Текст книги "Мой кавказский друг мужа (СИ)"
Автор книги: Юлианна Шиллер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Глава 27
НИКА
Семь дней, сто шестьдесят восемь часов, десять тысяч восемьдесят минут. Я впечатала каждую прошедшую секунду в память монотонным потоком. Я считаю уходящее время по громоздящимся на тумбочке пустым кофейным стаканчикам, служащим памятниками моему упрямству, по капельницам, меняемым медсёстрами с молчаливым неодобрением, по хриплым ночным звонкам Руслана, чей пропитанный усталостью и дымом тон остается единственной нитью к реальности за пределами белых больничных стен.
Я превратила свою палату в командный центр, раскинув шпионскую сеть через девять часовых поясов. Завалила кровать распечатками, схемами улиц Владивостока и фотографиями из взломанных архивов. Три ноутбука работают одновременно: один транслирует потоки с городских камер, второй прогоняет фото по системам распознавания лиц, третий держит открытым защищённый канал связи с Русланом. Черные провода змеятся по простыням, подключая изнуренное тело к цифровому пульсу города.
Леонид Аркадьевич давно бросил попытки со мной спорить. Он только качает седой головой, проверяя мои показатели, и бормочет сложные медицинские термины о феноменальной регенерации вкупе с полным отсутствием отдыха. Смотрит на меня с опаской, словно на сбежавшего из лаборатории подопытного, научившегося ломать правительственные серверы. Мы оба осознаем абсолютную невозможность отдыха в данный момент, пока Алина во Владивостоке под прицелом Воронова. Нельзя спать, пока Сергей Ковалёв, красивый и опасный идиот, играет в кошки-мышки с разбившей ему сердце женщиной, даже не подозревая о своей роли пешки в чужой партии.
Делаю глоток остывшего горького кофе и морщусь. Живот сводит голодным спазмом, напоминая о пропущенных завтраках и ужинах. Я полностью теряю счет времени среди мелькающих лиц на экранах и быстрого стука пальцев по клавиатуре.
Наушник в ухе издает знакомый статический шорох.
– Ника.
Услышав Руслана, мгновенно вздрагиваю, выныривая из полутрансового состояния. От его низкого, хриплого тона с проклятыми бархатными нотками у меня до сих пор горят кончики пальцев и тянет низ живота. Я сразу вспоминаю его руки на моей талии, его губы на моей шее и шепчущие грязные слова губы у самого уха.
Выпрямляюсь, игнорируя ноющую боль в спине после долгих часов скрюченной позы, и пытаюсь взять себя в руки, запрещая себе отвлекаться.
– Я здесь, – хриплю в микрофон, всё ещё мучаясь от последствий интубационной трубки. – Рассказывай.
Он выдерживает долгую паузу, совершенно нехарактерную для человека с его скоростью мышления. Я улавливаю сквозь помехи скрип кожаного кресла, приглушённый уличный шум, тяжелое дыхание и ощутимое напряжение, заставляющее меня подобраться.
– Она исчезла.
Стоит ему произнести эти слова, как я окончательно теряю точку опоры.
– Отлично понимаю значение каждого сказанного слога, но требую подробностей, – быстро говорю. – Руслан, ты же присматривал за ней.
– Я присматривал за Сергеем, – перебивает он, зло отчеканивая каждую фразу. Я почти вижу напряженную челюсть и впивающиеся в ладони пальцы. – Следил ради предотвращения беды. Удерживал его от желания придушить ее голыми руками в моменты их зрительного контакта. Я служил ему нянькой, смирительной рубашкой и единственным голосом разума! В то время как она... была личным ассистентом Сергея.
– Личным ассистентом? – заканчиваю за него, давясь сухим кашлем. – Ты шутишь? Он нанял личным ассистентом сбежавшую предательницу и сделал ее своей секретаршей?
– В стиле Ковалёва, – выдыхает Руслан с полным осознанием правоты. – Он жаждал контролировать ее каждый шаг и ежесекундно наказывать своим присутствием, вынуждая чувствовать себя пленницей. Ему нравилось держать ее в ловушке, ведь его месть всегда отличалась медленной изощренностью, без права на быстрый конец.
Я знаю все об этом виде растянутой во времени жестокости. Знаю о болезненном удовольствии от власти и наблюдении за жертвой при полном контроле над ситуацией.
– И ты позволил?
– У меня не оставалось выбора! – взрывается он, роняя на пол тяжелую деталь интерьера со звонким грохотом. – Я не мог связать его и запереть в подвале! Ковалёв не принимает советов и только отдает приказы, поэтому я лишь сглаживал углы и удерживал его от полного безумия. Моя тактика давала плоды! В последние дни он даже начал разговаривать с ней по-человечески, перестав срываться на крик, и я наивно поверил в успешный исход.
Закрываю глаза, пытаясь собрать разлетающиеся мысли в подобие системы. Никогда не теряющий контроль Руслан Асланов сейчас балансирует на грани срыва, и подобное поведение внушает страх. Одновременно я чувствую мрачную радость от осознания своей не одинокости в этом безумии.
– Когда она пропала?
– Она вышла с корпоратива сегодня вечером, выключила телефон и просто испарилась, а её настоящий адрес нам неизвестен. Сергей знал лишь указанный в резюме адрес.
Открываю глаза и всматриваюсь в бесконечные списки данных, выхватывая лица незнакомых людей в объективах городских камер.
– Мне нужно время.
– У нас нет времени!
– Тогда заткнись и дай мне работать!
В динамике шуршат лишь ровные статические помехи. Прямо сейчас мне плевать на субординацию, осторожность и все правила наших отношений, пока пальцы быстро стучат по клавиатуре под воздействием кипящего в венах адреналина.
Надеюсь, он не разнесёт гостиничный номер от злости. Хотя я точно знаю обратное, ведь Руслан Асланов в стрессе напоминает стихийное бедствие в дорогом костюме.
– Ника... – его тон внезапно смягчается, выдавая тщательно скрываемый от мира всепоглощающий страх за меня. – Ты в порядке?
– Нет, – отвечаю честно, не переставая печатать. – Я не спала тридцать часов, страдаю от дрожи в руках и чувствую ненависть собственного истощенного организма. Подобные мелочи не имеют значения, поскольку только я могу найти Алину до полного уничтожения города Сергеем или до появления Воронова. Так что молчи, пей свой кофе и жди моего звонка.
Отключаю микрофон одним резким движением и погружаюсь в работу.
Разворачиваю карту Владивостока, распутывая многослойный лабиринт из уличных камер и цифровых архивов. Городская система наблюдения оставалась моей главной целью последнюю неделю. Я атаковала её со всех сторон, искала бреши, пробивала виртуальные барьеры и обходила защиту, постоянно натыкаясь на глухую стену.
Но сегодня картина изменилась.
Смотрю на мигающий курсор в командной строке. Написанная мной программа, запущенная перед жалкими тремя часами забытья, наконец отработала и подобрала нужный ключ к городской сети. Я внутри.
– Есть, – шепчу, растягивая потрескавшиеся губы в торжествующей улыбке. – Попалась.
Быстро стучу по клавишам, вызывая схему города с тысячами мерцающих зелёных точек. Каждая из них заменяет мне глаза и уши, дотягиваясь до самых тёмных углов портовых улиц.
Самый опасный из знакомых мне людей ждет моей команды за тысячи километров отсюда. Мой ручной монстр. Осознание собственной власти пугает и возбуждает одновременно, смешиваясь с мрачным чувством превосходства, ведь я управляю им на расстоянии.
Начинаю с последнего известного местоположения, выводя на экран записи с ближайших камер за последнюю неделю и запуская поиск по лицам. Я обращаю разработанные в организации Воронова методы против него самого.
Жду целую вечность, пока нагревающийся ноутбук гудит от пиковой нагрузки. Жую оставленный медсестрой энергетический батончик и запиваю его холодным кофе, игнорируя отвратительный вкус. Я полностью ухожу в поиск, используя истощенное тело лишь в качестве биологического контейнера для разума.
Система выдает первое совпадение.
Алина Воронова появляется на записи возле продуктового магазина в трёх кварталах от адреса пять дней назад. Она несет пакеты с продуктами в неприметной тёмной куртке и надвинутой на лоб кепке, но ее выдает скрытая грация и походка обученного убивать человека.
Отмечаю направление её движения и плавно переключаюсь между камерами, методично выстраивая маршрут и читая следы словно раскрытую книгу. Она постоянно петляет, проверяется на наличие слежки, делает крюки и выходит через чёрные ходы. Стандартные приёмы контрнаблюдения из нашей общей учебной программы не могут обмануть меня. Я совершенствовала эти методы и отчетливо вижу скрытый маршрут.
Трачу еще один час работы и выпиваю три кружки принесенного медсестрой кофе, выходя на финишную прямую.
– Попалась.
Рассматриваю маленький двор невзрачной пятиэтажки на окраине, выросшей в советские времена. Алина явно выбирала место со слепыми зонами, лишенное прямого наблюдения у подъезда. Уловка не сработала против объектива на соседнем доме, направленного прямо на детскую площадку, где скрывалась главная тайна.
Замираю, забыв о воздухе в легких от увиденного. Пальцы соскальзывают с клавиатуры, оставляя следы липкого пота на пластике.
Запись двухдневной давности показывает Алину возле качелей с маленьким мальчиком. Тёмные волосы, упрямый подбородок и заливистый смех пробиваются сквозь немое видео. Я смотрю на маленького клона Ковалёва, чьи глаза, манера наклонять голову и каждый жест указывают на кровную связь.
Найденная мной тайна снесёт целую вселенную вокруг выстроенной Сергеем боли, разрушив всё до основания.
– Господи, – выдыхаю, торопливо вытирая мокрые от слез глаза. – Алина...
Хватаюсь за грудь, стараясь унять колотящуюся мышцу. Дрожащие руки совершенно не слушаются. Я обязана сообщить Руслану правду, но не представляю подходящих для этого слов.
«Привет, дорогой. Нашла нашу беглянку. Ах да, кстати, у твоего босса есть трёхлетний сын, о котором он понятия не имеет. Приятного дня!»
Включаю микрофон непослушными пальцами.
– Руслан.
– Да? – отвечает мгновенно, словно ни на секунду не выпускал телефон из рук.
– Есть адрес. Записывай.
Диктую координаты, вслушиваясь в его повторения и шуршание бумаги на другом конце линии. Наступает тяжелая пауза.
– Ника... там есть сюрприз?
Смотрю на замершее изображение склонившейся к сыну Алины. Закатное солнце освещает ее лицо с выражением отчаянной любви. Застываю перед монитором, пораженная видом матери, готовой пожертвовать абсолютно всем ради ребенка.
– Да, – говорю, выдавливая слова с огромным трудом. – Там важная деталь, требующая личного присутствия. Езжай по адресу. И... Руслан?
– Что?
– Подготовь Сергея. После увиденного его жизнь изменится навсегда.
Отключаюсь до появления новых расспросов и обмякаю на постели, давая измученному организму передышку. Каждая мышца ноет, каждая кость болит, но внутри зреет мрачное удовлетворение от выполненной задачи. Я нашла призрака и теперь могу лишь надеяться на благоразумие Сергея Ковалёва при столкновении с реальностью.
Продолжаю изучать застывшее изображение матери и сына. Наследник криминальной империи вырос в нищете и постоянных бегах, вдали от чужих глаз.
– Удачи тебе, малыш, – шепчу экрану. – Твой папа отличается проблемами с контролем гнева, а твоя мама – самая храбрая идиотка из всех моих знакомых.
Больничный прибор издает монотонный писк, отсчитывая мой пульс.
Закрываю глаза в тщетных попытках уснуть и прокручиваю в уме различные сценарии развития событий. Я задыхаюсь от обилия вопросов без ответов, пытаясь предугадать реакцию Алины и Сергея, а также скрытые мотивы позволившего ей исчезнуть Воронова. Они играют свою драму на другом конце страны, за которой я могу лишь наблюдать.
Глава 28
РУСЛАН
Я сижу в полумраке гостиничного номера, который за эти семь дней стал моей персональной версией чистилища. Кондиционер выдыхает ледяной воздух, но мне душно – словно кислород в комнате закончился, и я дышу только углекислым газом собственной вины. Телефон лежит на столе, как надгробие. Я не поехал.
Каждый нейрон моего стратегического мозга, отточенный годами службы Ковалёву, вопил, что я должен быть там, рядом с ним. Моя функция – быть громоотводом для его ярости, холодным компрессом на его пылающий лоб, предохранителем в механизме, который вечно срывается с резьбы. Двадцать лет я выполнял эту роль безупречно. Двадцать лет я был тенью, которая подхватывает, когда свет падает. Но я не поехал.
В клинике, за девять часовых поясов отсюда, лежит женщина, и теперь каждый удар её сердца для меня важнее всей империи Ковалёва. Её безопасность стала моим принципом, её жизнь – единственной верой.
Я нарушил главный принцип консильери: никогда не ставить личное выше долга. И теперь расплачиваюсь за это, сидя в одиночестве и ожидая взрыва, который не смогу предотвратить. Саперы говорят, что самое страшное – это не обезвреживать бомбу, а слышать тиканье таймера издалека и знать, что не успеешь добежать.
Я слышу это тиканье. И оно становится всё громче.
Спустя пару часов телефон вибрирует, и я вздрагиваю, как от удара тока. На дисплее – «Босс». Беру трубку, и в ту же секунду понимаю: время вышло.
– Алина дома не появилась, – отрезает он, и в его голосе нет ничего, кроме холодной, смертоносной ярости. – Мы едем домой.
– Мы? – переспрашиваю.
– Если её похитили, со мной свяжутся, – в его голосе звенящая, опасная логика загнанного в угол зверя. – Мой коттедж – единственное место в этом городе, которое известно как моя территория. Они придут туда. И я буду их ждать.
Звонок обрывается.
Я смотрю на погасший экран и ощущаю, как внутри меня что-то рвётся с глухим треском. Моя тактика провалилась. Я оставил его одного, и он, как и ожидалось, выбрал самый иррациональный и опасный путь. Он не будет ждать спокойно, а устроит засаду, превратит свой дом в поле боя, и неважно, кто в неё попадёт – враги, союзники или невинные свидетели.
Хватаю ключи от машины и пиджак. Время уговоров кончилось. Время дипломатии закончилось ещё в тот момент, когда я выбрал Нику вместо Сергея. Теперь остаётся только одно – попытаться собрать осколки взрыва голыми руками.
Дорога до коттеджного посёлка кажется бесконечной. Тёмный лес по обе стороны обступает трассу, как стена из живых теней. Я мчусь сквозь ночь под сто сорок, и в голове эхом звучат слова Ники: «Подготовь Сергея. После увиденного его жизнь изменится навсегда» . Я провалил и это. К чему я должен был его подготовить?
Массивные ворота поместья распахиваются беззвучно, словно челюсти капкана, готового захлопнуться. Оставляю машину у самого входа и стремительно взбегаю на крыльцо. Дверь приоткрыта, что сразу настораживает: для Сергея, чья осторожность порой граничит с паранойей, это совершенно нехарактерно. Внутри царит гнетущая тишина, пронизанная напряжением, которое бывает только в двух случаях – когда все уже мертвы или когда каждый затаил дыхание в ожидании неизбежного взрыва.
В воздухе смешиваются ароматы пыли, старого дерева и застывшего в камине холодного пепла, всё это переплетено с мускусным привкусом дорогих сигар и виски, который будто впитался в стены этого дома. Но сквозь эту густую, насыщенную палитру проступает нечто чуждое, едва заметное – искусственная сладость дешёвого детского шампуня с яблочной отдушкой. И вместе с этим лёгким, почти невинным запахом проступает другой, тонкий, но до боли знакомый мне за годы жизни в этом мире, – запах страха, который невозможно перепутать ни с чем.
Прохожу в гостиную. И замираю на пороге, словно налетев на невидимую стену.
Сергей стоит у огромного камина спиной ко мне. Он не двигается, похожий на каменное изваяние – один из тех древних идолов, которым приносили жертвы, моля о пощаде. Его плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Но не это приковывает мой взгляд.
На полу, на толстом медвежьем ковре, сидит ребёнок. Маленький мальчик в синей пижаме, увлечённо строящий башню из конструктора. Он так поглощён своим занятием, что не замечает моего появления. Розовый язычок высунут от усердия. Маленькие пальчики ловко соединяют детали. Тёмный вихор на макушке торчит в разные стороны, словно его недавно разбудили. Упрямо очерченный подбородок, широкий лоб, прямая линия носа…
Боже.
Кровь стучит в висках, заглушая все звуки. Я смотрю на живое, дышащее доказательство правоты Ники, на её «важную деталь», и понимаю, что взрыв уже произошёл. Я опоздал и стою посреди эпицентра, а вокруг меня медленно оседает радиоактивная пыль разрушенного мира.
– Сергей...
Он медленно оборачивается. Лицо – серая, непроницаемая маска. Но глаза… я никогда не видел у него таких глаз. Пустые, выжженные дотла. Словно он заглянул в бездну, и бездна выпила из него всю жизнь, оставив только пустую оболочку.
– Я нашёл его в квартире, – говорит он тихо, и этот шёпот страшнее любого крика. – С соседкой.
Мой взгляд снова падает на мальчика. Тот поднимает голову, и наши глаза встречаются. Голубые, пронзительные, умные, ковалёвские глаза, которые смотрят на мир с детской непосредственностью и одновременно с уже проснувшейся настороженностью. В них нет слёз, нет истерики – только тихое ожидание. Он привык ждать.
Этой мысли достаточно, чтобы во мне что-то перевернулось.
– Это... – выдыхаю, констатируя очевидное.
– Да, – кивает Сергей. – Её последняя насмешка. Её месть.
Он делает шаг ко мне, и я вижу, как дрожат его руки, сжатые в кулаки. Вижу, как напряжена каждая мышца его тела, как будто он сдерживает ураган внутри себя.
– Она скрывала моего… – он не договаривает, давится этим словом, которое жжёт ему горло. – Три года, Руслан. Три гребаных года она растила моего ребёнка в нищете, где-то на задворках, и ни разу не сказала мне. Ни единого звонка. Ни единого письма. Ничего.
Ковалёв смотрит на ребёнка, и в его глазах отражается буря чувств – бесконечная любовь и невыносимая боль, восторг, который смешивается с горечью предательства. Кажется, что эти эмоции переплетаются в нём так тесно, что разрывают его изнутри, оставляя лишь зыбкий баланс между счастьем и отчаянием.
– Она нуждалась в помощи, Сергей, – начинаю осторожно, словно разминируя бомбу. – Она была одна, напугана, преследуема…
– Помощи?! – ухмыляется, и в этой ухмылке нет ничего, кроме яда и боли. – Эта женщина не знает такого слова. Она знает слова «ложь», «предательство», «манипуляция». Она профессиональная шпионка, Руслан, и умеет притворяться кем угодно. Она вырастила моего сына в нищете, скрывая от меня, и это тоже было её выбором. Её решением. Её местью.
– А что ей оставалось делать?! – срываюсь на крик, и мальчик на полу вздрагивает, роняя свою башню с тихим треском пластика. Он прижимает к себе деталь и смотрит на нас широко раскрытыми глазами. Я заставляю себя успокоиться, понизить голос. – Прийти к тебе и сказать: «Привет, Сергей, я шпионка, которую послали тебя уничтожить, но я влюбилась, забеременела и сбежала, не хочешь поучаствовать в воспитании нашего сына, пока за нами охотится мой бывший куратор?» Ты бы выслушал её тогда? Или пристрелил бы на месте?
Ковалёв молчит, тяжело дыша, и я бью дальше, безжалостно, как хирург, вскрывающий гнойник без анестезии. Потому что это единственный способ спасти пациента.
– Она была солдатом, которого послали на войну, Сергей. Да, она выстрелила тебе в спину. Но она же потом три года под пулями вытаскивала с поля боя вашего общего ребёнка! Три года, Сергей! В одиночку! Жила в страхе, в бедности, оглядываясь на каждую тень! Каждый стук в дверь мог быть последним. Каждый незнакомец – убийцей. И она не сдалась. Не бросила его. Не отдала в детдом. Она боролась за него каждый гребаный день. Так кто из вас больше воевал за него, а?!
Ярость медленно отступает с его лица, оставляя место растерянности. Он смотрит на мальчика, потом на меня. В его глазах читается вопрос, который он боится задать вслух.
– Ты думаешь, ей было легко? – продолжаю, понижая голос до хрипа. – Думаешь, она не хотела для него другой жизни? Жизни, где у него есть отец. Сильный, способный защитить. Дать ему всё, чего у неё не было. Но она также знала, что ты можешь убить её на месте, едва увидев. И что тогда станет с ребёнком?
Мальчик, осмелев от того, что мы не кричим больше, поднимается на ножки и делает несколько неуверенных шагов в сторону Сергея. Он тянет к нему ручки с зажатой в кулачке деталью конструктора.
– Дядя, – говорит он тихо. – Смотли. Я постлоил башню. Большую.
И вся его власть, империя, жестокость и годы выживания в мире, где убивают за слабость, – всё обращается в прах перед этим маленьким человеком с его глазами и его протянутыми ручками.
Сергей опускается на колени так резко, словно его подкосили. Он смотрит на сына, и я вижу, как по его лицу пробегают судороги сдерживаемых эмоций. Его рука дрожит, когда он медленно, осторожно, словно боясь разрушить иллюзию, касается щеки мальчика.
Ребёнок не отстраняется. Он улыбается – доверчиво, открыто, как умеют улыбаться только дети, которые ещё не научились бояться.
– Ты большой, – говорит он Сергею. – Как великан из книжки.
И в этот момент в моём ухе оживает наушник. Резкий голос Ники, как сигнал воздушной тревоги.
– Руслан! Я засекла их! Люди Воронова в складских помещениях в промзоне на севере города. Тепловые сигнатуры показывают ещё одного человека внутри здания. Похоже, Алина у них!
Резко поднимаю глаза на Сергея. Он всё ещё на коленях перед сыном, но его взгляд уже изменился. Растерянность ушла, как сдутая ветром дымка. На её место пришла смертоносная решимость. Но это уже не ярость обманутого любовника, жаждущего крови и мести.
Это ярость отца-защитника, у которого пытаются отнять то, что принадлежит его семье.
– Сергей, она у Воронова. Ника засекла их.
Он медленно поднимается, не сводя глаз с сына. Потом оборачивается ко мне.
– Кто ты сейчас, Сергей? – спрашиваю тихо, задавая главный вопрос, от ответа на который зависит всё. – Обманутый мужик, жаждущий крови за предательство? Или отец, чей ребёнок только что потерял мать и не может потерять её навсегда?
Он молча подходит к стене, за которой, под старинным гобеленом, спрятан сейф. Быстрым движением открывает его и достаёт пистолет, матово-чёрный Глок, оружие, ставшее продолжением его руки. Ладони привычно проверяют обойму, движения отточены до автоматизма, словно в нём оживает безупречно работающий механизм, созданный для одной цели – лишать жизни.
Потом он достаёт запасную обойму, прячет её в карман пиджака. Взводит затвор – металлический лязг эхом отдаётся в тишине. Мальчик на полу зачарованно смотрит на это действо, не понимая, что именно видит.
Затем Сергей поворачивается ко мне. В его глазах больше нет той пустоты. Больше нет боли. Есть только цель, выжженная лазером в самое сердце.
– Мы вернем ее, – говорит он.
Ну вот, началось... Театр одного разгневанного папочки. С прологом, антрактом и кровавым финалом. Добро пожаловать на премьеру, Руслан.
Но даже сарказм не может скрыть правды: я бы отдал всё, чтобы этот спектакль закончился хеппи-эндом.
Потому что мальчик с ковалёвскими глазами заслуживает знать обоих своих родителей.
Даже если ради этого придётся пройти через ад.
