Текст книги "Мой кавказский друг мужа (СИ)"

Автор книги: Юлианна Шиллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Глава 29

НИКА

Прошло трое суток с той злополучной ночи, я сижу в дизайнерском кресле, которое стоит как подержанная иномарка, посреди лофта Руслана, и считаю время. За панорамными окнами безразлично мерцает ночная Москва, а здесь, внутри стеклянно-бетонной крепости, время загустело, превратившись в вязкую смолу.

Физически я почти в норме. Леонид Аркадьевич, невольный спаситель и по совместительству личный врач криминального авторитета, с ворчанием, пропитанным отборным матом в адрес «ненормальных самоубийц с дефицитом инстинкта самосохранения», снял капельницы. Он выписал меня под строгий домашний арест, сдав на поруки безликой, вооруженной до зубов охране Асланова за дверью. Тело больше не похоже на пережёванный кусок мяса, дышать легче, а дрожь в пальцах появляется только когда забываю влить в себя очередную порцию крепчайшего кофе.

Но внутри всё ещё зияет дыра.

На коленях покоится раскрытый ноутбук, экран мерцает строками кода и открытыми вкладками защищённых мессенджеров, но я смотрю на него и не вижу ровным счётом ничего. Голова, ещё недавно способная вскрыть систему безопасности целого города и провести группу захвата по минному полю из серверных уязвимостей, сейчас отказывается анализировать простейшие задачи. Знаю, что они победили, потому что видела финал кровавой пьесы через немигающие объективы промышленных камер на заброшенном заводе: видела, как рухнул Воронов, как Сергей вывел бледную, но живую, Алину. Знаю, что Руслан жив, и что он остался во Владивостоке «зачищать следы», что на языке нашего мира означает растворение трупов в кислоте и щедрые взятки местным властям за молчание.

Разум оперирует фактами: объект жив, угроза устранена, миссия выполнена. Но животному, первобытному страху внутри плевать на факты. Ему нужно осязаемое доказательство. Нужен запах, пульс под пальцами.

Дожили. Вероника Соколова, взломщица всего и вся, превратилась в Ассоль с розовыми волосами, пялящуюся на дверь. Ещё алые паруса из простыней сшить осталось. Тьфу, какая пошлость...

Но я всё жду...

Электронный замок входной двери тихо щёлкает.

Звук хлёстко бьёт по натянутым нервам. Руки замирают над клавиатурой. Сердце срывается с ритма, ухает вниз и тут же взлетает к горлу.

Дверь медленно открывается, и Руслан возникает на пороге, словно соткавшись из теней коридора, холодный стратег и расчётливый консильери, мой личный сорт катастрофы во плоти.

Впиваюсь в него взглядом, сканируя каждую деталь, каждую черточку. Он выглядит так, словно прошёл через мясорубку и обратно. Идеальный костюм помят, воротник некогда белоснежной рубашки расстёгнут, галстук исчез. На скулах – тёмная тень многодневной щетины, а в уголках губ залегли жёсткие, усталые складки. От него веет чужим часовым поясом, турбинами частного джета, ледяным морским ветром Владивостока, порохом и застарелым адреналином.

Он тяжело прикрывает за собой дверь и поднимает глаза.

Наши взгляды сталкиваются, и в воздухе мгновенно повисает такое напряжение, что кажется, вот-вот коротнёт проводку. В его тёмных зрачках нет ни капли привычной ироничной отстранённости, вместо неё там плещется что-то первобытное, отчаянное, почти звериное, от чего внизу живота разливается тягучий обжигающий жар.

Хочу съязвить. Сказать: «Хреново выглядишь, Асланов, сервис в приватных самолётах уже не тот?». Защитная броня из цинизма вопит, требуя активации, но губы не слушаются. Просто сижу, вцепившись побелевшими пальцами в края ноутбука, и смотрю на него как на ожившее божество. Как на единственную точку опоры в рухнувшем мире.

Руслан делает шаг. Потом ещё один. Движения лишены обычной кошачьей плавности – он идёт тяжело, как человек, сбросивший с плеч бетонную плиту, но всё ещё чувствующий её фантомный вес.

Подходит вплотную к креслу. Запрокидываю голову, глядя снизу вверх. Между нами – сантиметры наэлектризованного воздуха и долгие дни, когда каждый мог потерять другого навсегда.

Не говоря ни слова, Руслан протягивает руки и мягко, но непререкаемо забирает ноутбук из моих пальцев. На мгновение его взгляд цепляется за экран с бегущими строками кода, и в глазах проскальзывает что-то похожее на гордость. Он закрывает крышку, отсекая меня от цифрового мира, потом небрежно бросает ноутбук на стеклянный столик, и звук удара тонет в грохоте моего собственного пульса.

А затем он наклоняется.

Сильные руки подхватывают меня под колени и спину, сгребают, сминают, выдёргивают из кресла легко, будто я невесомая. Инстинктивно вскрикиваю, обхватывая его за шею. От него пахнет мужским потом, дорогим парфюмом, металлом и опасностью. Личный триггер. Наркотик.

– Руслан... – выдыхаю, когда он разворачивается и несёт меня в сторону спальни.

Он не отвечает, только его сердце колотится о мою щёку сквозь тонкую ткань рубашки, гулко и тяжело, словно бьётся в закрытую дверь. Вся моя независимость и хакерская гордость, которая обычно кричит, что никому не позволю таскать себя на руках, летит к чертям собачьим. Я прижимаюсь лицом к его шее, вдыхаю его запах, закрываю глаза и позволяю себе просто быть: быть с ним, быть в его руках.

Асланов вносит меня в спальню, где царит полумрак, и вместе со мной падает на широкую кровать.

Матрас пружинит, и мы оказываемся в запутанном клубке рук, ног и сбившегося дыхания. Больше никаких барьеров. Нет слов, потому что любые слова сейчас – пустой шум. Есть только отчаянная, звериная жажда убедиться, что мы оба живы.

Его губы обрушиваются на мои с сокрушительной силой. Поцелуй-захват. Он сминает мои губы, его язык властно вторгается в рот, пробуя на вкус, подчиняя, выжигая изнутри всё, кроме обжигающей страсти. Отвечаю с такой же яростью, вплетая пальцы в его жёсткие волосы, притягивая ещё ближе, кусая его нижнюю губу до металлического привкуса крови.

Мы изгоняем страх прошедшей недели. Выдавливаем из себя ужас больничной палаты, холодный прицел Воронова, безумие Ковалёва. Доказываем себе, что выжили.

Его руки лихорадочно скользят по телу, сминая ткань домашней футболки. Он тянет её вверх, едва не разрывая ворот по шву, отбрасывает в сторону. Кожа покрывается мурашками от прикосновения прохладного воздуха, но тут же загорается от его горячих, грубых ладоней. Руслан проводит пальцами по рёбрам, проверяя, целы ли кости, скользит по животу, убеждаясь, что я настоящая, тёплая и дышащая.

Дрожащими руками расстёгиваю пуговицы на его рубашке. Пальцы не слушаются, пуговицы не поддаются, и я, рыча от нетерпения, просто дёргаю ткань в стороны. Они со звоном разлетаются по полу. Провожу ладонями по его груди, чувствуя жёсткие мышцы, старые шрамы и жар его тела.

Он стягивает с меня бельё, приспускает брюки, освобождая своё возбуждение, и его дыхание становится рваным и хриплым. Обхватываю его бёдра ногами, притягивая к себе, умирая от пустоты внутри, которую может заполнить только он.

Руслан замирает на секунду, нависая надо мной, и его тёмные глаза мерцают в полумраке, полные невыносимой жгучей нежности, смешанной с животным вожделением. Никакой маски хозяина ситуации, никакого холодного расчёта, которым он так гордится. Он так же обнажён сейчас, так же уязвим, как и я, и в этой взаимной беззащитности есть что-то пугающе правильное, словно два искалеченных хищника наконец нашли друг друга в темноте и больше не хотят притворяться целыми. Он рычит мне в губы одно-единственное слово:

– Моя...

И входит в меня резко, на всю длину, вырывая из груди сдавленный долгий стон.

Меня выгибает дугой навстречу ему. Ощущение острое, всеобъемлющее – перед глазами вспыхивают белые искры. Руслан рычит сквозь зубы и начинает двигаться. Жёстко, глубоко, задавая ритм, выбивающий из лёгких остатки кислорода.

Каждый его толчок – утверждение жизни.

Мы здесь. Мы выжили. Ты моя.

Впиваюсь ногтями в его спину, оставляя полулунные следы на разгорячённой коже, и подстраиваюсь под его бешеный темп, пока кровать протестующе скрипит под нами. Наши тела скользят от пота, и звуки влажных ударов плоти о плоть сплетаются с хриплым прерывистым дыханием в какую-то первобытную симфонию, и одновременно самую прекрасную мелодию. В эту секунду я больше не хакер, не инструмент в чужих руках, не безликая деталь в механизме чьих-то интриг. Я просто женщина, которая сгорает заживо в объятиях единственного мужчины, сумевшего пробиться сквозь все её стены.

Руслан опускается ниже, прижимаясь всем телом к моему, пряча лицо на моей шее. Его губы обжигают пульсирующую венку, оставляя влажные горячие следы. Он зарывается носом в мои растрёпанные ядовито-розовые волосы.

– Я думал, потеряю тебя, – шепчет прямо в волосы.

Его голос ломается, и в этих словах слышится весь его ад за последние дни. От такого признания и обнажённой уязвимости самого опасного человека из всех, кого я знаю, у меня наворачиваются слёзы.

Крепче обнимаю его, прижимая к себе так сильно, словно хочу вплавить его в собственные рёбра, пока тело содрогается от подступающего оргазма, а волны жара собираются внизу живота, грозя разорвать меня на части.

– Ты обещал вернуться, – выдыхаю, ловя губами его скулу. – А я не прощаю тех, кто нарушает обещания.

Руслан замирает на долю секунды, приподнимается на локтях и смотрит мне прямо в глаза. Во взгляде ни капли привычной иронии, ни тени сарказма, за которым мы оба так любим прятаться. Только бесконечная, обнажающая душу нежность, от которой хочется кричать.

– А ты обещала ждать, – говорит просто и тихо.

Наша точка. Наш договор, скреплённый чем-то сильнее крови.

Он ускоряет темп, доводя движение до исступления. Запрокидываю голову, не в силах больше сдерживать крик, когда ослепительная вспышка оргазма накрывает с головой. Тело сводит судорогой, сжимаюсь вокруг него, забирая его силу, его огонь. Руслан издаёт глухой гортанный рык, вбиваясь в меня в последний раз, и замирает, пульсируя внутри, отдавая себя без остатка.

Лежим, тяжело дыша, переплетённые так тесно, что непонятно, где заканчиваюсь я и начинается он. Сердцебиения постепенно выравниваются, сливаясь в единый спокойный ритм.

Руслан скатывается на бок, но не отпускает, прижимая к груди и укрывая нас смятой простынёй. Лежу, уткнувшись носом в его ключицу, чувствуя под щекой твёрдую мышцу и слушая, как бьётся его сердце. Провожу кончиком пальца по его плечу, натыкаясь на тонкий белый рубец старого шрама. Неровный, зашитый кое-как много лет назад. История, о которой ничего не знаю. История, частью которой теперь стала. Он чуть вздрагивает от прикосновения, но не открывает глаз, лишь сильнее прижимает меня к себе, бормоча неразборчиво в волосы.

Мы оба всё ещё по горло в грязи этого мира. Вокруг нас криминальные империи, тайны, непредсказуемый Ковалёв с его вновь обретённой семьёй, и бог знает какие ещё угрозы на горизонте. Завтра придётся снова надеть броню.

Но сегодня, здесь, в этой постели, есть только мы. И впервые в долбаной, сломанной жизни я точно знаю, что нашла место, которое могу назвать домом.

Глава 30

НИКА

Спустя год

Сижу в глубоком плетёном кресле на просторной террасе семейного поместья Ковалёвых и чувствую себя героиней чужой жизни, которую кто-то подсунул мне вместо моей собственной, забыв спросить разрешения. Тяжёлый летний воздух пропитан густым смолистым ароматом сосновой хвои, запахом свежескошенной травы и едва уловимым шлейфом дорогого табака – он намертво въелся в каменную кладку дома-крепости.

Год назад я бы расхохоталась в лицо любому, кто осмелился бы предсказать подобный финал для Вероники Соколовой, циничной бунтарки, привыкшей прятаться от грязного мира за стеной мерцающих мониторов. Но теперь я здесь, и единственное, что атакует мою нервную систему, это настойчивые, весьма ощутимые пинки изнутри моего раздувшегося живота.

Восемь месяцев. Я беременна, тяжеловесна и, если верить ворчанию нашего бессменного эскулапа Леонида Аркадьевича, «возмутительно здорова». Паршивая шутка, учитывая мой многолетний рацион из энергетиков, чистого кофеина и перманентного стресса.

Опускаю ладонь на натянутую ткань лёгкого летнего платья, перехватывая очередной резкий толчок нашего с Русланом непредсказуемого совместного «проекта». Мелкий пинается с той же бескомпромиссной, упрямой яростью, с которой его отец привык решать любые проблемы в криминальном мире.

Руслан. Мой личный сорт непроглядной тьмы, ставший моим единственным надёжным источником света. Он стал мягче – хотя ни за что в этом не признается, – всё так же надевает маску холодного, смертоносного стратега перед остальными. Но по ночам, когда мы остаёмся одни в нашем новом, ещё более защищённом лофте, он часами лежит, прижавшись небритой щекой к моему животу, благоговейно вслушиваясь в биение новой жизни. Между нами по-прежнему искрит высоковольтное напряжение, опасная, сжигающая страсть двух равных хищников. Просто теперь она приобрела такую глубину, от которой захватывает дух.

Перевожу взгляд на ухоженную лужайку перед домом, словно её только что вырезали из глянцевого каталога элитной недвижимости. Там разворачивается сцена, от которой у меня до сих пор сводит челюсти: Сергей Ковалёв, безжалостный криминальный босс, одно имя которого заставляет бледнеть половину теневой Москвы, бежит лёгкой трусцой за маленьким двухколёсным велосипедом, бережно придерживая седло широкой ладонью. На велосипеде восседает четырёхлетний Дима, отчаянно крутящий педали и заливающийся таким счастливым хохотом, что даже птицы замолкают, прислушиваясь. Точная копия своего пугающего папаши, только уменьшенная раз в пять и куда более шумная.

– Крути, боец, не смотри под колёса, смотри только вперёд! – Сергей повышает голос, но в нём нет ни капли той стали, которой он обычно отдаёт приказы об устранении конкурентов. Только ничем не прикрытая отцовская гордость.

Чуть поодаль, грациозно опершись о нагретую солнцем каменную балюстраду, стоит Алина. Моя лучшая подруга, бывшая шпионка Воронова, непревзойдённая убийца с двойным дном, а ныне – женщина, сумевшая укротить этого монстра и заставить его империю служить своей семье. Простое, струящееся платье, светлые волосы мягко развеваются на ветру. Но я-то профессионально считываю язык тела и знаю: под обманчивой, почти эфемерной хрупкостью скрывается натянутая струна. Её взгляд, которым она провожает мужа и сына, полон пронзительной, отчаянной нежности и собственничества – на это почти больно смотреть. Они вдвоём прошли через личный филиал кровавого ада, предали друг друга, растоптали, а затем собрали заново, чтобы оказаться здесь, на залитой солнцем лужайке. У них нет наивных иллюзий насчёт безопасности окружающего мира. Зато теперь у них есть то, ради чего они не задумываясь порвут этот мир на куски. Наши глаза встречаются на секунду, и Алина чуть заметно подмигивает мне, подтверждая нашу безмолвную связь двух женщин, которые выжили там, где другие бы сломались.

Слышу тихие, размеренные шаги за спиной, и моё тело реагирует раньше разума: жар разливается по позвоночнику, кожа отзывается на предвкушение властного прикосновения. Так крадётся хищник, который умеет быть бесшумным, когда захочет. Я даже не поворачиваю головы, когда сильные мозолистые руки по-хозяйски ложатся на мои плечи, и узнаю их мгновенно, потому что всего несколько часов назад эти самые пальцы оставляли темнеющие следы на моих бёдрах, а потом с отчаянной нежностью гладили мои волосы. Дурманящий запах его парфюма окутывает меня плотным коконом, и в нём смешиваются металл, терпкий мускус и что-то неуловимо опасное.

– Если ты продолжишь так напряжённо хмуриться, анализируя происходящее, у нашей дочери будет перманентно недовольное выражение лица ещё до момента появления на свет, – низкий, бархатный голос Руслана над самым ухом.

Он наклоняется, оставляя лёгкий, дразнящий, но откровенно собственнический поцелуй на моей шее – как раз там, где бешено бьётся пульс. невольно со стоном откидываю голову назад, упираясь затылком в его твёрдую грудь.

– Я не анализирую, Асланов. Просто пытаюсь смириться с сюрреалистичностью реальности, – накрываю его широкую ладонь своей, переплетая наши пальцы. – Кто бы из нас, контуженных параноиков, мог подумать, что мы все закончим именно так? Ты только посмотри на них. Твой непробиваемый Ковалёв сейчас похож на героя слащавого семейного ситкома. А я... я похожа на орбитальный дирижабль, который вот-вот пойдёт ко дну под тяжестью собственного веса и веса нашего сына.

Руслан тихо смеётся, плавно обходит кресло и опускается на корточки прямо передо мной, полностью игнорируя тот вопиющий факт, что его безупречные брюки от итальянского портного стоят дороже иной подержанной машины. Он кладёт обе горячие ладони на мой живот, и его пальцы, грубоватые, с мозолями от оружия или чёрт знает чего ещё, движутся по моей коже с такой осторожностью, словно боятся спугнуть бабочку. Контраст силы и нежности сносит мне крышу похлеще любого вируса.

– Ты – самое настоящее, что случалось в моей проклятой, залитой кровью жизни, Ника, – говорит предельно серьёзно, поднимая на меня свои тёмные, обычно непроницаемые глаза. Сейчас в них – почти животная преданность. – И прекрати упорно называть мою дочь сыном. Я интуитивно знаю, что будет девочка. С таким же невыносимым, колючим характером, острым языком и ядовито-розовыми волосами.

– Ну уж нет, даже не надейся, – фыркаю, привычным жестом зарываясь пальцами в его жёсткие, тёмные волосы, слегка массируя кожу головы. – Я требую пацана. Если родится девочка, ты же лично пристрелишь любого идиота, который осмелится просто посмотреть в её сторону, когда ей исполнится шестнадцать. Ты запрёшь её в бронированном бункере, отключишь интернет и обложишь периметр минным полем.

– Совершенно справедливое замечание. Не вижу в этом ничего плохого, – ничуть не смущаясь, Руслан хладнокровно соглашается и на его лице появляется хищная полуулыбка – та самая, от которой у меня каждый раз предательски слабеют колени и сладко тянет низ живота. – Я, между прочим, уже начал присматривать подходящие биометрические системы защиты для детской.

Со стороны лужайки раздаётся торжествующий детский вопль. Дима проезжает несколько метров абсолютно самостоятельно, лихо спрыгивает на траву и бежит к нам, сияя от гордости.

– Мама! Тётя Ника! Вы видели?! Я сам! – кричит он и, подбежав, с серьёзным, взрослым выражением лица тычет пальцем в мой живот. – Дядя Руслан, а твой тоже будет уметь взламывать камеры, как тётя Ника?

Давлюсь смешком, а Алина прикрывает рот ладонью, пряча улыбку. Руслан, сохраняя невозмутимое выражение лица, серьёзно кивает мелкому:

– Обязательно, Дима. В нашей семье это базовый навык для выживания.

Алина плавной, кошачьей походкой идёт к нам. Сергей следует за ней, тяжело дыша, опускается в соседнее кресло. Пространство мгновенно заполняется их подавляющей энергетикой.

– Вероника, ты снова пьёшь кофе? – строго спрашивает Алина, бросая на дымящуюся чашку взгляд, которым раньше оценивала периметр для отхода.

– Безвредный декаф, мамочка-наседка, – закатываю глаза. – Клянусь своим любимым сервером. Если я не буду пить хотя бы эту имитацию, впаду в кому и не смогу отследить те транзакции, которые слёзно просил проверить твой благоверный.

Сергей насмешливо смотрит на Руслана:

– Асланов, ты вообще контролируешь свою женщину? Она же в декрете. Какого чёрта она всё ещё копается в моих счетах?

Прежде чем Руслан успевает ответить, я сама подаю голос, сладко улыбаясь Ковалёву:

– Расслабься, Сергей. Считай это моим хобби беременной. Одни вяжут пинетки, а я ищу дыры в твоей финансовой безопасности. Кстати, перевод на Кайманы на прошлой неделе был очень грязным. Поговори со своим бухгалтером.

Руслан выпрямляется во весь рост, скрещивает руки на груди:

– Попробуй запретить ей что-либо, Сергей. Я однажды попытался забрать у неё ноутбук, и она пригрозила взломать систему наведения баллистических ракет и направить их на мой любимый сигарный клуб. Я предпочитаю жить. К тому же её паранойя – лучший антивирус для нашей империи.

Алина тихо смеётся и садится на подлокотник кресла мужа. Сергей тут же собственническим жестом обхватывает её за талию, притягивая к себе так близко, будто она вросла в него, зарывается носом в её волосы. В этом движении столько страсти, что становится ясно: их адское пламя теперь не разрушает – оно сжигает любого, кто осмелится встать на их пути.

Дверь на террасу отъезжает, появляется Мария Ивановна с подносом.

– Ну что вы тут расшумелись, вояки мои, – по-доброму ворчит она. – Димочка, беги мыть руки, пирожки стынут. А вам, Вероника, моя хорошая, я заварила особый чай для успокоения нервов и для нашего ребёночка.

Руслан снова отходит мне за спину, и я принимаю чашку с благодарностью. Где-то на задворках сознания мелькает мысль: год назад, сидя в прокуренной машине на стейкауте у какого-нибудь отеля, я бы решила, что мне подмешали в кофе галлюциногены. Вся эта идиллическая картина кажется такой хрупкой, такой неестественно мирной для нас.

Сергей кажется расслабленным, хотя я знаю, что он в любую секунду готов к броску. Алина наконец-то обрела свой дом и светится тем особенным светом, который бывает только у по-настоящему счастливых женщин. Дима уплетает пирожок с таким сосредоточенным наслаждением, будто это важнейшее дело в его маленькой жизни. А присутствие Руслана ощущается как надёжный титановый щит. Но, оглядывая их лица, я понимаю одну истину.

Мы не стали нормальными, не очистились от грехов и не превратились в добропорядочных граждан. Под этой благостной оболочкой мы остаёмся всё теми же беспощадными хищниками, просто научившимися прятать клыки за улыбками. Мир вокруг по-прежнему жесток и полон врагов, готовых вцепиться в горло при первой же возможности.

Но теперь есть одно отличие.

Откидываюсь назад, позволяя Руслану обнять меня за плечи, переплетаю свои пальцы с его. Он касается губами моего виска, и я закрываю глаза, чувствуя почти болезненное умиротворение.

Иногда, чтобы выжить в мире чудовищ, хищникам приходится отказаться от одиночества и создать собственную стаю. Жестокую, бескомпромиссную, смертельно опасную, но отчаянно, до последней капли крови преданную своим.

Наша стая.

И пусть только кто-нибудь, мать его, попробует её тронуть.

Конец