Текст книги "Мой кавказский друг мужа (СИ)"
Автор книги: Юлианна Шиллер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
Он долго смотрит на Нику через стекло. Потом переводит взгляд на меня.
– Она красивая.
– Она упрямая, самоуверенная и невыносимая.
– Как Алина, – и на лице появляется горькая гримаса.
– Нет, – качаю головой. – Ника другая. Она... честная. Даже когда врёт или манипулирует. В ней есть что-то... настоящее.
Сергей молчит. Потом кладёт руку мне на плечо.
– Тогда держись за это настоящее,– говорит он. – Держись изо всех сил, и не отпускай.
Он уходит, и его шаги стихают в коридоре. А я остаюсь один, у стеклянной стены, с зажигалкой в руке и её образом в сердце.
Проснись, Ника.
Пожалуйста.
Проснись.
Глава 23
РУСЛАН
Время в больнице течёт иначе. Оно не подчиняется законам физики, не делится на часы и минуты, а превращается в тягучую, вязкую субстанцию, отмеренную лишь мерным писком кардиомонитора и сменой медсестёр за стеклянной стеной.
Бип… бип… бип…
Я выучил этот ритм наизусть. Знаю каждую паузу, каждое едва заметное ускорение, когда сердце Ники бьётся чуть быстрее, и каждое замедление, от которого моё собственное обрывается и летит в пустоту.
Два дня.
Я не покидал клинику ни разу.
Леонид выделил мне комнату в конце коридора. Крошечную каморку для дежурных врачей с узкой койкой и раковиной. Я был там дважды: принять душ и переодеться в чистую рубашку, которую привёз один из парней. Спать я не могу. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу её бледное лицо с синеющими губами. И просыпаюсь в холодном поту, хватая ртом воздух.
Сейчас я сижу в кресле у стеклянной стены, ноутбук на коленях, экран заливает лицо мертвенным голубым светом. В палате пахнет антисептиком и едва уловимым ароматом цветочных духов медсестры – приторно-сладким, почти удушающим. Этот запах въелся мне в ноздри, смешался с привкусом кофе и собственного страха. Кресло подо мной жалобно скрипит при каждом движении, словно жалуется на жизнь. Затылок ломит от неудобной позы, спина затекла, и каждый раз, когда я пытаюсь размяться, позвонки хрустят так, будто мне не тридцать восемь, а все восемьдесят.
Чай от бабушки Максима. «Для успокоения нервов».
Бросаю взгляд на нетронутый термос.
Кажется, моим нервам сейчас поможет только виски. Или контрольный выстрел в Воронова. Второе предпочтительнее и намного терапевтичнее.
Данные, извлечённые из серверов Воронова, наконец расшифрованы. Мои хакеры работали без устали, сливая воедино тысячи строк кода, и теперь передо мной разворачивается мрачная картина, от которой холод пробирает до самых костей.
Передо мной раскинулись десятки папок, аккуратно выстроенных в строгом порядке, каждая с пометками, именами, датами и координатами. Воронов управляет своим хаосом с пугающей точностью, превращая человеческие судьбы в алфавитно рассортированные записи.
Его архивы – это не просто документы, а хранилище детальных отчетов, в которых за каждым именем скрывается история разрушенной жизни, каждый кусок информации, как след на чьей-то душе. Он не просто наблюдает за жизнями людей, он их методично коллекционирует, запечатывая в эти файлы, как редкие трофеи, добытые ценой чужих страданий.
И среди этого цифрового кладбища я нахожу её.
Алина Воронова. Оперативный псевдоним: Кира Орлова.
Папка, разбитая на разделы. Детство. Тренировки. Операции. И последний раздел, датированный всего неделей назад:
«Текущее местоположение: подтверждено. Владивосток».
Пальцы замирают над клавиатурой. Чёртов Владивосток. На другом конце страны, у самого края земли, где заканчивается континент и начинается океан. Вот куда она сбежала. Вот где пряталась все эти годы, пока Сергей методично перекапывал каждый город от Калининграда до Иркутска.
Воронов всё это время знал, где она?
Если он знал, значит что-то планировал. Воронов не из тех, кто собирает информацию просто так. Каждый его шаг имеет цель, каждое действие – часть более крупной игры. Он держал эту информацию как козырь в рукаве. Вопрос: для какой игры?
Закрываю ноутбук и откидываюсь в кресле, массируя переносицу. Голова раскалывается от недосыпа и избытка кофеина.
Взгляд автоматически скользит к стеклянной стене. К ней.
Ника лежит неподвижно, и в этой неподвижности есть что-то невыносимое. Смотрю на её бледные губы и вспоминаю их вкус. Вишнёвая помада и привкус кофе, который мы делили по утрам. Вспоминаю, как эти губы шептали моё имя в темноте, как они изгибались в той насмешливой улыбке, которой она встречала все мои попытки её контролировать.
Мой взгляд задерживается на её руке, лежащей поверх одеяла, опутанной капельницами. Эти длинные пальцы впивались в мои плечи ночью с такой силой, что я потом по два дня ходил с метками. Она была везде: её запах на моей коже, её вкус на моём языке, её хриплый от страсти голос звучит в ушах.
Она лежит передо мной, неподвижная, словно застывшая в чужом, недосягаемом мире, который я не способен достичь, как бы ни старался. Её тишина давит, безмолвие кричит громче любых слов, и этот хрупкий образ, такой далекий и чужой сейчас, режет меня на части, будто острые осколки стекла, оставляя невидимые, но глубокие раны.
По коридору доносятся шаги, и я безошибочно узнаю их ритм. Уверенный, ровный, но с едва заметной, почти неуловимой поспешностью, которая раньше ему была не свойственна. Движение человека, привыкшего держать всё под контролем, но сейчас явно находящегося на грани, хоть и старательно скрывающего это.
Сергей.
Он появляется в дверях, и я вижу, что за эти два дня он постарел на год. Тёмные глубокие круги под глазами. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, пиджак помят так, будто он спал в нём. Для того, кто обычно выглядит так, словно сошёл с обложки Forbes, это почти признание в полном крахе.
– Как она? – спрашивает вместо приветствия, кивнув в сторону стеклянной стены.
– Без изменений, – отвечаю. Я слышал эти слова уже столько раз за эти двое суток, что они потеряли смысл и превратились в мантру. – Леонид говорит, это хороший знак. Стабильность. Но…
– Но она всё ещё в коме.
– Да.
Сергей подходит ближе, останавливается рядом с моим креслом. Его взгляд скользит по неподвижной Нике, опутанной проводами, такой маленькой среди всего этого медицинского оборудования. Она казалась мне сильной, почти неуязвимой в своей дерзости. А сейчас… сейчас она похожа на сломанную куклу, которую кто-то небрежно бросил на больничную койку.
– Ты выглядишь как дерьмо, – констатирует он без обиняков.
– Спасибо. Ты тоже не образец свежести.
Его губы слегка дрогнули, намекая на улыбку, которая так и не сформировалась полностью.
– Когда последний раз спал?
– Не помню, – честный ответ. Где-то между третьей чашкой кофе и седьмой проверкой показателей монитора время перестало существовать.
– Ел?
– Максим приносил что-то. Кажется, бутерброды, – я действительно не помню, что это было. Помню только, что жевал механически, не чувствуя вкуса, глядя на экран кардиомонитора.
– «Кажется», – Сергей качает головой с тем выражением, которое я видел сотни раз за годы нашей дружбы. Смесь раздражения и беспокойства. – Руслан, ты мне нужен живым и функционирующим. Если ты свалишься от истощения, кто будет координировать операцию?
– Ты, очевидно.
– Я не ты, – он садится в соседнее кресло, и его колени почти касаются моих. Близость, которую он редко позволяет себе с кем-либо. – У меня нет твоего мозга, твоих связей, твоего… – он делает неопределённый жест рукой, словно пытаясь охватить что-то невидимое, – …всего этого. Ты – моя правая рука. Не заставляй меня искать замену.
– Это угроза?
– Это просьба.
Мы молчим. За стеклом медсестра проверяет показания приборов, что-то записывает в планшет. Её движения отточены, профессиональны, лишены эмоций. Для неё Ника – ещё одна пациентка.
Бип… бип… бип…
Этот звук – метроном моей новой реальности.
– Есть новости? – спрашиваю наконец, чтобы разбить эту давящую тишину.
– Воронов как сквозь землю провалился, – Сергей трёт виски, и я замечаю, как дрожат его пальцы. Едва заметно, но я знаю его слишком хорошо. – Мои люди прочесали все его известные адреса. Ничего. Он готовился к бегству заранее. Он всегда на три шага впереди.
От этой констатации хочется выть.
– Был. Теперь у нас его данные, – открываю ноутбук, разворачиваю экран к Сергею. Голубоватый свет ложится на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже. – Мои люди закончили расшифровку. Здесь… – делаю паузу, понимая, что следующие несколько минут изменят всё, – …здесь много всего. Его агентурная сеть, финансовые потоки, компромат на половину московской элиты, но есть один файл, который тебе нужно увидеть.
Открываю папку с именем Алины. Сергей замирает, и я вижу, как напрягаются мышцы его челюсти. Словно кто-то внутри него резко натянул все струны до предела.
– Что это?
– Он знает, где она.
Сергей внимательно смотрит на экран, и я замечаю, как его лицо постепенно преображается, словно кто-то осторожно, но неумолимо разрушает его изнутри. Его зрачки расширяются, губы слегка приоткрываются, дыхание останавливается, а напряжение, как незримая тень, медленно окутывает его фигуру.
Текущее местоположение: Владивосток. Адрес подтверждён.
Потом – боль. Такая острая, что я почти физически ощущаю её. Его глаза стекленеют, губы сжимаются в тонкую линию.
И наконец – расчётливая ярость, которая делает его по-настоящему опасным. Ярость человека, которого предали дважды: сначала она, потом Воронов, который держал эту информацию как козырь.
– Владивосток, – произносит он глухо, словно из глубины колодца.
– Да.
Сергей резко захлопывает ноутбук. Звук получается неожиданно громким в больничной тишине. Сергей резко встаёт, и кресло отъезжает назад, с глухим стуком ударяясь о стену. Он начинает мерить комнату шагами. Три шага в одну сторону, три в другую, как зверь в клетке.
– Три года, – говорит он, и в его тоне слышится надлом. Трещина в броне, которую он носит не снимая. – Три грёбаных года я искал её. Нанимал лучших детективов, тратил миллионы. Каждый след, каждая зацепка – в никуда.
– Сергей…
– Мне плевать, – Сергей оборачивается, и его глаза встречаются с моими. – Я лечу туда.
– Что?
– Ты слышал. Я лечу во Владивосток сегодня.
– Сергей, это безумие.
– Это необходимость.
Подхожу к нему, встаю на пути. Он выше меня на полголовы, шире в плечах, и если он решит меня оттолкнуть – я не удержу. Но я должен попытаться.
– Послушай меня внимательно, – говорю жёстко, жёстче, чем когда-либо говорил с ним. – Ты не в том состоянии, чтобы принимать такие решения. Ты не спал нормально неделю, ты на взводе, ты…
– Я в порядке.
– Нет, – не даю ему договорить. – Ты не в порядке. Посмотри на себя. Ты держишься на чистой силе воли и адреналине. И если ты сейчас ворвёшься к Алине, как ураган, ты разрушишь всё. Её жизнь, свою жизнь, любой шанс на…
– На что? – спрашивает он опасно тихо. – На прощение? На примирение? Ты правда думаешь, что это возможно?
– Я не знаю. Но уверен, что это станет невозможно, если ты придёшь к ней с кулаками и обвинениями.
Сергей смотрит на меня, и в его глазах – та самая смесь боли и ярости, которую я видел три года назад.
– Она предала меня, Руслан.
– Я знаю.
– Она лгала мне. Каждый день, каждую ночь. Каждый раз, когда я смотрел ей в глаза и думал, что вижу любовь, она… – он обрывает себя, словно слова причиняют физическую боль. – Она была шпионкой и докладывала о каждом моём шаге этому ублюдку.
– Я знаю, – повторяю мягче. – Я был рядом, помнишь? Видел, что это с тобой сделало. Я собирал осколки и был там, когда ты пил без перерыва, пытаясь забыться. Когда ты швырнул бутылку в стену и орал, что убьёшь её, если найдёшь.
– Тогда ты понимаешь, почему я должен её найти.
– Понимаю. Но не так. Не сейчас. Не в этом состоянии.
Сергей отворачивается, снова начинает ходить. Его плечи напряжены. Кулаки сжаты до побелевших костяшек.
– Ты хочешь, чтобы я ждал? – в его голосе отчаяние. – Сидел здесь и ждал, пока Воронов снова исчезнет? Пока он использует её против меня?
– Я хочу, чтобы ты думал головой, а не… – замолкаю. – Не чем?
– Не тем, что болит.
Он останавливается. Медленно поворачивается ко мне. В его глазах удивление и, возможно, признание.
– Ты говоришь мне не пороть горячку? – он спрашивает тише, но острее. – Ты, который сидит здесь двое суток, не отходя от стеклянной стены? Ты, который не ест, не спит и разговаривает с женщиной, которая тебя не слышит?
Удар ниже пояса, но справедливый.
– Это другое.
– С хера ли?!
– Ника не предавала меня. Она… – делаю глубокий вдох, сжимая горло. – Она пыталась защитить. По-своему, по-идиотски, но пыталась. Она думала, что справится с Вороновым сама.
– Но я всё равно лечу!
– Обещай мне кое-что, – говорю наконец.
– Что?
– Не принимай никаких решений в первые сутки. Что бы ты ни увидел, что бы она ни сказала – дай себе время переварить. Не действуй на эмоциях. Позвони мне, прежде чем делать что-то… необратимое.
Сергей кривит губы в горькой, едва заметной улыбке, в которой отражается больше усталости, чем веселья.
– Ты боишься, что я её убью?
– Я боюсь, что ты убьёшь себя, – слова вырываются раньше, чем я успеваю их обдумать. – Не физически, но… – делаю жест в сторону своей груди. – Здесь. Ты уже однажды чуть не сломался из-за неё. Я не хочу собирать осколки во второй раз.
Он молчит. Долго. За стеклом Ника лежит неподвижно, и ритм кардиомонитора заполняет тишину.
Бип… бип… бип…
Сергей неспешно подходит ближе, и кладёт руку мне на плечо, её тяжесть и тепло ощущаются почти обжигающе, словно в этом прикосновении заключена вся его сила и невысказанная решимость.
– Ты хороший друг, Руслан.
– Моя работа – не давать тебе совершать идиотские поступки.
– И как, получается?
– Судя по тому, что ты всё равно летишь – не очень.
Слабый, едва различимый смех срывается с его губ, будто где-то глубоко внутри него что-то сломалось, и осколки этого невидимого механизма теперь болезненно отдаются в каждом звуке.
– Я буду осторожен, – говорит он. – Обещаю. Никаких сцен, никаких обвинений. Просто… разговор.
– Просто разговор, – повторяю скептически. – С женщиной, которая три года назад разбила тебе сердце и исчезла.
– Ты мне не веришь?
– Я верю, что ты веришь в это сейчас. Но когда увидишь её… – качаю головой. – Я знаю тебя, Сергей. Знаю, что она с тобой делает.
– Тогда я вспомню этот разговор, – его тон становится серьёзнее. – Вспомню, что ты сидишь здесь, рядом с женщиной, которая может не проснуться, и всё равно находишь силы беспокоиться обо мне. И это… – он сглатывает, и я вижу, как дёргается его кадык, – …это меня удержит. Клянусь.
Слова застревают в горле, образуя болезненный ком.
– Береги себя, – говорю наконец. – И… позвони, когда приземлишься. Когда найдёшь её. И вообще – звони.
– И ты. Береги её. И себя, – он бросает последний взгляд на Нику за стеклом. – Она проснётся, Руслан. Я знаю.
– Откуда?
– Потому что она не из тех, кто сдаётся, – ухмыляется он. – Женщина, которая сбежала к Воронову в одиночку, чтобы защитить тебя? Она боец. Как и…
Сергей не заканчивает фразу, и в этом нет необходимости. Мы оба прекрасно понимаем, о ком он сейчас думает. Разворачиваясь, он медленно уходит, оставляя за собой лишь звук затихающих шагов в длинном коридоре. Тяжёлая тишина возвращается, и я снова остаюсь наедине с этой пустотой.
Опускаюсь в кресло. Оно жалобно скрипит. Откидываю голову назад, закрываю глаза.
Владивосток.
Сергей летит к ней, и я не могу его остановить. Не могу даже поехать с ним, потому что моё место здесь.
Открываю глаза и снова смотрю на неё.
– Ты бы разобралась в этом за пять минут, – шепчу. – Ты бы увидела паттерн, который я не вижу. Нашла бы связь, которую я упускаю. Ты бы сказала мне, что я идиот, и была бы права.
Молчание. Только бип… бип… бип…
– Проснись, Ника. Пожалуйста. Мне нужна твоя голова. Мне нужен твой взгляд на вещи. Мне нужна… – голос срывается, и я с удивлением обнаруживаю, что глаза влажные. – …ты. Просто ты.
Встаю, подхожу к стеклянной стене, прижимаю ладонь к холодной поверхности. Стекло запотевает от тепла, оставляя влажный отпечаток.
За стеклом Ника лежит неподвижно. Её грудь едва заметно поднимается и опускается в такт аппарату ИВЛ.
Борись, Ника. Ты же упрямая идиотка, которая полезла к Воронову в одиночку. Покажи мне это упрямство сейчас.
Дверь за спиной открывается. Леонид.
– Как она? – спрашиваю, не оборачиваясь.
– Стабильно. Токсины почти выведены. Мозговая активность в норме для её состояния. Рефлексы присутствуют.
– Но она всё ещё в коме.
– Да, её мозг восстанавливается. Это требует времени. Мы можем только ждать.
– Сколько?
– Руслан, ты знаешь…
– Сколько, Леонид?
Он вздыхает.
– Дни. Может, неделя. Может, больше. Но если судить по динамике… я оптимист.
Дни. Неделя. Вечность.
– Ты должен поспать, – говорит Леонид. – Если ты свалишься, то не сможешь быть рядом, когда она проснётся.
– Когда, – повторяю. – Ты сказал «когда», не «если».
– Я верю в неё. Она боец.
Киваю, признавая про себя: Ника – настоящий боец, сильная, не сгибающаяся перед обстоятельствами, с сердцем, закалённым в огне испытаний и взглядом, полным непокорности.
– Я посплю, – говорю. – Позже.
Леонид качает головой, но не настаивает. Он уходит. Дверь закрывается с мягким щелчком, и я снова один.
Возвращаюсь к ноутбуку. Где-то здесь должен быть ответ. Подсказка, которую я упускаю. Паттерн, который ускользает от моего уставшего мозга.
Мои глаза слипаются, буквы расплываются.
Ты что-то пропустил. Что-то очевидное. Думай.
Закрываю глаза и впервые за двое суток позволяю себе провалиться в тревожный, беспокойный сон. Прямо здесь, в кресле, с ладонью на стекле.
Бип… бип… бип…
Ритм её сердца убаюкивает меня, как колыбельная. И последняя мысль перед тем, как сознание гаснет:
Я не могу потерять и тебя, и Сергея.
И где-то на краю сознания, в той зыбкой зоне между явью и сном, я слышу изменение ритма.
Бип… бип… бип-бип…
Короткое, едва заметное ускорение.
Глава 24
НИКА
Пустота. Бескрайняя, бездонная, лишённая времени и пространства. Я словно растворяюсь в этой тягучей тьме, неспешно скольжу в её глубинах, где не существует ни звуков, ни света, ни мыслей. Здесь нет ни верха, ни низа, лишь тишина, густая, как смола, обволакивает меня со всех сторон.
Это состояние странно умиротворяет. Я замираю, как будто на краю между бытием и забвением, как стёртый сектор на старом диске, который ещё можно восстановить, но который сам об этом и не подозревает.
Постепенно пространство наполняется равномерным, механическим ритмом, который звучит так монотонно и размеренно, что начинает действовать на нервы, словно бесконечный, настойчивый стук, от которого невозможно отмахнуться.
Бип... бип... бип...
Он просачивается в мою пустоту, как вода через трещину в плотине – настойчиво, громко, пока не заполняет собой всё. И вместе с ним приходит ощущение: я существую. Я где-то есть. У меня есть тело, лежащее на чём-то твёрдом, и с этим телом что-то не так.
Третьей накатывает тяжёлая боль, будто по венам вместо крови течёт расплавленный свинец. Она окутывает тело плотным коконом, проникая в каждую клетку, заставляя их пульсировать в унисон с глухими ударами сердца, и я больше не могу различить, где заканчивается её холодная хватка и начинаюсь я сама.
Бип... бип... бип...
Знакомый звук медленно пробивается сквозь пелену туманных мыслей, будто откуда-то издалека доносится размеренное биение. Щелчок осознания обрывает цепь смутных образов, и я понимаю, что это кардиомонитор. Больница. Мое сердце продолжает стучать. Я жива.
Жива.
Слово всплывает из темноты, оставляя странное послевкусие. Жива. Почему я удивлена? Часть меня ожидала другого исхода.
Пытаюсь открыть глаза, но веки кажутся тяжелыми, будто отлиты из свинца, а мышцы лица словно закованы в цепи усталости, накопленной за десятки бессонных ночей. Собираю остатки сил, чтобы преодолеть сопротивление собственного тела, как будто пробиваюсь через невидимую стену, надежно защищающую что-то недостижимое.
Первая попытка заканчивается неудачей, но я не сдаюсь. Вторая приносит крошечный просвет, через который тут же льёт ослепительный поток света, мгновенно обжигающий мою сетчатку и заставляющий вновь зажмуриться.
Нет. Чёрт возьми. Ты Вероника Соколова, и ты не сдаёшься.
Медленно, с трудом приоткрываю глаза. Мир вокруг словно расплывается туманной пеленой, но постепенно очертания начинают приобретать ясность. Надо мной нависает стерильно-белый потолок, разделённый на квадраты подвесной конструкции. Лампы дневного света заливают всё вокруг безжизненным сиянием. Справа стоит стойка с капельницей, тонкая трубка тянется от неё к моей руке. Слева мерцает монитор, равномерно выводя на экран зелёную линию, которая в такт моему сердцебиению рисует плавные горы и долины.
Бип... бип... бип...
Вот ты где, маленький мерзавец.
Пытаюсь пошевелить правой рукой. Пальцы отзываются с задержкой. На указательном – прищепка пульсоксиметра, вцепившаяся в фалангу и мерно мигающая красным. На тыльной стороне ладони пластырь скрывает иглу катетера. Кожа вокруг саднит.
С трудом поворачиваю голову, ощущая, как боль прокатывается по шее, заставляя мышцы протестовать, а в глазах на мгновение темнеет. Упрямство, словно внутренний мотор, подталкивает меня двигаться дальше, несмотря на сопротивление собственного тела. Мой взгляд останавливается на стеклянной стене, за которой находится он.
Руслан.
Руслан сидит в кресле, откинув голову, с закрытыми глазами, а его ноутбук едва держится на коленях, угрожая вот-вот соскользнуть на пол. Тёмно-синяя рубашка, вся измятая, словно он в ней спал, с расстёгнутым воротом и закатанными рукавами, обнажает его предплечья, на которых видны мои следы – желтеющие синяки от ногтей.
Тёмная щетина покрывает его челюсть, придавая лицу усталое, почти истощённое выражение. Сейчас он похож на здание, пережившее землетрясение: с виду стены ещё стоят, но внутри всё давно разрушено и завалено обломками.
Его правая ладонь прижата к стеклу, пальцы согнуты, словно пытаются дотянуться до меня.
Горло сжимает так, будто внутри разгорается пульсирующий комок, который не поддаётся ни логике, ни объяснениям. Не боль и не страх, а нечто необъяснимое, для чего у меня попросту нет подходящего кода или надёжного защитного протокола. Жжение в глазах становится невыносимым.
Он здесь.
Во рту пересохло, язык словно приклеился к нёбу, дыхание тяжелое и неестественное. В горле ощущается что-то чужеродное, пластмассовое, будто меня лишили возможности дышать самостоятельно.
Интубационная трубка, подключённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких, с каждым механическим толчком заполняет мои лёгкие воздухом, лишая свободы даже в таком простом, казалось бы, процессе, как вдох. Кто-то решил, что я больше не справлюсь сама.
Ирония: я всю жизнь доверяла машинам больше, чем людям, и вот машина дышит за меня.
Меня накрывает паника. Тело, привыкшее к контролю, не подчиняется. Я не могу говорить, не могу нормально дышать, не могу пошевелить ногами. Руки опутаны проводами.
Монитор реагирует мгновенно: бип-бип-бип-бип-бип . Зелёная кривая скачет, цифры пульса взлетают: 78... 92... 104... 118...
Стоп. Дыши, идиотка.
Дышать – это больше не мое решение, а обязанность, возложенная на меня машиной, следящей за ритмом моего тела, диктующей ему свои законы. Потеря контроля над таким простым и естественным процессом вызывает чувство ужаса, сравнимого разве что с глубочайшим предательством или моментом, когда ты встречаешь взгляд, полный ледяного равнодушия, и понимаешь, что тебя видят лишь как инструмент.
Воронов.
Воспоминания обрушиваются лавиной данных, которые мой мозг пытается рассортировать.
Лофт Руслана. Экраны в темноте. Чёрный ход в системе Воронова. Видеообращение: «Здравствуй, Вероника. Я ждал, когда ты вернёшься домой.» Прощальная ночь с Русланом. Отчаянность, с которой мы цеплялись друг за друга. Ожидание, пока он уснёт. Отключение камер. Побег. А потом – Воронов. Его кабинет. Вкрадчивый голос. Чай с мелиссой. И мир, который начал расплываться, таять...
Он отравил меня. Ублюдок.
Монитор заходится в истерике. Краем глаза я вижу, как за стеклом вздрагивает Руслан. Его глаза распахиваются, рука соскальзывает со стекла, ноутбук с грохотом падает на пол.
Наши взгляды встречаются.
Стекло между нами кажется одновременно прочным, как броня, и хрупким, готовым вот-вот треснуть под тяжестью его взгляда. Лицо меняется, в глазах отражаются тени бессонных ночей и щемящего страха. Он подаётся вперёд, прижимая обе ладони к прозрачной преграде, словно пытаясь преодолеть её силой воли.
Его отчаянный взгляд прожигает меня насквозь, как у человека, который внезапно находит долгожданный источник воды посреди безжизненной пустоши.
Так смотрят на чудо, боясь моргнуть.
Его губы шевелятся. Я не слышу, но читаю. Навык, которому научили в организации Воронова.
«Ника.»
Два слога, четыре буквы. В звуке его голоса заключено всё то, что он никогда не решится сказать.
Медленно отрываю руку от матраса, едва поднимая её на несколько сантиметров. Пальцы дрожат, словно у охваченного лихорадкой, предательски выдавая моё внутреннее смятение. Это чувство унижает меня, злит до ярости, заставляет ненавидеть собственное тело за его слабость. Но несмотря на это, я всё же поднимаю руку повыше и прижимаю ладонь к холодному стеклу, когда напротив возникает его рука.
Стекло холодное, и его ладонь замирает всего в сантиметре от моей, оставляя тонкую преграду между нами, которая, кажется, тянется в бесконечность.
Руслан резко вскидывается, его движения, всегда точные и расчетливые, теперь приобретают оттенок лихорадочной паники. Он бросается к двери, затем к стеклу, лишь на мгновение задерживается в нерешительности и снова поворачивается к двери. Голос гремит в коридоре, выплёскивая приказы, от которых явно не терпится избавиться. Какой бы приказ он ни отдавал, тот, кто осмелится не подчиниться, навсегда запомнит последствия.
Дверь в мою палату распахивается. Входит худощавый мужчина с седой бородкой, за ним – медсестра.
– Вероника, – голос мужчины спокоен, и я цепляюсь за этот голос, как за спасательный круг. – Вы в безопасности. Вы в клинике. Меня зовут Леонид Аркадьевич, я ваш лечащий врач. Не пытайтесь говорить, у вас трубка. Мы извлечём её, когда дыхание станет стабильным. Моргните дважды, если понимаете.
Моргаю. Раз. Два.
Он кивает, и в уголках его глаз появляются морщинки от сброшенного напряжения.
– Хорошо. Очень хорошо. Вы провели в коме чуть больше двух суток. Показатели стабильны. Сейчас мы извлечём трубку. Будет неприятно, но быстро. Готовы?
Моргаю дважды. Хотя «готова» – сильное преувеличение.
Леонид склоняется, проверяя мои зрачки фонариком. Морщусь,но не отворачиваюсь.
– Рефлексы в норме. Убираем.
Резкая вспышка боли в горле, спазм в груди. Секунда унизительной беспомощности, но потом – воздух. Первый жадный, хриплый вдох, который обжигает лёгкие, но принадлежит мне.
За стеклом Руслан стискивает кулаки . Он чувствует этот спазм вместе со мной.
Но воздух наконец наполняет мои лёгкие, заставляя их медленно расправляться, словно паруса, ловящие первый порыв ветра. Делаю глубокий вдох, позволяя жизни вернуться в тело, и выдох, хриплый, неровный, но по-настоящему мой.
– Не торопитесь, – Леонид подносит к губам стакан с водой. Делаю глоток через трубочку. Тёплая, безвкусная вода кажется божественной. Горло, саднящее после трубки, немного отпускает.
– Что... – едва слышный голос... – Что случилось?
– Ваш организм дал острую реакцию на седативный препарат. Вас доставили в критическом состоянии.
– Кто... доставил?
Леонид бросает взгляд на стеклянную стену.
– Руслан Асланов. Он не покидал клинику с момента вашего поступления. Двое суток.
– Он может войти?
Леонид качает головой.
– Мне нужно проверить ваши когнитивные функции. Потом переведём вас в обычную палату.
– Когнитивные функции, – повторяю, и в голосе прорезается подобие моего сарказма. – Вы левша, носите обручальное кольцо на правой руке – вдовец или разведён. А Руслан за стеклом не спал минимум сорок часов: зрачки расширены, координация нарушена. Достаточно?
Леонид смотрит на меня, снимает очки, протирает их и надевает обратно.
– Когнитивные функции в полном порядке.
Он задаёт ещё несколько вопросов. Отвечаю хрипло, но правильно.
– Вероника, – говорит он наконец, – вам очень повезло. Ещё час – и мы бы не разговаривали. Тот, кто это сделал, скорее всего, не хотел летального исхода. Но он не знал о вашей реакции, и...
– Типично для Воронова, – перебиваю, и горло сжимается от ярости. – Он всегда считал, что знает всё, но забыл одну деталь в моём досье.
– Вам нужно отдыхать. Я распоряжусь о переводе. Там не будет стекла.
– Спасибо, – слова дерут горло.
Леонид кивает и выходит. Медсестра остаётся, но я её не замечаю. Мой взгляд прикован к Руслану. Он стоит, прижав ладони к стеклу, его губы шевелятся. Я читаю: «Ты проснулась. Ты проснулась. Господи, ты проснулась.»
Поднимаю свободную руку и снова прижимаю к стеклу. Мои пальцы дрожат. Его – тоже.
Два дня он сидел здесь.
Горячая капля скатывается по щеке. Я, Вероника Соколова, хакер с татуировкой «Trust no one», плачу, глядя на мужчину через стеклянную стену.
Время снова теряет форму. Наконец – движение. Входят двое санитаров с каталкой.
– Переводим, – объявляет Леонид. – Состояние стабильное.
– Я полна сюрпризов, – хриплю.
Перекладывание на каталку – ад. Каждое движение отдаётся болью. Тело протестует против чужих прикосновений. Молчу, закусив губу.
Каталка выезжает в коридор. Свет здесь мягче. Потолок плывёт над головой.
Палата похожа на номер в дорогом отеле. Широкая кровать, кресло у окна, букет белых роз на тумбочке. Рядом термос и нетронутый бутерброд.
Меня перекладывают, подключают монитор. Тот же бип-бип-бип , но тише.
– Через пять минут пущу посетителя, – говорит Леонид. – Если хотите.
– Если я скажу «нет», он всё равно войдёт, – отвечаю. – Он не принимает отказы.
– Я заметил. Пять минут. И, Вероника... я рад, что вы проснулись.
– Я тоже.
Как только дверь за ним закрывается, комната погружается в тишину. Остаюсь одна, распластанная на постели, словно выброшенная на берег волна. Пять минут тянутся бесконечно, каждая из них давит, словно слоистое одеяло, которым меня накрывает эта пустота. Лежу неподвижно, словно пытаюсь собрать осколки себя, разбросанные по комнате вместе с остывшими эмоциями.
Кто я сейчас? Та Ника, что сбежала к Воронову? Та идиотка, что решила в одиночку переиграть манипулятора? Или женщина, ждущая мужчину, чьё присутствие – единственное, что имеет значение?
Trust no one.
Татуировка на предплечье. Правило, защищавшее меня от всех.
Быстрые шаги в коридоре. Дверь открывается.
