355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Юлия Алева » Лёд и порох (СИ) » Текст книги (страница 9)
Лёд и порох (СИ)
  • Текст добавлен: 9 июля 2017, 22:00

Текст книги "Лёд и порох (СИ)"


Автор книги: Юлия Алева



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

* * *

Нам всем повезло, что рентгеноаппарат действовал в России уже год. Радиация, конечно, адская (Люська еще вовремя вспомнила про защиту, и мы с прислугой в ночи судорожно шили из брезента и свинцовых плашек неподъемные защитные фартуки), но ненадолго можно потерпеть, зато нас ждали разные открытия – хорошие и не очень. Череп нашего героя практически не пострадал, насчет носа у Люськи появился сдержанный оптимизм.

– Ничего, новый будет лучше прежнего. – Смеется сестра. – Видела я вашу фотку. Нет, немец твой, конечно, красавчик, но и в этом дядьке что-то есть.

А вот с ребрами получилось не очень – они срослись безумной паутиной.

– Легче новые вставить, чем эти собрать. – ворчала она, выбирая на рынке молоточки, кусачки и другие инструменты. Мужики, торгующие скобяными изделиями, очень удивлялись нездоровому интересу модных барышень, но старались подыскать все, что сестра требовала.

С помощью старых госпитальных связей удалось раздобыть много нужного и не очень оборудования, каждый новый экземпляр которого вызывал у Люси археологический интерес. Сложнее всего оказалось добыть титановые стержни – пришлось просить горных инженеров, плакать перед Оленищевым, всячески обходя причину нездорового увлечения. Наконец выяснилось, что мужчины охотнее всего верят во всякую ересь, и история про титановые булавки для шляпок ушла в народ.

– Димка говорит, ты в госпитале работала? – спросила раз Люся, не отрываясь от планшета. Наша мама запаслась не только семейными фотографиями и собранием сочинений неродившихся еще мастеров детективной прозы, но и догадалась закачать Люськину библиотеку. Бумажных книг было немного. Теперь мы молились на этот кусок металла и пластика, а Люська бодро конспектировала некоторые книжки.

– Так я только притворялась. Пока его искала. – да я боюсь до ужаса.

– Но все же получилось? И парня мне нашла, и научилась хоть чему-то толковому. Будешь ассистировать.

И тут же, на обертке от шоколадки начала набрасывать план операции. Как будто из-под маски безучастности вылезла моя прежняя сестра – увлеченная, страстная, безумно целеустремленная.

* * *

Провожали родственников мы вдвоем, держась за руки. Мужчины были в огорченном недоумении, а мама рада, потому что желание провести время наедине с сестрой посещало Люсю впервые.

Поезд уносил наших близких, давая нам где-то три-пять недель форы. По словам Федора, именно столько времени понадобится чтобы вступить в права наследования и определиться с основными планами. У него случилась длительная командировка в провинцию, и он согласился помочь.

Среди недели я трусливо подлила Феде снотворного в вино за ужином, довела до диванчика в кабинете и плакала, глядя на спящего любовника. На интим моральных сил не было, да и на разговоры тоже. А последнюю перед отъездом ночь мы впервые провели в его квартирке на углу Итальянской и Караванной. Аккуратно тут и в меру респектабельно. Обои зеленые, тяжелые занавеси, добротная кровать. Не как на Васильевском острове. Мы занимались каким-то диким остервенелым сексом, замешанным на предстоящей разлуке, чувстве вины и ярости. Что бы ни случилось с Тюхтяевым, это наш последний раз перед тем, как обнаружение лжепокойника перестанет быть секретом. Тогда ад разверзнется в лице вот этого мужчины, выкладывающегося сейчас над моим телом. Даже утром проснулась от того, что Федя уже внутри. И вот он, мокрый, рухнул на мою спину.

– Я люблю тебя, графиня.

Вот как ему в глаза смотреть, ведь всю эту неделю я партизанила, и в первую очередь скрывала все эти действия от него? И что отвечать, если мир уже рухнул, просто еще не все это заметили?

– И я тебя, надворный советник. – главное, спрятать слезы. Я вправду люблю его. Беда, что не его одного.

* * *

Сомнения в согласии пациента только крепли день ото дня. Тюхтяева я навещала стабильно по утрам, верхом на Лазорке, игнорируя осуждающие взгляды прислуги, если мы с ней успевали пересечься, прямые указания хозяина и обещая найти его и в других местах, но уже с иным настроением. Ближе к выходным в поведении пациента появилась скованность и отстраненность.

– Во вторник сможем начать.

«Зачѣмъ?»

– Сможете дышать свободнее. Людмила Михайловна убеждена, что получится.

В общем, могла бы и крылья пообещать – веры у него не было.

«Я могу убѣдить Васъ отступиться?»

– Нет.

«А если попрошу уйти и не возвращаться?»

– У Вас есть варианты: либо попросите уйти, и тогда я вернусь на следующий день, либо не возвращаться, и тогда я останусь тут насовсем. Расширим Ваш домик – у меня как раз есть хороший архитектор на примете.

Плечи поникают. А я не знаю, каким особенным образом разговаривать с такими больными. Да что там, я не знаю, как на него смотреть – это не столько отвратительно, сколь больно. И жалость показывать нельзя – точно прогонит, и как прежде не стоит петушиться. Люська говорит, что все психологические блоки начнем выговаривать после операции, но как дождаться и как не запороть все раньше?

* * *

Я предчувствовала, что он замыслил побег, поэтому и забирала на пару дней раньше оговоренного срока вместе с Фролом.

Дом пуст. Если бы не чашка, теплая, с еще дымящимся кофе внутри, решила бы, что опоздали. Я обыскивала помещение с методичностью норной охотничьей собаки. Даже под кушетку заглянула. Нашла вход в подвал, чуланы, идеальный порядок в шкафах. Без толку, хотя явно готовился уезжать – вон и папки аккуратно стопками связаны. Потом вспомнила светлые саратовские деньки и поискала черный выход на кухне. Дверь явно не на замок закрыта, но открыть не получается.

– Михаил Борисович, нехорошо это, гостей игнорировать.

Тишина.

– Я могу тут и до весны просидеть.

Конечно, смогу, а вот ему с его болячками лучше избегать холодного ветра. Посовещалась с внутренним голосом, пришла к единственно верному решению. Прости, хозяин, мы уж тут теперь как-то сами попробуем.

Оставила Фрола у двери, а сама начала штурмовать окно. Крошечное, а я, пусть и похудела, все равно обладаю еще некоторыми формами. Хлипкое. Черт, ну что, адрес стекольщика хранился не зря, так что заменим ему окошко-то. Давно уже пора.

Двор пустынен, как и все здесь. Это в конце двадцать первого века на задах у любого домовладения годами копятся тьмы и тьмы пластиковых труб, мешков, старых стиральных машин, скелетов газовых плит и микроволновок. Здесь дерево сгнивает, а остальное слишком ценно, чтобы держать под открытым небом. Хотя отдельные кучки вроде бы видны. Но забор высокий и крепкий, так что мой ненаглядный в его нынешнем состоянии не сбежит.

Он качает головой и помогает выбраться из останков рамы.

– Поедемте, это хороший шанс. – я вытряхиваю стекло из складок всех юбок. Хорошо хоть платок был – руки не порезала. А из него хорошая статуя получится.

– Риск, конечно, есть, но с тем же успехом Вы тут чахотку подхватите.

Да что там может быть такого интересного в этом заборе!

– Я Вас прошу. – раньше бы не пришлось столько времени впустую тратить.

Молчит.

– Умоляю. – а голос уже предательски подрагивает.

То же.

Медленно, не отводя взгляда, опускаюсь на колени. Земля уже подмерзла, так что кочки весьма чувствительно впиваются в колени. Ни разу так не унижалась.

Горестно вздыхает, из единственного глаза пробилось несколько слезинок, но он все еще неподвижен. И у меня остался последний козырь.

На втором крючке корсета он плюнул и втащил меня в дом. Нервно проковылял к столу, подобрал грифельную доску, неловко пристроил ее на культю и нацарапал.

«Пороли Васъ въ дѣтствѣ мало».

Я оглянулась на Фрола и склонилась к тюхтяевскому уху.

– Как только оправитесь после операции, сможете сделать это самостоятельно.

Долгий взгляд с непередаваемой смесью тоски, недоверия, усталости. Он же привык к своей жизни за год, а тут я. Обняла, прижалась лбом ко лбу.

– Все будет хорошо. Мы обязательно всех победим.

Покосился на мою группу поддержки.

«Я могу собрать вещи?»

– Конечно, Вам помочь? – радуюсь, как пудель приходу хозяина.

«Спасибо, справлюсь»

* * *

Достал потертый саквояж коричневой кожи, встряхнул пару раз чтобы открыть и начал складывать туда одежду, бумаги какие-то, еще разное. Даже Фролу не позволил помочь, лишь написал:

«И Вы, господинъ Калачевъ, попали въ ея цѣпкіе ручки?»

– Да, Ваше благородие, – улыбнулся Фрол. – Вы ж еще в девяносто пятом так говорили.

Я ошалело смотрела на них.

– Господин Тюхтяев навещал меня, когда Вы пропадали.

Раньше мне не рассказывали об этом эпизоде. Здесь вообще все друг с другом знакомы, что ли?

* * *

Как давно мы не входили в эти двери вместе? Год? Точно, после вечеринки с инженерами вместе возвращались домой.

Поскольку гостевое крыло занято моей семьей, пусть и не постоянно, размещать статского советника пришлось в детской. Накануне я велела достать из подвала кровать и собрать ее. В период моего активного покупательства мебели натаскала больше, чем нужно.

– Уж извините, Михаил Борисович, Вашу любимую картину перевесить не успели. Утром исправим.

Улыбается. Лукаво, искренне, как раньше. Помнит.

* * *

Это была совершенно безумная ночь, которую следовало провести в собственной постели, отдыхая перед трудным днем, но как же уснешь, когда здесь, в моем доме, такое чудо – воскресший покойник? Прислуга малость ошалела от новостей, но осиновый кол ни один не принес, что уже внушает надежды. Объяснения, что Тюхтяев пострадал, спасая мою жизнь и скрывался именно из-за этого, хватило, чтобы Евдокия расчувствовалась, а Устя задумчиво уставилась в угол. Жаль, насчет Андреаса такое объяснение не сработает.

В общем, я часа два проворочалась, поминутно вскакивая и прилипая к окну ванной, откуда можно рассмотреть свечу за стеклом той самой комнаты, а потом плюнула, взяла в охапку пару одеял, подушку и постелила себе прямо на полу у двери детской. Увидят – и ладно. И его хриплое свистящее дыхание оказалось лучшим снотворным. А то, что утром бока отваливались – мизерная цена за чудо.

– Михаил Борисович! – я тронула его за плечо еще на рассвете. Растрепка, в одной ночнушке, с опухшими со сна глазами, я так боялась, что все это – лишь мираж.

Он пристально смотрит на меня. Мне очень хочется думать, что хоть немного рад встрече.

– Вы простите меня. За все, что не так.

Впервые после воскрешения сам дотрагивается до моей мокрой щеки. Малодушно, конечно, паниковать на глазах у пациента, но я не смогу жить дальше, если он меня не простит. И за тот взрыв, и за то, что произойдет сегодня.

– Я так боюсь. – шепчу ему на ухо. Даже возвращаться из будущего легче было.

Пациента с утра не кормили, да и самой кусок в горло не лез, но Люська заставила выпить кофе с молоком и сожрать что-то калорийное. Сладкое, по-моему, но даже если бы дала коровью лепешку – я бы не заметила. Меня не трясло только потому, что я была приморожена ужасом.

* * *

Оперировали его прямо с утра, дабы не сбежал. Закрыли дом, обложились всеми запасами медикаментов, помолились и включили лампы. В лаборатории дух вышибало хлоркой, которой Люська собственноручно накануне оттирала все, включая потолок, но меня даже запах не отвлекал от животного ужаса. На столе под белой простыней лежал человек, которого я неделю назад оживила для себя, а сейчас имею шансы окончательно угробить. Люська с утра побрила его, обнаружила много нового и неприятного под щетиной, долго ругалась. А я смотрела на его гладкое лицо и это было так необычно – он выглядит намного моложе, но непривычнее.

– «Ну что, понеслись? – сказали куры и поднатужились» – захихикала моя сестра.

* * *

Семь часов спустя дрожащими руками я разливала вторую бутылку вина, но не брало вообще. Да и первую, признаться честно, я больше проливала, чем пила. Все-таки к хирургии я не приспособлена. Зато Люся блаженно вытянулась на кушетке кабинета и воспользовавшись моим состоянием закурила сигару. Из графских запасов, между прочим.

– Не дрейфь, подруга, прорвемся. Пульс у него хороший. А когда кто-то так сильно кому мешает – завсегда выкарабкивается.

* * *

Я провела рядом с ним первые тридцать часов. Приходя в сознание, он морщился от боли, но покуда мог терпеть, только касался ладони. Когда мучение становилось невыносимым, сжимал мою руку и я делала укол. Иногда губы уже серо-белые, а терпит.

Вообще операция дала сногсшибательный эффект – свист и клокотание исчезли. В первый момент я испугалась, что он умер, но сияющие поверх хирургической маски глаза сестры успокаивали. И хотя поначалу пациент дышал только ртом, это было уже совсем другое дело. Рискованно было объединять ушивание стомы и перемещение носа в одну неделю, зато он сможет снова по-человечески есть, а не заливать бульоны и воду через зонд, так что мы вновь будем трапезничать вместе. Потом.

Глаз заплыл багровым кровоподтеком, все выглядит намного хуже, чем накануне, так что я не была уже уверена в правильности этого шага, зато Люська – бодрее январского утра.

– Дыхание хорошее, динамика замечательная, и Вы, Михаил Борисович, еще нас всех погоняете. – Ой, до чего же ты права.

* * *

На третий день после операции заявился граф, бледный, губы плотно сжаты, во взоре решительность и смущение.

– Ксения, нам нужно серьезно поговорить, – бросил он и ринулся вверх по лестнице прямо в Люськину спальню. Эту ночь она провела рядом с пациентом, обманом подсунув мне снотворное, и теперь отсыпалась, так что встретила гостя плохо. Походя извинившись, родственник провел полную инспекцию второго этажа, осмотрел кабинет и мою спальню. Ванную, и ту вниманием не обошел.

– Где? – тяжелым взглядом буравит меня на лестнице, потому что сейчас я наслаждаюсь каждой секундой ситуации. Беспокойно тебе, верно?

– Кто?

– Тюхтяев твой, кто еще?

– На Большеохтинском кладбище же, Тихвинская дорога, первый ряд. – я тоже умею держать лицо.

– Не юродствуй. – он тяжело опустился в кресло. – Я имел беседу с доктором Сутягиным.

Молчу.

– Ты должна понять. – ох уж этот высокомерно-снисходительный тон.

Ни хрена я тебе не должна. Интересно, если вслух сказать – услышит? Или и по взгляду прочитает – мозгами же его Господь не обделил.

– Ты же видела его. – и в глаза строго смотрит.

– Разве? – поднимаю бровь.

– А кто окно разбил, полдома переворошил и платок свой потерял? – он протягивает мне кусочек батиста со знакомой монограммой. Это я зря, конечно, улики за собой стоит прибирать. – Думаешь, у него там проходной двор для рассеянных барышень?

Беру платок и убираю в карман. Но выражение лица не меняю, потому что как-то резко вспоминаю все свои эмоции от первого визита в ту сторожку.

– Да я понимаю, что сердишься. – тихо произнёс он. – Думаешь, легко было тебе в глаза смотреть? Видеть, как ты убиваешься.

– Но Вы же смотрели и видели. – и это только первый упрек. – Год смотрели.

– Ксения, я слово дал. Ты, женщина, хоть понимаешь, что это – слово чести? – а ведь он так устал, морщинок новых полно, тени под глазами.

– Понимаю.

– Он руки на себя наложить пытался. Сутягин все равно больше года не дает. Куда тебе дважды его хоронить? И мы договорились, что я тебе не говорю, а он будет жить сколько Господь даст. – глухо произносит он, уставившись на носки своих роскошных туфель.

Гость у нас еще и с суицидальными наклонностями! Приглядывать придется внимательнее.

Разливаю по бокалам вискарь. Щедро так. Приветственно поднимаю свой и опрокидываю внутрь. После четвертого глотка уже и не обжигает.

– Что ты натворила? – тихо спрашивает граф.

Еще несколько минут молча смотрю на него, пытаясь понять, что хочу сделать. Мстить? Это вдруг показалось настолько мелким, глупым, детским порывом. Чуть пошатываясь от не вовремя нахлынувшего опьянения, двигаюсь вглубь третьего этажа. Граф и забыл, что у меня есть еще одно, обычно закрытое крыло.

Он ошеломленно смотрит на мумию, опутанную бинтами с трубочками, торчащими из ноздрей, которые, наконец, вернулись на положенное место. Стому Люся закрыла, поэтому спал он очень тихо. Сама по сто раз перепроверяла, дышит ли.

– Ч-что с ним теперь? – граф не очень уверен, что это лечение от прежних травм.

– Как новенький, конечно, не будет, но, возможно, сможет нормально дышать и разговаривать. – шепотом отвечаю я. – Позже.

* * *

Бывали минуты, и Николай Владимирович проклинал тот день, когда сосредоточенный и вопреки обыкновению неулыбчивый старший сын появился на пороге Вичуги с просьбой о благословлении. Урезонить и отговорить от брака с бесприданницей из глухой провинции не получилось. Про сожительство с купцом он узнал уже позже, а вот самоубийство родителя сразу представлялось огромным пятном на биографии. Петр отказался от доходов с имущества на время брака, от наследства и был готов пожертвовать титулом. Так и твердил, что Отечеству служит, за что получает достаточное жалованье, а жены другой не надо.

Часть мебели в кабинете пришлось потом поменять, но граф впервые сдался перед этим сопляком. Да и сопляком ли? Вон какой стоит, спокойный, выдержанный. На деда похож.

После свадьбы эту гусыню длинношеюю привез в Вичугу и последние надежды рухнули – не умница-красавица, зато вцепилась в Петьку клещом. К этому моменту граф Татищев уже вызнал о ней всю подноготную, и купеческую подстилку в доме терпеть не стал. Саднило до сих пор, что с сыном расстался плохо. Кабы знать…

Последнее письмо от Пети граф едва не сжег. Чудом удержался, и потом глотал слезы. Ни словом не упрекая, сын просил позаботиться о его вдове. В Самаре граф ее даже не узнал – высохшая до костей, с огромными синяками под глазами, она выглядела хуже покойника. Позже, из переписки с армейскими чинами он узнал много нового о ее самоотверженности и мужестве в тяжелое время, но не поверил. И когда жгли ошибки сына – тоже не верил. Для аристократки слишком жесткая, для дряни – слишком наивная. Не вписывалась ни в один знакомый графу типаж.

Проблемы посыпались валом. Сначала этот Фохт. Ну тут, скорее Петька, Царство ему Небесное, удружил, но копает же. Дал окорот, оторвавшись за обоих. От нее откровенно избавились, заперев в петербургском доме, и вдруг такая неприятность. Да он и не обратил бы внимания на эту компаньонку – жена сама подобрала такую, которая сможет собрать всю компрометирующую информацию на невестку и вынудить ее уехать подальше. А скомпрометировали-то самих, да еще как.

Получив странное письмо с неприятными намеками, граф после раздумий таки выехал в столицу и застал пустой дом с полным почти набором ее вещей, странным завещанием и куда менее ободряющей запиской. Обратился к старому знакомцу, который, хоть и обретался сейчас в Первопрестольной, но карьеру начинал на каменных берегах, смог помочь. Все нашлось – и письма Чернышевой с революционными идеями и жалобами на уныние хозяйки, и в щепки разнесенный склад на Лиговке с неопределенным числом трупов, и Фохт, вновь увязший в этом деле. Даже жаль стало сироту, погибшую из-за своих представлений о благородстве и благодарности. На всякий случай решил покарать бездарно организовавшего операцию жандарма, тот явно что-то темнил. Кто там был, кто не был – непонятно. Неизвестная женщина так и осталась неопознанной, а черные гагатовые бусы – мало ли кому могли принадлежать.

Чуть опоздавшее, доставленное без марок прощальное письмо окончательно сбило с толку. И заполировала все телеграмма. За полтора месяца с исчезновения граф уже привык думать о том, что это было просто наваждением – так нашлась же. Путешествовала она по монастырям, как же. Отсиживалась небось после взрыва у купца своего, все-таки страшно любому будет. И снова вернулась, как ни в чем не бывало. Дом построила, не шиковала, опять же поселилась уединенно, посещала только церкви и магазины, знакомств ни с кем не завязала, вот только даже в таком аскетизме исхитрилась вызвать симпатию Ее Величества, от чего Ольга безумно завидовала несколько недель подряд.

Ведет себя непоследовательно, или наоборот, следуя неизвестному графу плану. Дружелюбна, приветлива, непосредственна, но границ почти не переходит. Терпеливо сносит холодность, радуется чему-то своему. Не так обычно девушек растят в Петербурге, но что взять с глухой деревни.

А потом приехала на Рождество и как на санях с высокой горы понеслась. Тихая, милая, первым делом раскроила голову незнакомому человеку прямо на глазах графа. Жизнь спасла, и не ему одному, ни словом потом не обмолвилась об этом поступке, подружилась с Ольгой, словно забыв все придирки и шпильки. Раскрыла секрет отношений с купцом своим, что вообще не вписывалось в прежний образ. Словно до и после этого праздника были разные люди. Только вот с непонятным упорством избегала брака.

С иноземцами помогла в том деле, хотя коза – это было, конечно… И с Ходынкой тоже – ведь сколько раз про предчувствия говорила, а он лишь отмахивался. Не побрезговала и с трупами возиться. Но слишком, слишком странная, после каждого выверта твердил граф. Придумывает вечно что-то, о чем нормальная женщина даже не задумается, один противогаз чего стоил. И реагирует на все как-то не по-женски.

И тем майским утром, в коронационной суете он сам первым начал жаловаться на неуемную сноху.

– Михаил Борисович, она же неуправляема. Все женщины с придурью, это я тебе как дважды муж скажу, но такого я еще не видел. Мне уже столько раз эту историю про козу рассказали, что я скоро сам блеять начну. Генерал Хрущев второй раз с предложением выходит, так она грозится его подсвечником прибить. И ведь не ровен час слово сдержит. Может тебе ее сосватаем, а? – пошутил он.

Пошутить-то пошутил, да вот чем эта шутка обернулась. Тюхтяев вздрогнул, помялся, походил по кабинету и вдруг выдал:

– Вы полагаете, Ваше Сиятельство, Ксения Александровна может рассмотреть мое предложение? – Татищев сначала было рассмеялся, но осекся, глядя на напряженную спину соратника.

И ведь надо было прямо в тот день их обручить, и пусть бы дальше сами разбирались. Помня о неудаче с Хрущевым, решил сначала лично поговорить, а то мало ли на что способна эта женщина без царя в голове. Иноземцам козу подсунула, с Тюхтяевым вообще может учудить что-то особенно оскорбительное, а для зрелого мужского самолюбия такие вещи куда болезненнее, чем для капризных хлыщей. Смотрел он на нее после прогулки, и понимал, что выест она старому мужу душу и не поперхнется. Вон, то раскапризничалась, то привязалась. А этот вроде как влюбился на старости лет, улыбался поминутно, краснел. Граф уже строил в фантазиях прекрасную дружбу домами, когда услышал этот хлопок у ворот. И как выла тонкая фигурка в центре этого месива, не по-человечески.

Остальное вышло так, как получилось, разумно, если уж на то пошло, поэтому он все ждал, что она остынет. Все же отпускают, забывают, верно? Но только все успокаивалось, так она заглядывает в глаза и везет на Охту. Неужели Тюхтяеву не икалось? Николай Владимирович его об этом никогда не спрашивал, но единственная фотография в доме тоже кое о чем говорит.

А тут с утра приехал курьер с сообщением, что корреспондент с Большой Охты исчез. Бумаги с прошлого раза без ответа, в комнате нет его вещей, одежда переворошена, окно разбито. Граф лично поехал в этот медвежий угол, где обошел действительно имевшийся бардак, причем дорогой портрет так же исчез, а вот на разбитом стекле застрял платочек со знакомой монограммой. Николай Владимирович покрылся испариной, но это невероятно – она только на днях рыдала на могиле.

И в глаза заглядывала так… «Я не чувствую, что он там». Да переигрывала она в этот раз, значит догадалась как-то. Но как, почему вдруг сейчас? Или это совпадение, и Тюхтяев же мог сохранить что-то из ее вещей на память.

Татищев вспомнил ее тогда в кабинете с окровавленным пресс-папье, на Ходынке, в сундуке, на Большой Морской. И червячком в голове «Мельницы Господа мелют долго, но тонко». Эта на все способна. Что же стряслось в этом убогом домике?

Сутягин прятал взгляд, а потом выдал сумасшедшую историю про каких-то ночных грабителей во главе с графиней Ксенией, которые подвергли его нечеловеческим пыткам, и выведали секрет. Судя по внешности, даже не били, так что веры докторишке нет. Любит она Тюхтяева, конечно, значит вряд ли навредит. Служанку нашли, и та призналась, что приезжала барыня, молодая, дорого одетая, злая, ругалась с жильцом, спорила. Потом возвращалась и снова ругались. Злая? Ну не кроткая, это верно, но беззлобная. Правда в глазах было что-то темное, адское, когда говорила об исчезновении Гершелевой… И увидела его во всем цвете, но все равно возвращалась даже к такому. Хотя поверить невозможно, что не испугалась и не сбежала. Или Тюхтяев сам сбежал, но куда такой пойдет? Опять в петлю? Не убила же его сердитая невеста?

К исходу весьма насыщенного общением дня граф добрался до домика с трилистниками не зная, что хочет здесь обнаружить. Ну уж точно не такое.

* * *

Остаток виски граф выпивает с нарушением всех норм приличия, из горла, и даже не кашляет.

– Я тебе Сутягина пришлю завтра. Да нет, сейчас же пришлю.

– Не стоит. – быстро отказываюсь от рискованной встречи. – Мы с ним… не очень любезно пообщались, так что пусть пока остынет. А гипс с Михаила Борисовича снимем недельки через две-три – и тогда пусть заходит.

– Может лучше было во флигеле все делать? Там же и оборудование, и микстуры ваши все…

Вот еще, я в ваши руки его больше не отдам.

По Люсиному плану через пару недель можно будет убрать самые заметные рубцы, а потом она планировала еще раз перекроить лицо по мере возможности. Но к концу первой недели лечения я уже лезла на стенку.

«Не могу лежать просто такъ». С этого начинался каждый мой визит.

– Лежите не просто, а с умыслом.

«?»

– Ну пофантазируйте о чем-нибудь.

«Напримѣръ?»

Подумай, например, что мы дальше делать будем, а то мне некогда. Хотя раз уже надумал – достаточно.

– А что бы Вы хотели?

«Я привыкъ уже работать за это время».

– Вам нужно отдыхать.

Люська разрешила ему вставать и вот он бродит по коридору, заходит в кабинет. Оглядывается, озадаченно смотрит на наш общий письменный прибор, ищет что-то взглядом.

«У Васъ мало газетъ».

– Да, я экономлю, и пользуюсь запасами Николая Владимировича. К моему счастью и Вашему огорчению.

Испытующий взгляд.

– «Вологодские ведомости» от 23 октября.

Усмехается.

– Вот так, даже самые изощренные замыслы спотыкаются на мелочах.

Поднимает обе руки.

– Зато можете мной гордиться – я уложилась в тридцать восемь часов от той заметки до Вашего крыльца. И это еще почти сутки дала Его Сиятельству на откровенность.

Изображает полупоклон, а этого нельзя!!!

Усаживаю на диванчик, сажусь рядом.

– Ну что я еще могу сделать?

Качает головой.

Позже слышу грохот – в уборной уронил полку и теперь психует.

– Ничего страшного, сейчас все уберут.

Не оборачиваясь уходит по коридору.

Стоит у окна, дергает плечом, когда подхожу. А так-то третий этаж, метров 12 высоты, если что.

Прихожу в его комнату – выгоняет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю