Текст книги "Инсектариум"

Автор книги: Юлия Мамочева

Изгнание из Рая

 
Ризою кожаною изнутри выгораю,
Рокотом г о ря извечного не остыв.
Я!.. Это я – вероломно изгнан из Раю
Самым Моим из пресветлых его святых!..
 
 
Рухнувши, корчусь телом бессильно-дряблым
О материнскую плоть ненавистной Земли.
Мне-то, с чужих опрометчиво жравшему яблонь,
Дали в дорогу позорную – костыли,
 
 
Вырванные из сладкой их древесины;
Ссохшимся ртом вдыхаю небесную сладь.
Остов изломанный в ризе кожи гусиной…
Рокоту горя изгрудного – п о лно пылать:
Из полутьмы-то глазничной гремит, негасимый —
Скорбен, что гибель, и благостен, что «исполать».
 
 
Только ведь Смертушка – горя такого блаженнее
Аки
единственный рейс
до возлюбленных врат.
Жертвою низвержения, отвержения
Я хохочу, нежданной идее рад.
 
 
Рейс… Ждать я поезда этого буду. (Веришь ли мне,
Ты,
что – выдворил,
прежде не оставляв?..)
Жаждать, под небесами, меня низвергнувшими,
Ползая
на дарёных тобой
костылях.
 

Finita la tragedia

 
Утопи меня снова в волшебном том феврале,
От какого душа и доныне навеселе.
Утопи меня снова в глубинно-счастливом марте —
В том, бесспорном, как умиление Божьей Матери.
 
 
Утопи меня снова в поношенно-нашем апреле,
Что до дна вором-временем был вероломно выхлебан:
Им парили мы, им, как любою любовью, прели,
Суть себя выдыхая всяким словесным выхлопом.
 
 
Утопи меня в мае, моём и твоём, как небо,
В океане нежности, жадной швырнуть на берег.
Ты люби меня – так, чтоб забылись тошные «недо»,
Вновь люби меня, миленький, – присно с приставкой «пере».
 
 
Утопи меня в чутком июне, чуть-чуть нервозном;
И в июлевом многозвёздье неги блаженной.
Кто свободен – тому не легче, коль баба – с возу;
Как Любви присягавший Её не приносит в жертву.
 
 
Мысли,
твоей бесстрастностью
в мюсли высушенные,
Заливаю млечностью кажущейся невиновности.
Выслушай!..
Ради вечного – просто выслушай:
Как признание первое,
как последние новости.
 
 
Выслушай – голос безумный глухого гетто,
Звонко горящий – тем, что с горя осип:
«Коли ты – Кай омертвелый, я стану – Гердой:
Верною Гердой, какая тебя воскресит».
 

Сон

 
Всё это было сном. Только сном.
Все мы бываем с Ним, когда уснём.
Его зовут Красотой, и Он – как дым:
Сгустившись, вроде бы – плоть. Рассеясь – мним.
 
 
Это – моя Красота. Сути – суть.
Чтобы увидеть Его – надо уснуть.
Образы – на вечерок. Вечны – образа.
Счастье, иди ко мне: я закрыл глаза.
 

Откуда слепая слезливость?

 
Откуда слепая слезливость?
Откуда —
 У той, что безжалостно злилась
На жалких?
Не ты ль нутряному Христу своему —
Иуда,
Коль ходишь по клятвушке, данной ему, —
В служанках?
 
 
В служанках тобою целованных уст,
Царица,
Крученых словес первородную густь
Скручинив?
Коль мыслишь о том лишь, как в ладан волос бы
Зарыться:
О, в ладан волос его – парой ладоней
Чинных…
 
 
Ты эти ладони сложи на груди
Горячей,
Но тело живое во гроб погоди —
До смерти.
Ты, главное, помни: слабее прозревших —
Зрячий,
А всполохи счастья во мгле – милей,
Чем при свете.
 
 
Ты длани согрей биеньем сердечка
Ломаным,
Чтоб линии жизни – что реченьки
В половодье.
Кто Богом целован – не зваться тому
Нецелованным;
А кто – тобою, тому не гулять
На свободе.
 
 
Кто Господом клялся – солгавши,
Себя порочит;
Кто – Господу, тот отреченьем – Его отринет.
Да здравствует радость по имени
Прочный Прочерк!
И Прошлое, в пыль облачившееся на витрине.
 

Душеизлияние свежепроснувшегося в гостях

 
По новой клетке слоняюсь запертым тигром,
Воскресшей тоскою немыми кругами ведом.
Я так привык по чужим просыпаться квартирам,
Что тело – и то мне теперь не родной дом.
 
 
В окне заточён, пьёт рассвет, со стыда розовея
И солнечным кадыком по глазам снуя,
Горючую кровь мою. Щель меж «не Ты» и «не Я»
Растущею ширью стремится к числу зверя
Миль, милый. Как линия счастья – к правде нуля:
 
 
Брожу в полумгле, завернувшись во влажную горесть
Чужой простыни, – чуть тревожа паркетную гладь.
А внутренний голос – певучий, как твой голос,
В пустой голове голым гулом горазд гулять.
Ты звал меня девочкою – не умей разлюблять;
Почти отрываясь от пола – маячу, сгорбясь.
 
 
Солёные губы упруги, что мякоть сельди;
Жевать их чревато ложью: не ты ль со мной?
Не ты. Наяву – сегодняшние соседи
Спросонья дуэтом любви шелестят за стеной.
 
 
Сквозь кротость картонную – шёпот подруги детства
С мужским в унисон – трёпом трепетным. Глохну в труп.
Вновь тропкою треб-то – кругами. Куда бы деться
От красного послевкусья
твоих
губ?..
 

Потеря

 
Выветрил, выкровил, выкрал – кто
свет из тебя твой,
Вытравив, вырвав Тебя из тебя,
как лишь Веру из тел?
Бродит по контурам смутным житья —
слепо-безумный вопль
Глаз моих, не привыкающих к темноте.
 
 
Выдохом угольно-кислым
твою обезглавив свечу,
Сумрак-то, жирный да сурьмяной, очи рябые мне выел.
Пламени семя он и сглотнул – почва грядущих чуд.
Не подневольная ль слепота – ровня параличу:
Будут ли всходы – ярые, яровые?..
 

Эскалюбовь

 
Выколдована, выкована на дольмене нам —
 Мерлином самым из ворса бессмертного мерина —
Наша Любовь. Так что – намертво я намерена
Этим клинком в камне сердца сидеть у Него;
 
 
Крепко сидеть – попробуй, мол, паразита вынь
(Мерин в миру не сивым был, но Сизифовым).
К морю свезли Несчастного в этой связи-то вы —
 С глаз я да с возу – долой, а из сердца – не вон!..
 
 
Вправду – не вон. Но гремлю над Невою – в о ями,
Пренебрегая Верой и уговорами.
Вдруг позабыл меня, встретив другую не вовремя,
Мытарь, чей путь ко мне прытью магии ткан?..
 
 
Вас Он оставит с носом: с морем и скалами.
Сам же – по зову сердечному; эх, не искали бы!..
 
 
Вырвет из камня бьющегося – Эскалибур
Только Король – отжелавших своё могикан.
 

Моллюск

 
Нужно ли нежной правде твоё ратованье
Жгуче-обсценной ценою финальных сцен?
Вспомни, я прежде царила в глухой раковине
Тем властелином, чей крошечный мир – всецел.
 
 
В крепости панциря
липкой взмокала испариною,
Словно бы солнцем охваченный Коктебель, —
Всякий раз, о настырный мой, как тебе
Только стоило пальцем
чуть тронуть спаянные
 
 
Створки дома спасительного моего.
Вспомни: с натуги трещал ты старою виселицей,
Вымолить силясь наружу меня. И вот
Как-то однажды я не смогла не высунуться.
 
 
Голою головою в кислотный свет
Кинулась-окунулась, клятвами выманена.
Вспомни: я сделалась пешкой в твоей… Москве,
Первою буквой во славном твоем имени;
 
 
Ты же, свой в доску, – изъятой доскою изгороди,
Щелью, в какие от милых миров бегут, —
Стал мне. О, вспомни желчь исступлённых исповедей,
Рвавшихся в губы твои из моих губ!..
 
 
Вспомни (каждую чёрточку нынче выпишу я),
Чёрт, на которого, думала, – не намолюсь:
Как разлюбил ты в ладони твои выползшую
Душу, бесстыже-бескожую, как моллюск.
 
 
Вспомни: а после швырнул её дланью жилистою
В бражный котёл – мол, блажи не блажи – сварю; —
 
 
Ты, наделивший бесценную правду – лживостью
Сцены, обсценно ратуя за свою.
 

Разлюбийственное

 
Всем разл ю бленным август – скученно-скучен.
Нам бы – да вскачь! – февралям отдаться трескучим
Или хотя б, из родимых вырвавшись Купчин,
Сонмом слететься в осень сусальных Сенных!..
 
 
В том, за кого бы я – хоть на костёр, хоть замуж,
Сдулась любовь в умерщвлённых хотений залежь.
Тризну по ней оттрезвонивши, знай терзаешь,
Вёсностью снов вознося до небес седьмых.
 
 
Там, под твоею обложкой, как в томе… Донцовой:
Пусто. А с виду – по-прежнему ты образцовый.
Я зеркалами раскл о нена в сто истцов, и,
Кажется, выйду верней из игры, чем на бис.
 
 
Обестебянившись, алчу – лишь не бояться
Сплетен да чужеротного интригопрядства.
Бога в судьи б тебе, проповедник влюблядства,
Тяжкого непременностью разлюбийств.
 
 
…
Всем разлюб и тым август – кисло-табачен:
Скучившись, нам – холодам бы отдаться собачьим.
Нет же, заместо – поодиночке рыбачим —
Борзо; бездну безрыбья руками меся.
 
 
Клонам своим зазеркальным вижусь ветхой,
Тешась живучими Любкой, Надькой да Веркой.
 
 
Как ты меня, коварный мой, ни коверкай,
Бог с тобой.
 
 
Время стремится к земным осям.
 

Леди Судьбе из недр озера Светлояр

 
Да, правда Ваша – я брошена. Нет, как жребий;
Славно положена (словно конец) на алтарь —
Видимо, истины. Жертвенный камень – Алтай
Выделил в виде горчайшей горы. Но о требе —
Полно. Я брошена (нет, как – курить) – и баста.
Осуждена – то ль мыкаться осиротело
То ль – целовать, до губийственности губасто,
Пленниц зеркал; обмирая во спящее тело
(Да, обрамлённое очередным обиталищем —
Кровом), – кровность обиды кроватно изрыдывать
Ежевечерним рычаньем, стихом нетающим.
В этом – и правда (неВашно-моя): изрыта ведь
Снежная гладь одеяла ногтями поеденными.
 
 
Та, в чьём горле ручей-то речей не высох
Полупрозрачно-кнемунных; о – та, чьих – ведьмами
Звали прабабок – да, брошена. Нет, как вызов.
 
 
Брошена. Да, как в воду. Почти монетою:
Тем, который вернётся,
коль с лета
Я —
В май. В прошлый май. О, жребием в май меня – киньте же!..
Да. Обещаю торженственно: в межпланетную
Полукутёжность уйти. Да, как в тень. Да, Китежем,
Чтобы навеки остаться в тебе, Светлояр.
 

Канатоходец

 
Дышит в затылок – вечер, льётся в глаза – утро;
Точно во сне вещем, помню себя – смутно.
В небе внезапно найден – худ, как его кресты,
Я стою на канате, который – времён стык,
 
 
На острие мига – выдохнуть не решаясь:
Это страшнее игр. Это выше, чем шалость.
Future – стеной пред глазами; стенно к спине – Past;
Я – зажат в наказанье за попытку упасть.
 

Голем

 
– «Буду с тобою телом, покуда оно
Солнечной кровью души под горло полно.
Если же плоть в опустевший остынет чан —
Снами к тебе научусь приходить по ночам».
 
 
…
Клюквенно-красным скрипом настырной кряквы
Внутренний голос гадает, где ты да с кем.
Я бы, наверно, любила твои клятвы —
Вычерти их ты вязью словес – на песке.
 
 
Нет же: по нежному сердцу намертво выжег —
Невыводимым орнаментом лживых букв.
…Влажная жарь ладошек, ледышность лодыжек;
Трещина ранней морщины – звездой во лбу:
 
 
Вочеловеченным Эго я – полуЧавес
Венесуэлы метражностью в «два на пять».
 
 
…Душная спальня, сгорбленной тени курчавость;
Чёрт подери!: счастливой не получаюсь
У Того,
кто взялся меня ваять!..
 
 
Скоро – отчаявшись – точно отложит в сторону
Куклу, которая ладной – не удаётся
Славным ладоням, – Творитель, от глины – смугляв;
Буркнет обиженно, дескать, и браться не стоило.
Только ведь сердце дрожит в Галатее, бьётся – Татуировано
вязью выжженных
клятв!..
 
 
Голым Гол е мом свой резко просторный терем
Жадно вдыхаю: ноздрями сосу снафф.
 
 
Коли ты
где-то да с кем-то
горишь телом —
О, для чего являешься мне
во снах?..
 

Отдобранеищидобродское

«… Я любил немногих, однако – сильно».

Иосиф Бродский.

 
Задуманный (в противовес человеконаброскам)
Спасительно-цельным, словно корабль Ноев,
Ты народился кротким Творюдобродским,
А, забродив, обернулся Наоборотским.
 
 
Бредни ль? Да, брат: добредёшь до Врат – Бесвребродским;
 
 
Из тех, какие – несильно, однако – многих.
 

Образок

 
У Него есть Она. У тебя – ананас несносный,
Что на срезе – солнце, снаружи наряжен, как сосны,
В чешую. Кислым соком нещадно чешутся дёсны;
Соком губы, словно от поцелуев, саднит и жжёт.
 
 
У тебя есть сон: ляжешь поздно, наевшись постно
На глазах у застывшей в рамке (как в проруби) – крёстной,
Что смеётся из детства – там, за стеклянной коростой,
(Мол, обрезала всё-таки косоньки, да, дружок?)
 
 
На стене – фотография. Свет ночника жёлт.
 
 
У Него есть Она. У пацанки с кривой осанкой —
Друг готовится в сан, а другого зовёшь ты (Санькой)
В месяц раз (подустав от асан и персена) – сам-то
Он заглянет не чаще Санты: за год – разок.
 
 
Ты форсируешь Сартра, фарсишь по страстям Форсайтов,
Насидевшись на саммитах сотен трясинных сайтов.
Но желудок неслабый – предательски крутит сальто
Всякий раз, если Он взлетает на горизонт.
 
 
У Него на груди – Она. У тебя – образок.
 

О пРАБЛЕмах

 
В годы, когда я не пил: ни (в слезах) – Рабле,
ни (в истеричной истоме) – советской истории…
– стоил трамвайный билетик пят о к рублей,
а любить – лично мне – ничего не стоило.
 
 
Я и любил – частоколы фонарных мачт,
росших из палуб асфальтовых окаменело;
небо любил – и пятнистый солнечный мяч,
полем футбольным которому было небо.
Город любил: он пах мне отцовским басом;
страшно любил: до того, что других – не хотел.
Всё улыбался. И нифига не боялся…
кроме как – спать: да и то, когда – в темноте.
 
 
Что же теперь? Стремятся к отметке «двадцать»
стрелки-то: все, которых не перевести.
Тем, что любимо, пришла пора – любоваться,
– то, что немило, сминая в нервной горсти.
Время пришпоривая, как слепую клячу,
сдуру, – манюсь из дворцов на огни лачуг.
Чванюсь прилюдно – частенько имею Удачу,
наедине которой в жилетку пл а чу:
ей, проститутке, эдак за час плач у .
Да, я боюсь её, даром что внешне – стоек:
раз-то за разом, зараза, едва на «ты»
с ней перейдём – ускользает, кроватный столик
мне оставляя то ли, блин, понят ы м,
то ли – тюремщиком.
 
 
Знала б, чего стоит – каждую ночь в объятиях темноты
сном забываться… Это – как в щель забиваться.
Да, на часах жизни – без капельки двадцать.
Капелька – чаша терпения переполнится.
Как же любил я всё то,
что теперь —
лишь
помнится!..
 
 
Градом родным надышавшись, пороги чужих
нынче, приюта прося, обиваю постыдно.
Чучелом замерло солнце, мячом отслужив;
с виду не скажешь, но знаю: оно остыло.
Нет мне уже таинственных кораблей
с мачтами фонарь я из асфальтовых палуб.
Только хардкор: собеседник в лице Рабле.
Слёзная хладь на щеках повзрослело-впалых.
 

Мир

 
Небо висит над тобою, как черное вымя:
Сплошь перемазан в лунном его молоке.
Да, я звала тебя миром. Теперь ты – вымер
Всем, что сияло. Пустеешь, чудный макет.
 
 
Вот, казалось бы, губы: красн ы по-кремлёвски,
Нос – горбат, словно улицы в старой Москве;
Стёклышки глаз… В них, при всём изумрудном лоске, —
Уж не живёт свет.
 
 
Правда – она тяжела, о паяц распоясанный:
Полные духом её принимают, как сан.
Не в подтвержденье ли ты закидал меня яйцами?
Солнце желтком стекает по волосам.
 

Рождество

 
Не страшно ль приходить домой
Дождём в Сочельник
И видеть дом безглазым свой,
Как пыльный череп?..
 
 
Хотеть к нему, лететь к нему
Сквозь вёрсты-вести…
А после – немо встретить тьму
Глазных отверстий.
 
 
Они глядели прежде в стынь
Уютом света;
Теперь же комнаты пусты,
А окна – слепы.
 
 
О, мёртвым редко любо знать,
Что к ним летели…
Оконная голубизна,
Теперь ты темень.
 
 
О, ливень перед Рождеством
Длинней недели!
Твои глаза, почивший дом,
Остекленели.
 
 
Понуро хлещет море-ртуть
По ним и нервам…
Коль должен кто-то утонуть —
Я буду первым.
Но я не канул, я доплыл
В канун Рожденья.
Взрезая быль больных белил
И наважденье!..
 
 
Так молния игольно ест
Бездумья дебри,
Узрев нерукотворный крест
В трёх-ветвом дереве…
 
 
Мной причащается подъезд
Во славу Деве.
 
 
И по ступеням нараспев
Лечу, как голос.
Ключом – в замок; плечом насев,
Давлю на дверь… Прихожей зев
Пригож и холост.
 
 
Я – в комнату, как в горло – ком;
Как в стужу, в гетто —
По-детски датским мотыльком —
За милым – Герда.
Я в комнату – тайком; влеком,
Как в мир – легенда.
 
 
…А дождь стоит, заполонив
Ночи пространство.
Дома бледны; глаза у них
В подтёках рабства —
 
 
Лишь мой теперь глядит во стынь
Огнями окон.
Я свет зажёг. И зрю кресты:
Антенн распахнутых кресты —
Сквозь ливня кокон.
 

Лёхе

(ночное… письмо из Москвы – в Питер)

 
Плачу – как будто не ведая, что творю;
С о лено да голосисто – до гула систол!..
Комната смяла в ком дрожащий – твою
Гордую систер.
 
 
Вообразишь? Я – скрученный кренделёк:
Темень хлебаю, едкой терзаясь коликой.
Как ты далёк!.. Ночь лежит меж тобой, Лёх,
И моей койкой —
 
 
Прошлая – тряской порельсовой. Эдак – теперь.
Знает она лишь, дышавшая креозотом, —
Сколько неск а занного у меня к тебе,
Моё золото.
 
 
Знает она лишь, чёрной дрёмы тюрбан
Мне на чело мотавшая нарочито,
Сколько, мой ангел, у старшей твоей для тебя
Перед-сном-не-прочитанного.
 
 
Я, пережив и её, и дождливый день,
Что проглотил Москвою меня – чуть после,
С ночкой второй обнимаюсь чёрт-знает-где
В эмбриональной позе
 
 
И вспоминаю город моих шести
Лет: тот, в котором тешишься нынче своими.
Вообразишь ли, как сердце сестры частит
На твоё имя…
 
 
В комнате этой не видно ни зги, ни черта:
Чахлая темень молчит на очах паранджою…
Хочет вернуться к тебе твоя «Юльчитай» —
…Не чужою.
 

(в ночь на первый день осени 2013)

Исповедь шизофреника-сказкомана

 
Тяжко болея… сама за себя – я набираю «ноль-три»;
Плавленый мозг приливает к глазам пьянственно-мутной алью.
В ухо органно – гудков дрель; а в голове – кадриль
Мыслей: «Oh Goodwin, I know, you're almighty. Are you?» [2]2
  Гудвин, я знаю, что ты всемогущ. Это правда?


[Закрыть]
 
 
Жаркие губы сжаты пока, но – разверзнуться ждут;
Кажется, череп натужно трещит, полон жидкого пламени.
Жуть ожиданья сдавила гортань – хваткая, точно жгут;
А в голове: «Goodwin, answer… Oh tell me you love me!..» [3]3
  Гудвин, ответь… О, скажи, что ты меня любишь!..


[Закрыть]
 
 
Боже, за мною насквозь следят – вытаращенных витрин
Взоры. Я в улице заперт а – чёрно-глухой, как гробница.
Боженька!.. Зная, что… что – больна, на… набрала «ноль-три»:
До страны ОЗ иначе не дозвониться.
 

Прости Господи

 
Это вот – Вера. Нет, не Христова. Краснова.
Чуть протрезвела – тут же к бокалу снова.
Хваткой подобная
ушлому бизнесмену,
Пашет – по долгу
(службы) – в ночную смену.
 
 
Вера – крепка. Ей до жути фартит – продаваться:
Ей по-спартански – никак, а по паспорту – двадцать.
Стелит-то мягко; сюжет – чем ночн е й – тем жёстче:
Вера из женщин, чьё самопреданье свежо ещё.
 
 
…Всяко ей утро – кефирно. Глаза – как фары.
Вере б о фирмах – да фермой мычит про фарма,
Ибо – не в форме, вс е нощно отработав.
Совесть сифонит симфонией трёх абортов.
 
 
Совесть свистит – только узнице не насвистеться
Там, взаперти, в одиночной камере сердца.
Совесть скрежещет, бессильно-строга, как завуч:
Вера из женщин, что богатеют з а ночь.
 

Несбыточно-страшный сон оказался вещим

 
Несбыточно-страшный сон оказался вещим:
По дому, который Домом… едва не стал,
С трудом собираю пропахшие счастьем вещи,
К уже-не-своим – но приросшие будто – местам.
 
 
Руками, твоих поцелуев впитавшими запах,
Во гроб я картонный – прошлое хороню.
Им – дрожно.
Знаю сквозь занавес слёз внезапных:
Сюда, в эти стены, придёт не ко мне Завтра —
Придя, приласкает уже-не-мою родню.
 
 
А город-избранник немым сероглазьем окон
Здесь видит меня не в последний ли раз – извне?
Солёным лицом я бурею, как пойманый окунь:
Сама-то коптимая на нутряном огне.
 
 
Храм нежности сжался в каморку. Он, словно мёртвый, —
Пустынно мне чужд. Пуповинная рвётся нить.
Ты ходишь восьмёркой, над тою глумясь восьмёркой,
Которую набок к ногам я твоим уронить
 
 
Однажды решилась. Решилась – и кинулась оземь
Всей плотью, всем духом – пред Господом…
Глупо: ты
Поставил на ноги дуру светлоголосьем.
 
 
То было давно. Вечность в злое вернулась восемь:
В то восемь, что – пополудни и как поддых.
 
 
И вечер последний устал притворяться вечным.
В глазах у тебя – люБЕЗДНость. В моих – люболь.
В картонном гробу холодеют мои вещи,
Насмерть пропахнув уже-не-моим… тобой.
 

Ангелы в словаре

 
Всевидяще-слепо, как Ванга, я пялюсь в англо —
Русский прехрусткий словарь. И не верю очам:
Мне видятся ангелы. Сонм горбоносых ангелов —
Таких непокорных, таких обкорнанных – наголо,
Таких живокрылых, – что жмурюсь, невольно рыча.
 
 
А эти, как будто на вече вечернее собраны
В столистном моём полулондоне словаря, —
Ладони не в лад потирают, молчат по-особенному.
О родственные, русо-рослые, непрорисованные —
Зачем я для вас, мои ангелы, – не своя?
 
 
Гляжу неотрывно и жадно (едва помаргиваю) —
Пульсацию нимбов, растущих из их висков.
Не книгу держу, но саму первозданную магию —
И ладанный сок, источаем хрусткой бумагою,
Стекает сияньем по всякому из листов,
 
 
По всякой странице, ангелами переполненной:
Теснясь за решёткою строк, исторгают свять.
Мой дух расцветает, неведомым духом нап о енный.
Я пленно-нетленному сонму кланяюсь подданной…
 
 
Так время, на миг замеревшее, хлынуло вспять.
 

Снег заметает, рисованно-рисовый

 
Снег заметает, рисованно-рисовый.
Поговори со мной, поговори со мной.
 
 
Темень забрызгана белостью буйственной.
Ладно, молчи. Только будь со мной, будь со мной.
 
 
Головы пепельно нам припорошило.
В почву впитается ночь, как прошлое,
(Прошлое – с красками, сказками-стансами,
С вёрстами вёсен, с пустынными станциями…) —
Снег на земелюшке – звёздным крошевом.
 
 
Разве решимся на миг расстаться мы?
В кровушку прошлое сладким всосалось винищем.
Принцам – дышать. Умирает же всякий – нищим.
Пряность разрыва горше, чем хмели-сунели:
Мы не решались – на миг; навсегда – сумели.
 
 
Две половины порванной пуповины
Кружат павану. Не мы в том, немые, повинны.
В пику червленью, бубню – только масти ради:
Чёрным крестом, губы коего посинели,
Я самоставлюсь на этом гримаскараде.
 

Погибнув – не менее глупо, чем ныне живу

 
Погибнув – не менее глупо, чем ныне живу, —
Столь же непостижимо, неопровержимо,
Я окончательно вырвусь из лап режима —
К собственному бесспорному торжеству.
 
 
Однако – представь!: даже, как говорится, – преставясь
(Телом, своё отгоревшим, – сросшись с землёй
Или над нею рассеявшись звёздной золой) —
Я всё равно с тобою навек останусь.
 
 
Только – не чудом в перьях к тебе ворочусь;
Нет – не крылатым иссказочным бодигардом,
Дюжим маньячно маячить с мечом вульгарным —
Подле; не Тенью, липучей, как чупа-чупс,
 
 
Гибелью тела обсосанный. Нет!.. В тебе —
Просто воскресну. Признаешь меня, взволнован,
В голосе внутреннем – струнном, престранно-новом! —
Звонно-подобном отпущенной тетиве.
 
 
Им поведу я тебя. Поведу, как паству,
Зиждясь в груди драгоценной – подспорьем – тем,
Что подскажет бредущему в темноте,
Мол, не сворачивай; дескать, налево – опасно.
 
 
Буду я в пальцах твоих – утроенной силой,
Силой удесятерённою – в почве плеч:
Бей одиозно-диезную, чёрную полосу, мой красивый, —
Ей, поперечно-п е речной, прочно перечь!..
 
 
Жизнь – монохромно-махровое поле клавиш,
Пыльный рояль. Я, свою переросшая роль,
Греть изнутри тебя стану. Тешься игрой!..
Сев к инструменту, родимый, глазки прикрой:
Так ты меня – увидишь, едва заиграешь…
 
 
Словно по высшему, вешнему волшебству —
Так пред тобою предстану, не лживо, но – живо, —
Если погибну – внезапно, неопровержимо,
Глупо… – не менее глупо, чем ныне – живу.