отпустили восвояси, пусть ползает. Привыкли, что все вокруг чужое, панское...

  Священник подвел Чаплина к высоким каменным ступенькам.

  – Вот, это здесь, сейчас откроем. Комнаты закрыты, все, кроме одной. Там и поселитесь. Она самая тихая, теплая, с меблировкой, а остальные стоят голые, обои и то сорвали.

  Чаплин хотел спросить, почему именно эта комната осталась нетронутой, но, наверное, местные жители хранили комнату для нового управляющего, и он успокоился этой мыслью. Комната и впрямь оказалась неплохой. Неистертый паркет, невыгоревшие дорогие обои, почти новые широкий диван, столик-конторка, гардероб и резной комод, бархатные шторы с пышными кистями, треугольный коврик у входа, венецианские окна...

  – Управляющий, кажется, жить умел – присвистнул Чаплин, разглядывая картину перед диваном. Томная африканка поддерживала левой рукой спадающую шкуру леопарда. – Умел жить – повторил он.

  Старинное зеркало, примостившееся в углу, привлекло зеленевшей оправой, сотканной из медных веток терна. Иглы выходили за пределы оправы и отражались в подозрительно чистом стекле.

  – Почему терн, а не плющ, не лоза, не розы? Хотя, наверное, раз Тарновские, значит терн.

  У зеркала, которое называли кто венецианским, кто муранским, таилась одна странная особенность. В него нельзя смотреться в грозу. Когда черное небо прорезали желтые, оранжевые или белые стрелки молний, зеркало отказывалось отображать. Оно показывало фантастически четкие, яркие картины неведомых мест, деревья, цветы, здания, реже людей и животных. Чаплин о зеркале ничего не знал. Он спокойно смотрелся в него, не ждал со страхом грозы, да и вообще редко вглядывался в обстановку комнаты. Приходил вечером, ложился спать, чтобы уйти рано утром. Работа не утомляла. Чаплин любил книги, с удовольствием проводил в их окружении целые дни, за исключением воскресенья, когда все сходились на службу, и отец Валериан не отворял дверь комнаты-хранилища, где терпко пахло мышами, воском, бумагой, полынью.

  По воскресеньям Чаплин гулял в окрестностях, рассматривая распятия на перекрестках, ручей, петляющий в холмах, рукотворный лесок, заросли орешника и волчьей ягоды. И думал. Мысли эмигранта спутаны, прыгают от одного горького воспоминания к другому, от революции к войне, от Бреста к Варшаве, почему все так, а не иначе. Но наступал понедельник, возвращался к разборке церковных книг, приучая глаз различать разные шрифты, вносил новые записи в толстую книгу-каталог, оценивал ветхость того или иного тома, ничуть не тоскуя по утраченной жизни офицера полиции.

  – Здесь только я и история – полушутливо говорил он.

  Иногда Чаплин позволял себе фантазировать, кем были авторы и читатели этих книг, почему дорогие пергаментные фолианты с серебряными застежками, а иногда и инкрустированные, приносились в дар церкви, не пытались ли ими искупить грехи, он придумывал эти грехи, мелкие и крупные, смертные и простительные.

  Среди книг он чувствовал себя спокойно и уверенно.

  – Коллекция неплохая, говорил Чаплин священнику, я, разумеется, не букинист, но кое-что в этом понимаю. Кстати, обнаружил у вас католические книги, вы, наверное, не обращали на них внимания, а ведь тоже прелюбопытные экземпляры. Например, польский молитвенник «К Святому Сердцу», с дарственной надписью некому Аврааму Исаевичу, крестнику пана Тарновского.

  – Да, это католическое – согласился отец Валериан.

  Чаплин снял молитвенник с полки, раскрыл первую страницу и удивился: надписи пана Тарновского не было.

  – А, она с той стороны, сказал священник, раз для еврея, с конца по-нашему, их буквы же в обратную сторону.

  – Точно, убедился Чаплин, есть надпись, даже место указано – город Бар.

  – Он неподалеку.

  – Выходит, этот Исаевич передумал креститься?

  – Почему же? Наверное, ему пришлось срочно покинуть Бар, опасаясь гнева бывших единоверцев, а молитвенник остался у пана Тарновского.

  Времена были жестокие, выкреста никто не жаловал, могли и живьем в землю зарыть.

  Отец Валериан ушел, Чаплин остался наедине с кипами книг, думая не о каталоге и не о реставрации изгрызенных томов, а о парадоксальном пересечении судеб. Потомки того Авраама Исаевича, наверное, хотели бы взять себе молитвенник, но это свалилось почему-то на меня, постороннего. Обидно, я никого из них не знаю, и связаться с ними не могу.

  Вечером Чаплин ступал в комнату с зеркалом, но не смотрелся в него, а сразу ложился спать.

  Неожиданно зимой к Чаплину нагрянули вечером три деревенские девчонки лет 15.

  – Можно мы возьмем у вас зеркало? Хотим погадать, нам как раз нужно старинное, муранского стекла. Мы вернем, честно обещаем. Можем даже сережки в залог дать, если не верите...

  И потянулись руками к порозовевшим от мороза ушкам – снимать сережки.

  Чаплин еле остановил их.

  – Забирайте зеркало, забирайте, гадайте на здоровье. Только что пан отец скажет? Гадания ведь грех!

  – На Святочной неделе – не грех – с уверенностью умудренного теолога ответила самая бойкая, стряхивая с круглой меховой шапочки пылинки снега. Он помог снять зеркало и отнес его в другую комнату усадьбы, пустующую залу с немецким роялем, кремовыми шторами и гобеленами на стенах, местами оторвавшимися от сырости нетопленных лет. Там иногда проходили музыкальные вечера с заезжими артистами, или приходила приезжавшая на каникулы из Кракова племянница священника – набивать руку игрой на рояле.

  Чаплин ни разу не слышал, чтобы из залы доносилась музыка.

  Впрочем, он очень уставал, возясь с книгами, был соней, да и от залы до его комнатки вел длинный коридор. Ему не нравилось мрачное, заброшенное владение Тарновских, стоящие без дела большие комнаты, странные ключи от тяжелых дубовых дверей и непередаваемый страх, охватывающий, если проснуться среди ночи.

  Девчонки стояли в круге из старых зеркал. Темноту развеивали огни свечей в бронзовом подсвечнике-драконе. По языческим поверьям, в эти дни открываются ворота нижнего и верхнего мира, сквозь них выходят запертые до поры духи и призраки, указывающие на будущее.

  – Их-то нам и хочется попросить показать лица суженых – сказали юные гадальщицы Чаплину.

  Он поморщился.

  – Если хорошенько позвать, они откликнутся – добавила младшенькая.

  – Глупышки! Я иду спать и прошу меня не будить визгом – буркнул Чаплин.

  Совпало – и не хорошо, и не плохо, а именно совпало, что в тот же вечер того же дня, за много километров от городка, в Москве, Барченко тоже экспериментировал с зеркалами.

  – Сейчас самое лучшее время для таких опытов – справедливо рассудил он, все гадают, и я тоже попробую. Должно же скрываться в этих языческих обрядах некое рациональное зерно, зеркало всегда воспринималось окном в иные измерения, из-за чего православным, иудеям и мусульманам до сих пор запрещается держать дома зеркала во всю стену. Иначе утянут черт знает куда, в зазеркалье! Хотя православным зеркала потом Никон позволил, или

  не Никон, неважно, но у староверов больших зеркал в домах не видел. Боятся они отражения, и я немного тоже побаиваюсь. Ну, с Богом! Начнем опыт.

  Александр Васильевич перекрестился, надеясь унять этим жестом нечистую силу, и зажег свечи. Лучи скрестились, образуя длинный серебряный коридор, но, готовый ко всяким неожиданностям, Барченко ничуть не удивился.

  – Это мне и нужно! – сказал он, потирая руки.

  Коридор уходил в бесконечность.

  – С сатурновыми зеркалами (Сатурн – планета магов) шутить нельзя, подумал Барченко, когда еще такая удача выпадет? И просунул руку вперед. Зеркальной плоскости не ощущалось. Была дыра.

  – Четвертое измерение! Я нашел его! – крикнул упрямый исследователь паранауки и рванул по серебряному коридору...

  Девчонки ждали женихов, но женихи вредничали и не показывались. Муранское стекло отражало от свечей какую-ту лунную муть. Внезапно они увидели коридор с бегущим человеком. Раздался дикий ор. Чаплин проснулся, недовольно перевернулся на бок, шепча – ну я же просил их не визжать!!! Крики не стихали. Чаплин встал и побежал в залу, сонный, натыкаясь на запертые двери и стукаясь об узкие стены коридора, ругая планировку Тарновских.

  Картина предстала не для слабонервных. Девочки лежали в обмороках. Свечи погасли сами по себе. Подсвечник-дракон ощерился и выпустил длинные изогнутые когти. В зеркале металась какая-то фигурка мужчины, словно ища выход в свое привычное измерение. Но Чаплину было не до зеркала. Он облил девчонок водой из кувшина, расчехвостил, обругал и разогнал по домам. Переход советско-польской границы в четвертом измерении не состоялся.

  – Младо-курвы, возмущался Чаплин, чуть дом не сожгли, ведьмачки клятые, все завтра родителям скажу, пусть порют. Мавки голоспинные! Макаки!

  Наутро он, конечно, жаловаться не пошел, потому что все-таки умудрился выспаться.

  14. Возвращение в Хазарию.

   А.I.

  Хазарскую принцессу Отах разбудило дребезжание маленького серебряного колокольчика, уроненного на пол. Этот колокольчик она всегда носила на шее, а потом слуги положили его в погребальную комнату. Красавица увидела перед собой странных людей в серых одеждах, с ужасом смотрящих, как умершая тысячу с лишним лет назад открывает глаза, замазанные от времени голубой глиной. Обнаженное тело ее – Отах похоронили лишь с золотыми змейками браслетов на руках и в ажурной короне с шестью зубцами – медленно согревалось. Отах попыталась встать с ложа, устланного сверху тонкой хлопковой тканью, а снизу – мягкими перышками осоеда и змееяда, ее любимых птичек.

  Археологи закричали и ринулись звонить в отдел НКВД, где им, естественно, не поверили, обещая немедленно расстрелять за контрреволюционные слухи.

  Проснувшись, Отах пыталась понять, что с ней стало. Холодный ветер дул через провалы в кургане, внутри которого принцесса провела долгие века. Нежная кожа покрылась гусиными пупырышками. Найдя в углу кости осоеда и змееяда, аккуратно сложенные в серебряный узкогорлый сосуд, Отах прошептала полузабытое заклинание, восстановив их из небытия.

  Хищный осоед сел ей на правое плечо, а не менее хищный змееяд – на левое. Теперь она была готова выйти. В том, что мир нисколечко не изменился, Отах не сомневалась. Отец, хазарский хан Булан, всегда говорил, что здесь ничего нет, не было и не будет, кроме крови. Принцесса ступала по каменному полу медленно и неуверенно, пятки словно боялись соприкасаться с грубыми и холодными плитами.

  – Ты босая, вякнул осоед, принцессе нельзя ходить без туфелек.

  – Ножки поранишь – шипнул змееяд.

  – Без тебя знаю – огрызнулась Отах, или обратно в кувшин захотели?

  Птички сразу замолчали. Едва отыскав проход, Отах выскочила на степной простор. Стояла холодная лунная ночь, белый диск лениво озарял ровное, заросшее ковылем, чертополохами и маками пространство.

  – Все так же, как всегда – узнавая, сказала она. Ничего не изменилось. Пахнет крапчатыми сусликами и перекати-полем, моим любимым перекати-полем! Помнишь, змееяд, как я гоняла колючие шары по степи, а ты, тогда совсем птенчик, охранял меня?

  – Помню – недовольно буркнул змееяд, добавив – этот шар схватил странствующий еврейский юноша, в первый раз посланный в Итиль за солеными арбузами и рыбьим клеем.

  – Проклятый! Не напоминай мне о нем, не смей! – закричала принцесса, наглый змееядище!

  Отах была готова расплакаться. Вслед за сыном еврейского купца в Итиль пришли раввины. Хан Булан, обратился в иудаизм, приняв титул кагана, и только тогда Отах стала женой еврея, поразившего сердце. Это стоило им царства. Она отравилась, умерла понарошку, а теперь проснулась.

  Куда идет Отах? Кто накормит, укроет и спрячет ее? Нежная ножка принцессы нечаянно наступила на что-то твердое.

  – Человеческая кость! – вскричал осоед.

  Отах подняла кость. Потом еще, еще, еще...

  Вся степь была покрыта слоем костей. Кое-где попадались черепа. Отах ступала по ним, и хрупкие кости детских черепов лопались под ее ногами, превращаясь в пыль, облеплявшую тело, мешавшую дышать, забивавшуюся в ноздри. Птицы молчали. Вдалеке важно сидели стервятники.

  Принцесса шла, не помня дороги, наугад, понимая, что очнулась она совершенно зря и ничего хорошего красивую Отах не ждет. Хазарского каганата не существовало, а земля, усеянная скелетами, называлась советской.... радяньской, если быть точнее, но Отах, знавшей только три мертвых языка, это было все равно.

  Тем временем слух о проснувшейся где-то под Харьковом принцессе из разрытого кургана пронесся с неимоверной скоростью. Говорили, будто руководивший раскопками старый профессор умер от инфаркта, будто курган уже оцеплен НКВД, будто послана телеграмма в Москву и сюда, в далекую степную область, не выполнившую план хлебозаготовок, приедет разбираться ученая комиссия

  Комиссия и правда приехала. Возглавлял ее ученый из столицы, Александр Барченко. Опрос свидетелей ничего не дал: все врали. Но, если хазарская принцесса ожила, должна же она куда-то уйти, затаиться?

  Поздним вечером Барченко сидел в провинциальной гостинице и спасался плохим чаем с привкусом никелированного чайника.

  – Не нравится мне эта история, очень не нравится! Раскопки засекречены, свидетели недоговаривают, а самое главное – хазарка будто в воду канула. Странно! В стране паспортный режим, без документов не сделаешь ни шагу, особенно голышом с золотыми браслетами и короной. Русского языка она не знает, хазарское наречие давно исчезло, ни один ученый не сможет перевести ее слова. Наверное, уже расстреляна как иностранная шпионка!

  И тут в дверь номера постучали. Александр кинулся открывать, но никого не увидел. На полу лежало письмо в белом самодельном конверте без марки и адреса. «Комиссии из Москвы. Если хотите найти принцессу, приходите в городское отделение милиции, комната 17, вчера доставлена подозрительная гражданка, голая, немая»

  – Это недоразумение, подумал Барченко, но проверю. Переодевшись в подобающий официальному визиту костюм, он вышел из гостиницы и направился в милицию, ощущая неисправимый привкус абсурда.

  В милиции ученого встретили радушно: сам начальник встретил Александра у входа, представился, любопытно рассмотрел служебные бумаги, и, улыбаясь, словно извиняясь за комичность положения, начал рассказывать.

  – Эта дамочка была доставлена к нам вчера в три часа ночи, голая, вывалянная в пыли, но с массивными золотыми украшениями, и, что удивительно, трезвая. Мы ее завернули в простыню наподобие статуи, а то срам смотреть, и отправили отсыпаться, пока карцер пустует. Наутро хотели разговорить – бесполезно. Головой крутит, мычит, но слова не сказала. Я к ней и по-русски, и по-украински, и по-немецки – не реагирует. Наверное, немая. Глаза умные, грустные, на проститутку не похожа. И вообще вид у нее, прямо скажу, аристократический...

  – А где она сейчас?

  – В карцере.

  – Можно пройти?

  – Разумеется. Я вас сопровожу, а то, знаете, дамочка кусается. – Начальник показал забинтованный палец.

  – Вцепилась, когда стали с ее плеч птичек отгонять – прибавил он.

  Они спустились в полуподвальный карцер. Лязгнула железная дверь, и на Барченко буквально кинулась рыдающая Отах, закутанная в серую казенную простыню с синим штампом. Кого она в нем узнала? Лицо ее было исцарапано колючим перекати-полем, под ногтями темнела скупая степная пыль, черные, изогнутые дугой брови и большие, немного миндалевидные глаза, казалось, улыбались Барченко. Отах не испугалась его.

  Александр стал утешать ее на иврите, и, принцесса внимательно слушала. Ресницы ее поднимались и падали, открывая морскую синеву взора, чувствовалось, что принцессе понятна сбивчивая, гортанная речь.

  Огромных усилий стоило ему оторвать от себя Отах и попросить карандаш с тетрадкой.

  – На каком языке вы с ней общались? – удивился начальник.

  – На смеси тюркских и древнееврейских слов, объяснил Барченко, она немного понимает меня, но надо удостовериться, кто она. Бедняжка не немая, судя по всему, боится говорить от страха. Ее язык мало кто знает, сбежала, наверное, из отдаленного поселка.

  Александр написал на листке еврейскими буквами вопросы, и Отах на удивление быстро написала ответы.

  – Я так и знал, побледнел Барченко, это она.

  О хазарской принцессе ему доводилось слышать раньше, из исторических книг, и все услышанное складывалось в крайне диковинную картину. Поэтому явление Отах не испугало Александра. Он только не знал, куда деть голую, ничего не понимавшую в советской действительности женщину. Барченко убедил милицию, что задержанная дама никакой угрозы не представляет и ее надо отвезти в родные места. Все вздохнули спокойно: никому не хотелось отвечать за столь загадочный случай. Отделение милиции даже предоставило профессору машину с шофером, чтобы добраться до вокзала.