Текст книги "Пути и маски (СИ)"

Автор книги: Юлия Пушкарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Это неплохо, – удовлетворённо отметила Индрис. – Их никак не меньше шести-семи тысяч – вам так не кажется, мальчики?…

Скоро от сотен движущихся фигурок снег на горизонте почернел. «Вторым», магическим, зрением Нитлот видел их будто вблизи – и чувствовал, что на простую магию тратится ненормально много сил. Впереди гордым шагом выступали кони рыцарей; отполированные щиты блестели на солнце. Копья торчали, будто небольшой лес, а к земле клонились тяжёлые мечи в ножнах – у рыцарей весьма богатых, украшенных камнями и вышивкой по коже. За конницей (надо сказать, немногочисленной) угрюмо брела пехота – разномастно вооружённая и в общем неказистая; но рядам её не было видно конца. Круглые стальные щиты гремели прозаично, совсем как тазы для стирки… Нитлот ухмыльнулся в рукав балахона, злясь на себя за нелепое сравнение.

Новые и новые колонны выбирались из-за холмов, проходя мимо далёкого замка. Ещё не показался обоз с припасами, а Нитлот уже узнал жёлтые знамёна с вышитой лаской.

Феорн всё-таки шёл поддержать Дорелию.

ГЛАВА XIII

Дорелия, Энтор

Вилтор приходил в себя долго. Он никогда раньше не болел и поэтому не мог себе представить, что выздоровление – такой нудный и неприятный процесс.

Как сквозь толстое одеяло, до него сначала доносились глухие, странно искажённые голоса родных, потом – свет, сменявшийся тенью. Тень он любил больше: свет был раздражающе-жёлтым и резал глаза. В какие-то мгновения Вилтор понимал, что с ним разговаривают, протирают ему лоб, держат за руку, но скоро реальность отступала, сметённая волнами причудливого бреда.

От запаха хлеба, среди которого Вилтор вырос, ему почему-то мерещились бескрайние, золотистые пшеничные поля. И орда альсунгских всадников, явившихся словно из ниоткуда, эти поля непременно поджигала, а Вилтор никак не мог им помешать. Осознание этого мучило его, и тогда он кричал.

В другие минуты ему казалось, что опасность угрожает матери или малышке Доре. Морское чудище королевы Хелт, разговоры о котором до сих пор не смолкли, ползло склизким брюхом прямо по их переулку – всё ближе и ближе, уже почти у крыльца… Что-то внутри Вилтора раскалывалось от ужаса, и он метался, уверенный, что никто не спасёт их. Отец почему-то уменьшился и стал похожим на набивные игрушки Доры – маленький, пухлый и беспомощный; сам Вилтор совсем не хотел таким быть. А лорд Заэру был где-то далеко, в лучезарной выси, на троне куда пышнее, чем у короля. И Ривэн – дружище Ривэн, вернувшийся наконец из своих странствий, – со ступенек этого трона бросал Вилтору сдобные плюшки – чтобы он соорудил из них лестницу и поднялся.

Это казалось нормальным, вполне естественным. Вилтор долго не чувствовал грани между явью и сном, будто непрерывно пьяный, но не сильно, а чуть-чуть. В редкие вспышки просветления он клялся себе, что не притронется больше к кружке.

Однажды на Вилтора повеяло лавандой, и он вспомнил, что так пахло от леди Синны – в ту пору ещё полудевушки-полуподростка, – когда они впервые встретились в замке лорда. Именно после той встречи Вилтор начал стесняться своей полноты (раньше он как-то не думал о ней), а ещё – выискивать рыжих среди трактирных девчонок Энтора… Но тут не было больше ничего – только лёгкий запах да долгое, почему-то грустное молчание. Лаванда быстро сменялась полчищами одноглазых чёрных «недокрыс» – нелюбимых гостей Вилтора. Они кишели в его постели, топотали по коже когтистыми лапками, возились сальной шерстью под мышками и на животе… И Вилтор с трудом улавливал момент, когда недокрысы превращались всё в тех же альсунгских воинов.

Однако более безрадостного выздоровления, наверное, ни у кого не бывало. Ещё не вернувшись из забытья, Вилтор откуда-то знал, что случилось в доме, – и тоска крысиными зубами грызла его большое сердце.

Вместо хлеба вот уже несколько дней пахло холодом и мелкими, белыми погребальными цветами; Вилтор забыл, как они называются. А ещё он слышал, как стукнуло в родительской спальне что-то большое и тяжёлое, со скорбным почтением водворяемое на полку.

Урна.

– Дора?… – прошептал он, едва сумев разлепить губы. И, когда госпожа эи Мейго кивнула, рыдая вперемешку от счастья и горя, попросил: – Отведи меня к лорду Заэру. Я хочу записаться в войско.

* * *

– Вы что-то особенно грустны сегодня, Дагал.

От непривычного обращения по имени лорд Заэру нахмурился. Этикетная банальность фразы отлично сочеталась с голосом, которым её произнесли, – визгливым, неприятным голосом королевы Элинор. Придворные льстецы не первый год твердили, что её величество прекрасно поёт, хотя на самом деле эти трели напоминали тявканье злой собачонки.

– Не без причин, Ваше величество.

Обычно она не позволяла себе звать его «Дагалом». Уловив холод в голосе лорда, королева недовольно поджала тонкие, в ниточку, губы.

– Нельзя же вечно ходить, будто в трауре. Мрачные времена кончаются, разве нет?

«Кончаются?… Они только начались».

Но лорд как никто знал, что с этой маленькой вздорной женщиной лучше не спорить. Поэтому молча поклонился.

Он замер, точно костлявый длинный часовой, у кресла королевы в её личной гостиной. Сухие пальцы лорда с полчаса сжимали хрустальную ножку бокала, но он не мог заставить себя сделать глоток – даром что вино было, как он любил, подогрето и приправлено гвоздикой. Вино не лезло ему в горло по крайней мере с тех пор, как в Энтор пришла Чёрная Немочь. А может, и с тех пор, как его леди-дочь оказалась законченной авантюристкой…

Поморщившись, лорд Заэру поставил бокал на круглый столик. Королева Элинор со щелчком сложила веер (несмотря на пылающий камин, в гостиной зуб на зуб не попадал от холода – но мода на вееры, прочно обосновавшаяся среди энторских дам, была сильнее здравого смысла). Её верхняя губка приподнялась, обнажив по-крысиному острые зубы.

– Признайтесь, Вам так претит общество глупых женщин? – с усмешкой спросила она, и близко посаженные серые глаза шмыгнули со столика на напольную вазу, а оттуда – на ти'аргскую музыкальную шкатулку, нудно твердившую лёгкий мотив. – Или снова что-то стряслось?…

«Проверяет», – понял лорд Заэру.

– Ваше величество, как Вы могли подумать…

– Лорд – государственный человек, моя королева, – прогудела леди Чиаль эи Довис – старшая фрейлина, в одиночку занимавшая половину софы. Башня из волос у неё на голове была выкрашена в рыжий – вульгарно-морковный, такой далёкий от благородной меди Синны или ушедшей Арити… Но всё равно каждый раз при виде этого цвета лорд Заэру чувствовал, как тоскливо сжимается сердце. – Конечно, ему недосуг сидеть с нами.

– Или он просто не умеет отдыхать, – предположила другая фрейлина, леди Гельда, на секунду оторвавшись от вышивания. Из-под её иглы готовился выйти, наверное, сто пятый золотой лев: дамам при дворе нравилось подчёркивать любовь к родине.

– Сейчас такие времена, что отдыхать не приходится, миледи, – кашлянув, вежливо ответил лорд Заэру. В мысленных подсчётах он почти дошёл до того момента, когда побег из гостиной уже не будет неприличием. Это дарило надежду.

Беседы с королевой были частью негласного, но обязательного церемониала, и как минимум пару раз в месяц лорд являлся к ней, чтобы засвидетельствовать своё почтение. Зимой беседы проходили в этой тесной, обитой шёлком гостиной, а летом – в дворцовом саду или, если его величество Абиальд выезжал из города, в какой-нибудь помпезной беседке у пруда. Королева Элинор называла эту скучную болтовню «маленькими посиделками» или «вечерами для своих». Лорд не знал точно, откуда она скопировала такой обычай – из Ти'арга или Кезорре, – зато знал, что для этого ей не хватает ни манер, ни ума. Раньше его утешало то, что в гостиную иногда допускался Линтьель: среди менестрелей при дворе он считался безусловно лучшим, а значит, шансов скрыться от внимания королевы у него не было…

Хотя Линтьель теперь однозначно перестал быть утешением – теперь, когда лорд получил новости из Хаэдрана и узнал, что натворил менестрель. Лорда Заэру предавали не раз и даже не дюжину, поэтому он не думал, что от чьей-нибудь подлости ему может быть больно…

Оказалось, может, и ещё как.

В разговорах с королевой, впрочем, были и преимущества – в основном тактического характера. Именно тут лорд обычно вызнавал её планы и проекты новых интриг, а также следил за её небезопасным для короля окружением. Однако всё это было важно в мирное время – не сейчас. Сейчас лорд Заэру был нужен совсем не здесь и оттого томился – как всегда, когда не мог выполнить свой долг.

– Но ведь Чёрная Немочь отступает, не так ли? Мне докладывали о случаях выздоровления, – подавляя зевок, сказала королева Элинор. – А что до Альсунга…

– О, эта невыносимая выскочка Хелт!.. – сморщила нос самая молодая из фрейлин – так, будто речь шла о служанке или цветочнице. Лорд не помнил, как её зовут. Кажется, дочь угрюмого лорда аи Илтиса – и даже похожа на папашу. – Говорят, она уже весь Ти'арг перестроила на свой варварский манер. Скоро мир позабудет об Академиях, а вместо них будут оружейни и провонявшие рыбой лодки…

«Точно в оружейнях и лодках есть что-то позорное», – устало подумал лорд Заэру.

– Всё не совсем так, миледи. Мои осведомители заметили, что Хелт очень бережно отнеслась к Академиям и угодьям лордов. Сейчас она отстраивает столицу и Хаэдран.

«И собирает войска на южных границах, чтобы выступить на нас».

– Значит, она умнее, чем мы думали, – с нарочито скучающим видом произнесла королева; лорд знал, что это для неё не новость. – Но его величество заручился поддержкой Минши и Феорна. Боги помогут нашим воинам – в Обетованном нет лучше дорелийской армии.

Королева говорила заученными фразами, а её тусклые глаза с прищуром наблюдали за лордом. Ей всегда было известно куда больше, чем судя по первому впечатлению, а простодушный и мечтательный король не мог, да и не хотел ничего скрывать.

Несколько последних дней лорда больше всего интересовал вопрос, доложили ли Элинор о его письме к Отражениям. И это до сих пор не удалось выяснить.

– Разумеется, Ваше величество. Будем надеяться на то, что атаки не последуют в разгар холодов.

«Хотя надежды нет никакой».

– Боги уже спасли нас от Немочи, – вздохнула леди Чиаль и благочестиво дотронулась до каплеобразного амулета Льер на необъятной груди. – Чёрных тварей в городе всё меньше, и колокола звонят по умершим не круглыми сутками. Если это была тёмная магия, она теряет силу.

«Я чувствую: с магией что-то не то, – снова прозвучал у лорда в голове бархатный, лживо-озабоченный голос Линтьеля. – Не знаю, как объяснить, милорд… Связи рушатся, последовательности перемешиваются. Это может повлечь большие беды».

«Хаос» – так говорил менестрель. Нарушение. Болезнь.

Лорд должен был предвидеть, догадаться, понять. И чёрных тварей, и всё остальное – уже давно.

Король до сих пор не подозревал, что он малодушно попросил помощи у Отражений. Лорд не собирался рассказывать ему раньше, чем получит внятный ответ – если, конечно, вообще его получит… Волшебники, в конце концов, не обязаны вмешиваться.

Феорнское войско, надо думать, уже на подходе. Но этого мало, до проклятия мало против Альсунга. Феорн слаб, а миншийцам доверять трудно. Лорд отлично помнил лукавство дипломатов, запелёнутых в коконы шелков…

Лорд не мог спать по ночам больше пары часов. И бессонница усилилась после похорон маленькой Доры эи Мейго, дочери пекаря. Он видел, как огонь пожрал худенькое белое тельце, окоченевшее от болезни, видел судорожные слёзы господина Мейго, которых тот никогда не стеснялся. Даже Вилтора, брата Доры, её медведя-защитника, не было там – а он видел.

Похорон в последнее время было столько, что в памяти лорда они сбились в один мрачный узор. Воспоминания о проводах близких людей – Ринальда или Арити, – и те померкли перед таким напором.

– Ну что ж, Дагал, не буду больше Вас мучить, – сложив губы в фальшивую улыбку, сказала вдруг королева. Фрейлины – от своих вееров, пяльцев и вязаных кошелей – тоже понимающе осклабились. Лорду Заэру стало неуютно: он не привык находиться среди людей, которые знают больше, чем им положено.

– Ваше величество?… Я не совсем понимаю…

– У меня есть важное для вас известие, – промурлыкала королева и раздражённым кивком велела леди Чиаль выключить шкатулку. Та, громоздко двинувшись всем телом, повернула ключ; вертящийся деревянный дракончик замер. – Один из учителей Ингена сегодня утром получил её… Вечно забываю, как его зовут. Тот, что родом из Кезорре.

«Из Кезорре?… И мне не доложили?» – лорд почувствовал внезапную, позорную старческую слабость. Должно быть, пришёл ответ от Совета Правителей, и люди королевы перехватили его раньше…

Костлявые колени лорда ослабли, а затылок заныл с удвоенной силой. Если Правители Вианты решили поддержать Хелт, то Дорелия обречена на падение. И пары месяцев не пройдёт, прежде чем на улицах Энтора будут гарцевать альсунгцы… Ведь у Кезорре, пожалуй, главные силы в этой войне – теперь, когда повержен Ти'арг.

А может, на родине объявился Линтьель?… Но нет, предателя видели только в Хаэдране, а потом в Академии. Так, значит…

– Знаю этот Ваш взгляд, Дагал. Составляете список возможностей? – продолжала издеваться Элинор. Лорду давно было ясно, от кого принц Инген унаследовал страсть к отрыванию мушиных крылышек и удушению котят… Со стороны могло показаться, что лорд суховато относится к королю – лишь как к функции, которой обязан служить. Однако на самом деле медлительный златовласый Абиальд вызывал у него куда больше теплоты, чем лицемерно-чувствительная королева. – Пообещайте сначала, что не будете пророчить гибель Дорелии и конец Обетованного. И что перестанете приходить ко мне с таким сумрачным лицом.

– Смотря что Вы сообщите, моя королева, – осторожно ответил он. Элинор, хмыкнув, щёлкнула пальцами, и кто-то из фрейлин услужливо подал ей свиток в щегольском багровом футляре. Лорд сразу узнал его: именно так Правители обычно оформляли свои письма – ох уж это кезоррианское пристрастие к яркой красоте… Теперь, после Линтьеля, оно вызывало у него отторжение.

Сохраняя снаружи ледяное спокойствие, лорд развернул свиток. По старой привычке, первый взгляд бросил на печать и подпись в конце. Гербовая печать Вианты, а вторая, поменьше – небогатого рода Алья. Красивой и чёткой кезоррианской скорописью – «Ринцо, эр Алья». Ринцо… Лорд нахмурился: это имя ему ничего не говорило. Зато под ним…

Этот день стал днём злобного торжества для королевы Элинор: она в первый и последний раз увидела, как у лорда задрожали руки.

– Синна, – выдохнул он, ссутулившись, точно на острые плечи лёг сразу весь груз его старости. – Синна нашлась.

ГЛАВА XIV

Минши, остров Рюй

Кто-то звал Альена по имени – приглушённо, как бы издалека. Он проснулся на жаркой, пропитанной потом простыни. Открыл глаза и рывком сел.

Голос был женский и смутно знакомый. Где он слышал его?… Слишком молодой для матери, тихий для Алисии, простоватый для Ниамор… Точно птичья трель в садах Люв-Эйха, в час, когда море начинает волноваться сильнее, – печальная и незамысловатая.

– Перья, – выдохнул Альен, вдруг осознав. – Перья из моих снов.

О несуществующие боги – он уже сам с собой разговаривает. И, главное, не сразу это замечает. Плохой знак.

Но сегодня перья были почему-то волосами – светло-русыми, почти пепельными, и лёгкими как пух. Птичьи когти в его сне мешались с прохладными девичьими пальцами, облик незнакомки дробился, туманился, он мучительно пытался и никак не мог его уловить.

Альен вообще-то привык не доверять снам, но Хаос переучил его. Подарил привычку каждую мелочь считать предупреждением – крайне глупую и вредную привычку, как сам он считал.

Он встал с низкой кушетки и прошёлся по комнате, уже привычно утопая ногами в ковре. За миндалевидным окном в полстены вовсю сверкал пышущий жаром день: вчера Альен поздно лёг и безумно устал, наколдовывая для Люв-Эйха иллюзорных морских коньков, а потом заставляя невидимых львов издавать сиплое рычание.

Если сначала затеи толстяка вызывали у него глухое раздражение вплоть до злости, то сейчас он обращал на них внимания не больше, чем на ночную мошкару. Ривэн и Бадвагур недоумевали, как он может так унижаться (хоть они и редко виделись: Люв-Эйх сделал его кем-то вроде комнатной зверушки – самой причудливой в коллекции – и почти не отпускал от себя); если бы Альен не был уверен, что всё это не зря, он бы и сам недоумевал. Он стойко сносил их укоризненные взгляды, когда они случайно пересекались на прогулках Люв-Эйха (который, впрочем, редко передвигался пешком) или на общих трапезах. Позволял себе только показывать знаками, что пока не до того.

Альен подошёл к тазу с водой, ополоснул лицо и шею – стало полегче. Вечная жара угнетала его, но ещё больше угнетало томное однообразие дней. Он бы с радостью побродил по острову Рюй и посмотрел бы на Минши в целом, однако был заперт здесь, точно в темнице. Глупейшая ситуация.

В комнате не было ничего лишнего; дом вообще отличался простыми интерьерами, что Альену скорее нравилось. Кушетка, две ширмы, плетёная циновка поверх ковра – для медитаций-молитв Прародителю. Пустая курильница для благовоний. Прелый запах растений из сада и казённой чистоты – рабы бросались убираться здесь, как только он выходил. Они вообще как-то подозрительно к нему привязались.

Альен провёл пальцами по зеркальцу на поясе – так и не сумев расстаться, он спрятал его в складках здешнего одеяния. Холодное и спокойное, будто ему ничего не грозит. Будто он не ходит каждый день по лезвию кривого миншийского кинжала…

Войти к Люв-Эйху в доверие и выяснить, где можно достать корабль. А ещё – очень желательно – узнать, кого Наместник поддерживает в войне. Здесь совршенно ничего не говорило ни о каких битвах: тучное, тихое, густо-зелёное место, полное цветов и сластей. Люв-Эйх ни словом не обмолвился с ним об этом. Но он, как Наместник Рюя, один из виднейших вельмож королевства, наверняка не сможет остаться в стороне. Приказы короля в Минши святы.

Или – «святы» так же, как и везде?…

– Альсунг или Дорелия? – пробормотал Альен и уселся на циновку, скрестив ноги. Он смирился с привычкой думать вслух – в конце концов, иногда это даже удобно. – Академия наверняка пала. Должна была пасть.

Что Хелт, интересно, сделала с Академией? Прошлась по ней каким-нибудь чудищем, как по Хаэдрану? Ведь что может быть страшнее обиженной женщины…

Что она чувствовала, пока убивала его?

С тяжёлым, уютным гудением в комнату залетела мохнатая пчела. Альен вздрогнул. Ничего нет приятного или полезного в том, чтобы выращивать в себе такие мысли. Может, потому и кричала девушка-птица из сна?…

Если Минши поддержит Дорелию, у него – у них троих – есть шанс выжить. Если нет…

Альен впервые задумался о том, что будет, когда он умрёт. Отпустит Хаос его просто так? Отдаст и тело, и душу? С трудом верится.

Видимо, хоть за что-то ему однозначно воздастся – за глумление над трупами. Считать бы это ещё в действительности самым серьёзным своим грехом.

Он сидел перед окном, залитый солнечным жаром, выпрямив спину и чувствуя, что осталось ещё несколько минут тишины до нового безумного дня. Только жемчужных чёток не хватает, – хмыкнул он мысленно. А так – миншиец миншийцем… Скоро проснётся и потребует еды Люв-Эйх – обжорство для него было ежедневным ритуалом, а не просто средством набить брюхо. К еде он относился трепетно, как Отражения к зеркалам. Он вообще был неглуп и иногда (правда, удручающе редко) вызывал у Альена проблески уважения.

Но время ещё есть. Этот день должен принадлежать ему.

Ночь, прошитая бредовыми снами, как ни странно, позволила Альену успокоиться и составить наконец план действий. Не сидеть же ему, в самом деле, здесь год, подобно разъевшейся улитке… К тому же одни несуществующие боги знают, к чему за год приведёт эта война. Хелт не успокоится, пока не притащит из-за океана своих господ – даже если для этого придётся разнести Обетованное по кусочкам.

Не оборачиваясь, Альен щёлкнул пальцами, и в руку к нему от противоположной стены приземлилась маска – красно-золотая, с длинным клювом и узкими прорезями для глаз. Подарок Люв-Эйха за особенно удачный фокус. Не торопясь, он натянул её на себя, вздохнул и легко поднялся.

Выяснилось (ожидаемо, впрочем), что шут из него так себе. Посмотрим, каким будет актёр.

* * *

В пристройке для рабынь было ещё душнее, чем в самом доме. Окружённая цветущими кустами и облицованная весёлой жёлтой плиткой, она казалась довольно приветливой – но Альен почему-то не удивился, когда внутри его встретило нечто вроде мрачного сарая. Ряды циновок тянулись вдоль длинных стен, а между ними некуда было ступить из-за ворохов засаленных подушек. Резко пахло потом вперемешку с ароматическими маслами. Маленькая, вертлявая мартышка в костюмчике – одна из любимиц Люв-Эйха – сосредоточенно догрызала банан, устроившись на балке под потолком. Увидев Альена, она лишь склонила голову набок и на секунду прервала завтрак.

Обезьяна, однако, заметила его единственной: как и ожидал Альен, в пристройке было почти пусто. Рабыням всегда хватало работы на кухне, в доме и саду, причём они были вполне довольны своим положением: жить при Наместнике считалось здесь немалой удачей.

И просто огромной – попасть в сам дом на женскую половину, впечатлив хозяина чернотой глаз или нежным голосом. Такой чести, кажется, удостаивались немногие: маски, сладости и диковинные звери, насколько Альен мог судить, интересовали Люв-Эйха сильнее женщин.

Несколько из них всё-таки остались в пристройке – зевали, торопливо перебирали чётки с заученными словами, чистили ногти, расчёсывались… Но человек в птичьей маске вошёл крадучись, и никто не посмотрел в его сторону.

Никто не разговаривал. Альен заметил, что рабы в Минши вообще молчаливы, даже между собой… Немудрено: такая жизнь не располагает к разговорам. У Горо среди камней Кинбралана есть хотя бы охота и винный погреб, а тут сойти с ума ещё проще, – подумалось Альену, пока он медленно отходил в угол, стараясь ступать как можно бесшумнее.

Он видел голые смуглые ноги, чьи-то пухлые лодыжки и костлявые локти, чьи-то губы, подкрашенные гранатовым соком, – и всё это не вызывало в нём ничего, кроме жалости с примесью омерзения. Всё равно что заглянуть в какой-нибудь энторский бордель.

О да, они ведь не родились леди… У них не болели глаза от тысячи книг, прочтённых ночами, и они не толкли кости для зелий, и с Хаосом не якшались. Магия не мучила их, и сны о драконах тоже, и они не обкусывали ногти, думая о бессмысленности каждого своего вдоха.

Просто женщины, которые работают всю жизнь и радуются ей, пока их красота ещё не отцвела. Ничего ужасного и порочного не было в них – по крайней мере, куда меньше, чем в Хелт или придворных интриганках из Ти'арга. Да что уж там – пожалуй, меньше, чем в Море.

Но Альен, осматриваясь, почему-то не мог забыть о девушке-птице из своих снов. О девушке с холодными пальцами, чьё лицо он не рассмотрел.

Вскоре он нащупал взглядом (прорези маски сильно сужали обзор) ту, что искал. Он заметил её в первый же день – единственную старую женщину в доме. Альен знал, что рабы в Минши не живут долго, а ни на что не годные старики обычно угасают в одиночку, желательно – где-нибудь подальше от господских домов. А эта сухонькая, сутулая старушонка почему-то жила при Люв-Эйхе. Иногда помогала на кухне да смахивала пыль со статуэток в коллекции, но чаще просто сидела в углу, обхватив тощие колени.

Нечто особенное было в её глазах – застывшая, цепкая внимательность. Мысль. В глазах других рабынь Альен мысли не видел.

Он и предположить не мог, сколько ей лет. Судя по сетке морщин на маленьком личике – очень много, но волосы густые, как у девицы, и не до конца поседевшие. Иногда старушонка громко шмыгала острым носом – видимо, так она посмеивалась. Альену и раньше временами мерещилось что-то жуткое в пожилых женщинах: они будто стояли одной ногой за порогом, из-за которого не возвращаются. Взять хоть полусумасшедшую Кетлабат из Долины… Они знали, пожалуй, больше, чем бессмертные тауриллиан – только не умели сказать.

Люв-Эйх мало кого из рабов знал по именам, но молодой Ван-Дир-Го с добродушным уважением звал старушку Сен-Ти. Появление трёх чужеземцев в доме, казалось, изумило её меньше всех. И всё же Альену становилось не по себе, когда он чувствовал на себе её взгляд.

Циновка старухи была крайней. Она съёжилась на ней в бесформенный комок, придвинувшись поближе к узкой щели-окну, в которую алчно лезли цветущие ветви из сада. И с присвистом, слышным даже от входа, вдыхала медвяный запах.

Альен – прямо как был, в маске – вдруг понял, что ему не хватает воздуха, причём дело не в погоде и тесноте. Кожу стало покалывать, а голову смутно повело; он не понял, как устоял на ногах. Мартышка доела банан и, взвизгнув, швырнула в него кожурой – неизвестно, что возбудило её недовольство, – а потом спрыгнула с балки на пол и понеслась к старухе, скребя лапками по подушкам. Теперь Альена, разумеется, заметили даже в тени. Послышались ахи и охи; рабыни кутались в покрывала, падали ниц, закрывали ладонями глаза – точно злого духа увидели.

Сен-Ти без улыбки потрепала по загривку мартышку, нырнула морщинистой ручкой в какую-то корзинку и достала оттуда виноградную кисть. Настроение обезьяны немедленно улучшилось: как и Люв-Эйх, еде она всегда была рада. Альен двинулся к старушке, уже не прячась и осторожно обходя циновки.

Девушки сбились в кучу и возбуждённо перешёптывались: если его и узнали в этой дурацкой маске, то далеко не все. Значит, затея хоть наполовину удалась; Альен мог применить маскирующие чары, но теперь был рад, что решил этого не делать.

Ибо слишком хорошо понимал, что почувствовал, когда чуть не упал в обморок. Что свернулось таким же уютным, безобидным калачиком на дне старых глаз рабыни.

Магия. Очень сильная, хорошо подкованная – и надёжно спрятанная магия. Надёжно, но не для Повелителя Хаоса.

– Я напугал тебя, прости. Мы можем поговорить?

Сен-Ти безотрывно смотрела на него, будто красно-золотая поверхность маски не была для неё преградой. Она совсем не боялась, и взгляд тёмных глаз был не по-старушечьи ясен. А вот запах был ожидаемым – ещё за несколько шагов от циновки Альен поморщился, ощутив тёплую затхлость. Точно вошёл в старый, давно заброшенный отдел библиотеки, где годами копилась плесень.

– Сен-Ти? Так ведь тебя зовут?

– Сен-Ти-Йи, – надтреснуто прошептала старушка и опять погладила обезьяну. Альен отметил, что она не пытается вскочить и тем более кланяться: может, приняла его игру, а может – действительно не узнала. Старики забывчивы, даже если они волшебники.

– Йи – значит «почтенная»? – спросил Альен и, пододвинув к себе подушку, осторожно присел напротив. Пристройка пустела: девушки и женщины постарше спешили собраться и упорхнуть, бурно сплетничая вполголоса. Альен расслышал обрывки их фраз и сделал спокойный вывод о неизменности женской природы. Что на материке, что на островах Минши они лепечут об одном и том же.

Возможно, так обстоит дело и в западных землях за морем. Если есть тауриллиан-женщины, то какие они, интересно?…

– Йи – значит «мать», – исправила старушка и убрала за ухо посеребренную прядь. Вблизи она казалась ещё меньше – точно сморщенная тряпичная кукла. Довольно уродливая, пожалуй. Может, среди своих рабов Люв-Эйх хочет видеть такое же разнообразие, как среди вещей?… С него станется – благо золото и досуг часто развивают у людей нездоровое воображение. – Только слово другое. «Мать».

– Так называют всех матерей? – Альен твёрдо решил не выдавать своих намерений. Усилием воли он прикрыл мысли плотной пеленой – так, чтобы до рабыни не донеслось ничего лишнего. Смешно, конечно, рассчитывать встретить в этом полухлеву телепата уровня Нитлота, но когда в Обетованном хозяйничает Хаос… – Я прибыл издалека, но изучал священное наречие. И ни разу не слышал такого обращения.

– Так зовут тех, чьи дети ушли к Прародителю, – спокойно сказала старушка. Обезьяна не больно куснула её за коричневый палец, и морщины на щеках разбежались от улыбки. – У недостойной был сын, и он умер.

– Мне очень жаль.

– А мне нет. Так должно было случиться.

Логичнее было бы ждать слёз и ударов себя в грудь, чем такого странного равнодушия. Альен будто ненадолго попал домой, пред очи покойной матери…

– Ты не рассказала, что случилось дальше, мама!

– Спи, завтра у нас много дел.

– Но рыцарь победил тролля?

– Конечно. Рыцари всегда побеждают.

А в глазах – скука, вечная, смертельная скука, холодная, как утренний туман… Она не здесь, эта женщина, и руки у неё ледяные, и во взгляде читается: оставь меня в покое, жалкий комок плоти. Оставьте меня все в покое, освободите наконец от всей этой мерзости, с какой стати я должна любить вас, с какой стати должна каждый раз умирать от боли, чтобы снова и снова кормить и рассказывать сказки?…

Тогда она, кажется, носила Дарета и в своём бархатном платье казалась большой, красивой и строгой, как синяя гора.

– А я буду рыцарем?

– Ты будешь лордом, как отец. А рыцарем станет Горо.

– А если он не захочет?

– Что значит «не захочет»?… Спи, не выдумывай.

Альен вздрогнул и вернулся в действительность. Проклятая память. Когда-то он гордился способностью запоминать всякие мелочи – когда она ещё не иссушила его изнутри.

– Почему должно? Он был болен?

Старушка изучающе прищурилась и впервые ответила не сразу.

– Нет. Он заслужил наказание.

– За что?

– Он помогал злым людям. Очень злым.

– Каким? Из Минши или с материка?

Сен-Ти-Йи склонила набок крошечную головку – жест был совершенно птичий – и, неопределённо улыбаясь, в унисон с мартышкой отщипнула от кисти виноградину.

– Недостойная не знает, кто почтил её разговором. Почему недостойная должна рассказывать о том, что давно прошло?

– Тебе так важно, кто я?

– Господину тоже важно, раз он не снимает маску.

А ведь умна, не на шутку умна эта старушонка… Альен с трудом сдержал улыбку: угадал.

– Я не сниму её. А имя моё тебе ничего не скажет.

– Господин прав, что не снимает, – старушка мотнула головой в сторону последней молодой рабыни – та возилась, вплетая камешки в волосы, – и неодобрительно пожевала губами. – Здесь у стен есть уши, а у окон – глаза. Если кто-нибудь в маске, никто не посмеет сказать: «Он был там-то и делал то-то, хотя ему нельзя там бывать». Ибо видна только маска.

– Верно, – кивнул Альен. – Значит, я не ошибся, когда подошёл к тебе?

– Недостойная не понимает господина. Клюв маски искажает его слова.

Вот ведь лукавое создание… Альен теперь уже не сомневался, что она знает больше, чем говорит. Жаль, что золото боуги и альсунгские кристаллы утонули – подкупить нечем…