Текст книги "Мой кавказский друг мужа (СИ)"
Автор книги: Юлианна Шиллер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)
Глава 21
РУСЛАН
Москва на рассвете предстает безмолвной и пустынной, словно затерянный город-призрак, из которого исчезла вся привычная суета и нескончаемый гул машин. Улицы кажутся необъятными, словно их вымела невидимая метла, и мой чёрный Мерседес несётся по Кутузовскому проспекту с такой скоростью, что в обычное время я бы наверняка уже привлёк внимание полицейских.
Но сейчас только я один, словно последний свидетель пробуждения этого бетонного мегаполиса, который молчаливо и покорно раскрывается передо мной, подобно морю, расступившемуся перед древним пророком.
Руки сжимают руль. В зеркале заднего вида мелькают фары трёх чёрных внедорожников, идущих за мной плотным строем. Моя группа. Двенадцать человек, натренированных убивать быстро и эффективно. Люди, которые не задают вопросов и не испытывают угрызений совести.
Телефон на соседнем сиденье вибрирует. Максим.
– Босс, мы в двух минутах от точки рандеву, – его голос искажён помехами, но я улавливаю каждое слово. – Группа Два уже на месте, ждут приказа.
– Отмена рандеву, – рявкаю в ответ, выворачивая руль влево и ныряя в переулок. – Я веду. Следуйте за мной. Никаких остановок.
– Но протокол...
– К чёрту протокол, Максим. Каждая секунда, которую мы теряем на ваши грёбаные построения, может стоить ей жизни.
Пауза. Слышу, как он сглатывает.
– Принято, босс. Следуем за вами.
Сбрасываю вызов и вдавливаю педаль газа в пол. Двигатель ревёт, как раненый зверь, и машина рвётся вперёд, словно чувствуя мою ярость.
Ника.
Её имя пульсирует в висках, как мигрень, от которой невозможно избавиться. Я вижу её лицо за каждым поворотом, слышу её голос в каждом скрипе тормозов. Та ухмылка, которую она бросила мне прошлой ночью, когда я называл её упрямой. Та дрожь в её голосе, когда она шептала, что ненавидит меня за то, что заставил выбирать.
Выбирать.
Она выбрала. И её выбор привёл её к Воронову.
Внезапно в голове вспыхивает мысль: а что, если я ошибаюсь? Что, если она не предала меня, а просто... просто решила, что справится сама? Что, если в её голове существует какой-то план, который я, в своей слепой ярости, не могу разглядеть?
– Чёрт бы тебя побрал, – шепчу, обгоняя медленно ползущую фуру. – Ты могла просто разбудить меня. Ты могла просто сказать .
Я знаю ответ. Она промолчала, потому что понимала: стоило бы ей сказать, и я не позволил бы ей уйти. Я бы запер нас в этом проклятом лофте, превратив его в крепость, и не выпустил бы её ни на шаг, пока опасность не осталась бы позади. Ведь я умею только брать ситуацию под жесткий контроль, защищать любой ценой, удерживать, даже если для этого придется стать тюрьмой.
А она... она не из тех, кого можно удержать.
МКАД остаётся позади, и пейзаж за окном постепенно преображается, словно город постепенно уступает место другому миру. Громоздкие московские высотки сменяются ухоженными подмосковными коттеджами, которые в свою очередь растворяются в простоте редких деревень, а затем дорога плавно уходит в гущу леса.
Высокие сосны нависают над шоссе, образуя мрачный зелёный туннель, сквозь который с трудом пробиваются первые лучи утреннего солнца. Воздух наполняется терпким ароматом хвои и влажной земли, этот первозданный запах будто подчёркивает разительный контраст с суровой реальностью того, что мне предстоит совершить.
Телефон снова оживает.
– Босс, – голос Максима напряжён. – Тепловизоры засекли движение на объекте. Минимум четыре единицы.
– Охрана?
– Похоже. И ещё... – он запинается. – Засекли один автомобиль, уходящий в противоположном направлении. Чёрный седан, тонированные стёкла. Скорость – выше допустимой.
Сердце пропускает удар.
– Когда?
– Три минуты назад.
Этот ублюдок Воронов уже бежит.
– Группа Два – за седаном, – командую, не давая себе времени на раздумья. – Перехватить, взять живым. Остальные – со мной на объект.
– А если он вооружён?
– Тогда прострелите ему колени и тащите ко мне. Мне нужен он живой , Максим. Это не обсуждается.
Отключаюсь и бросаю телефон на сиденье. Пальцы автоматически проверяют Glock в кобуре. Привычный ритуал, который я повторяю перед каждой операцией. Оружие на месте, холодное и надёжное, как старый друг.
Пожалуйста, пусть она будет там. Пусть она будет жива.
Молитва? От меня? Я не молился с тех пор, как отец умер на моих руках, истекая кровью на грязном полу заброшенного склада. Но сейчас... сейчас я готов молиться любому богу, который согласится слушать.
Ворота дачи распахнуты настежь, как разинутая в немом крике пасть. Мой Мерседес влетает во двор первым, шины взвизгивают на гравии, и я вылетаю из машины ещё до того, как она полностью останавливается.
Дом передо мной – двухэтажная громада из тёмного дерева, окна первого этажа светятся тёплым, уютным светом. Издевательски уютным. Словно здесь ждут гостей на чаепитие, а не держат в плену женщину, которую я...
Которую я что?
Не время.
– Группа Один – периметр, – командую, когда мои люди высыпают из внедорожников. – Группа Три – тыл. Никто не уходит. Со мной – Максим и Дима. Остальные – зачистка.
Бойцы рассыпаются по двору, как тени. Их движения бесшумны и отточены. Я лично отбирал каждого, тренировал, ломал и выковывал заново. Они – моё оружие, продолжение моей воли.
Поднимаюсь на крыльцо. Дверь приоткрыта, и из щели тянет теплом и запахом... камина? Это место выглядит так, словно здесь живёт добрый дедушка, а не психопат-кукловод.
Толкаю дверь стволом Глока. Она бесшумно распахивается.
Холл пуст. Дорогая мебель, приглушённое освещение, на стенах – пейзажи в тяжёлых рамах. И тишина, которая давит на барабанные перепонки.
– Чисто, – шепчет Максим за моим плечом, сканируя помещение взглядом профессионала.
Коротко качнув подбородком, двигаюсь вперёд. Гостиная слева – дверь приоткрыта, и я вижу отблески пламени на паркете. Камин. Значит, кто-то был здесь совсем недавно.
Вхожу.
Два кресла. Столик между ними. Чайник, две чашки – одна опрокинута, лужа тёмной жидкости растеклась по дереву. Сладковатый и приторный запах мелиссы и мяты бьёт в ноздри.
И больше ничего.
– Где она? – рычу в пустоту, словно ожидая, что стены ответят.
– Босс, – голос Димы доносится откуда-то из глубины дома. – Вам лучше это увидеть.
Бросаюсь на звук. Коридор, ещё один коридор, лестница вниз – в подвал. Дима стоит у открытой двери, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас бледнее мела.
– Что? – требую ответа.
Он молча отступает в сторону.
За дверью открывается прохладное нутро серверной, где в полумраке среди монотонного гула вентиляторов перемигиваются сотни индикаторов на черных стойках оборудования. Взгляд моментально цепляется за главный монитор с ярко-алой надписью, которая пульсирует в ритме учащенного сердцебиения и заливает пространство тревожным светом:
УДАЛЕНИЕ ДАННЫХ: 47% ЗАВЕРШЕНО
– Сукин сын, – выдыхаю и бросаюсь к консоли.
Пальцы летают по клавиатуре. Воронов запустил протокол самоуничтожения. Все его грязные секреты, все связи и доказательства превращаются в цифровой пепел прямо у меня на глазах.
48%... 49%...
– Давай, давай, давай, – шепчу, вводя команды отмены. Система сопротивляется, требует пароли, которых у меня нет, но я не Руслан Асланов, если не знаю, как обойти подобную защиту.
52%...
Нахожу уязвимость – старый баг в системе, который Воронов, видимо, так и не залатал. Самоуверенный ублюдок. Ввожу последовательность команд, и на мгновение всё замирает.
53%...
Экран мигает. Надпись меняется:
УДАЛЕНИЕ ПРИОСТАНОВЛЕНО
– Есть, – выдыхаю, откидываясь назад.
Почти половина данных потеряна. Но половина – осталась. И в этой половине... в этой половине может быть всё, что мне нужно.
– Скопируй всё на внешний носитель, – бросаю Диме. – Каждый файл, каждую папку, каждый чёртов байт. И быстро – я не знаю, есть ли у него резервный протокол.
Дима встречает мой взгляд и без лишних слов занимает место у консоли.
А я... я должен найти её.
Поднимаюсь наверх, и с каждым шагом в груди нарастает паника – та самая, которую я научился подавлять ещё в юности, но которая сейчас рвётся наружу, как зверь из клетки.
*Где она? Почему здесь так тихо?
Ответ приходит сам: он забрал её или избавился.
– Нет, – шепчу, толкая дверь в очередную комнату. – Нет, нет, нет...
Взгляд скользит по идеально заправленной кровати в пустой спальне и перемещается в безжизненную ванную, но настоящая картина катастрофы открывается лишь в кабинете, где выпотрошенные ящики и ворох бумаг на столе кричат о поспешном бегстве.
– Максим! – кричу охрипшим голосом. – Обыскать каждый угол! Подвал, чердак, хозпостройки – всё!
– Уже, босс, – он появляется в дверях кабинета. – Нашли двух охранников, оба мертвы. Огнестрел. Похоже, Воронов зачистил свидетелей.
– А она?
Максим качает головой. Стены давят на плечи, потолок опускается, и я чувствую, как мне не хватает воздуха.
Он убьёт её и бросит тело где-то в лесу, как мусор. Я опоздал. Я грёбаный идиот, который спал, пока она...
– Босс, – голос Максима пробивается сквозь туман отчаяния. – Босс, тут... тут есть ещё одна дверь. В конце коридора. Заперта.
Мчусь по коридору, расталкивая своих людей. Тяжёлая, дубовая дверь с массивным засовом. Бью в неё плечом. Раз. Другой. Дерево трещит, но не поддаётся.
– Отойдите, – рычу, доставая Глок.
Два выстрела в замок. Дверь распахивается.
И я вижу её.
Ника лежит на полу маленькой комнаты, больше похожей на кладовку. Тусклая лампочка под потолком бросает на её лицо болезненный жёлтый свет. Она не двигается. Глаза закрыты. Те самые губы, которые я целовал всего несколько часов назад, теперь на моих глазах теряют живые краски и наливаются пугающей мертвенной синевой.
– Ника!
Бросаюсь к ней, падаю на колени. Руки трясутся, когда я прижимаю пальцы к шее.
Пульс.
Под подушечками пальцев я различаю слабый и нитевидный ритм, который хоть и кажется едва ощутимым на грани исчезновения, но все же продолжает упрямо биться, подтверждая, что жизнь еще теплится в этом теле.
– Жива, – выдыхаю, и это слово звучит как молитва, как проклятие, как обещание. – Она жива.
– Скорую? – Максим уже достаёт телефон.
– Нет. Мой врач. Звони Леониду, пусть готовит реанимацию. Мы везём её сами.
Осторожно приподнимаю Нику, и её голова безвольно откидывается назад. Кожа холодная, почти ледяная. Дыхание поверхностное и редкое. Наклоняюсь ближе, пытаясь уловить её запах. Тот самый, что въелся мне в память за последние недели. Но вместо знакомого аромата её шампуня с нотками жасмина чувствую только затхлость этой комнаты, запах лекарств и чужого дома. Словно Воронов стер её, превратил в безликую куклу.
Нет. Она всё ещё здесь. Она должна быть здесь.
– Что с ней? – спрашиваю, хотя уже знаю ответ.
– Похоже на отравление, босс, – Максим склоняется над ней, профессиональным взглядом оценивая симптомы. – Или... седативное. Слишком большая доза.
Мелисса. Воронов использовал её для маскировки вкуса препаратов. Сукин сын опоил её.
– Ника, – шепчу, прижимая её к груди. – Ника, ты слышишь меня?
Никакой реакции. Веки неподвижны, приподнимаю веко пальцем, зрачки под ними расширены и не реагируют на свет.
Сопор. Глубокий сопор.
– Давай, милая, – голос срывается, и я не пытаюсь это скрыть. – Давай, дыши. Ты не смеешь... слышишь меня? Ты не смеешь сдаваться.
Поднимаю её на руки. Она весит почти ничего. Хрупкая, как птица.
И как эта мелочь умудряется создавать столько проблем вселенского масштаба?
Неуместная мысль приходит сама, но такая... такая моя. Потому что даже сейчас, на грани между жизнью и смертью, она остаётся той самой упрямой идиоткой, которая решила, что может справиться с Вороновым в одиночку.
Из кармана её куртки выпадает тяжелый металлический предмет и звякает о пол. Наклоняюсь. Моя Zippo.
Она не предала меня. Она никогда меня не предавала.
– Макс, машину. Быстро.
Выношу её из этого проклятого дома, и холодный утренний воздух бьёт в лицо, отрезвляя. Небо над головой уже светлеет, розовые полосы рассвета расползаются по горизонту. Новый день. День, который она может не увидеть.
Нет. Не позволю.
Укладываю её на заднее сиденье своего Мерседеса, сажусь рядом, кладу её голову себе на колени. Максим прыгает за руль, и я вижу, как он на секунду отводит взгляд, давая мне момент наедине с ней. Без свидетелей. Даже сейчас он помнит, кто я такой. И что мне нужно.
– Гони, – приказываю. – Как никогда в жизни.
Машина срывается с места, и я остаюсь один с ней. С её неподвижным телом, с её замедленным дыханием, с её синеющими губами.
– Ты идиотка, – шепчу, гладя её волосы. – Ты чёртова, самоуверенная идиотка. Ты думала, что сможешь справиться одна? Ты думала, что я не найду тебя?
Молчание. Только гул двигателя и шорох шин по асфальту.
– Только не смей умирать, – продолжаю, и голос звучит жёстче, чем хотелось бы. – Слышишь меня? Я ещё не разрешал. Ты не имеешь права уйти, пока я не сказал.
Её ресницы вздрагивают. Или мне показалось?
– Ника?
Ничего. Лицо остаётся неподвижным, как маска.
– Я найду его, – обещаю, и мой голос становится холодным, как лёд. – Я найду Воронова и сделаю так, что он будет молить о смерти. Я буду снимать с него кожу полосками, пока он не расскажет мне всё. А потом... потом я убью его так медленно, что он пожалеет о каждом вздохе, который сделал на этой земле.
Прижимаю её крепче, чувствуя, как под моими пальцами слабо, почти неуловимо бьётся её сердце.
– Ты вернёшься ко мне, – шепчу в её волосы, и наконец улавливаю слабый, почти исчезнувший аромат жасмина. Она всё ещё здесь. Моя Ника. – Ты вернёшься, потому что я не дам тебе уйти. Ты моя, Ника. Ты всегда была моей. И я не отпущу тебя. Никогда.
Москва надвигается на нас стеной небоскрёбов, и я смотрю на неё сквозь тонированное стекло, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Что-то, что было заперто на замок много лет назад, сейчас рвётся наружу, ломая все барьеры.
Настоящий, животный страх. Не за себя – за неё.
И понимание: я больше не могу притворяться, что это просто игра. Что мои чувства – просто слабость.
Это не слабость.
Это сила. И я использую её, чтобы сжечь весь мир Воронова дотла.
Держись, Ника. Я рядом. Я никуда не уйду.
Глава 22
РУСЛАН
Клиника Леонида спрятана в неприметном особняке на Остоженке, и только посвящённые знают, что за фасадом старинного московского дома скрывается одна из лучших частных реанимаций в стране. Деньги здесь не задают вопросов, а врачи умеют молчать – идеальное сочетание для людей моего круга.
Машина ещё не успевает полностью остановиться у служебного входа, когда двери распахиваются и на улицу выбегает бригада в бирюзовой форме с каталкой наготове. Передо мной Леонид, худощавый мужчина с седой бородкой и цепким взглядом хирурга, уже ждёт на крыльце, натягивая перчатки.
– Сколько времени без сознания? – спрашивает вместо приветствия, пока я осторожно передаю безвольное тело Ники на руки санитарам.
– Не знаю точно. Минимум час. Максимум – три.
Внутренний аналитик фиксирует детали: расширенные зрачки, нитевидный пульс, синюшность губ. Всё остальное во мне орёт от страха так громко, что я почти глохну.
Ещё вчера я чувствовал, как её пульс бешено бьётся под моими пальцами, когда сжимал её горло в порыве страсти. Она была горячей, живой, её кожа горела под моими ладонями, а сейчас... сейчас она холодная, как мрамор. И я боюсь, что этот слабый пульс остановится навсегда.
– Симптомы?
– Сопор. Дыхание поверхностное, редкое. Подозреваю передозировку седативных – в чае была мелисса, скорее всего, маскировала вкус препарата.
Леонид коротко наклоняет голову в знак согласия и бежит рядом с каталкой, его пальцы уже на её запястье, считают пульс.
– Какой препарат?
– Не знаю.
– Чёрт, Руслан...
– Я знаю, – обрываю его. – Делай что можешь.
Двери реанимации захлопываются прямо перед моим носом, отсекая меня от неё стеклянной стеной. Через прозрачную перегородку я вижу, как вокруг Ники суетится бригада: подключают капельницы, присоединяют датчики, монитор оживает кривой кардиограммы.
Бип... бип... бип...
Слабый, но ровный ритм. Она ещё здесь. Ещё борется.
Каждый писк этого проклятого монитора бьёт по нервам, как удар молота. Бип. Она жива. Бип. Она ещё со мной. Бип. Но на сколько?
Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, и мне плевать, что Максим стоит за моей спиной и видит всё. Пусть видит. Пусть знает, что непробиваемый Руслан Асланов, серый кардинал империи Ковалёва, сейчас готов встать на колени и молить бога, в которого не верит.
– Босс, – голос Максима осторожен, почти извиняющийся. – Группа Два на связи.
Не оборачиваюсь, мой взгляд прикован к её лицу, лежащему на подушке, бледному до такой степени, что сквозь кожу кажется видимой каждая жилка, словно она сделана из тончайшего фарфора.
– Говори.
– Они... – он запинается, и этой секунды достаточно, чтобы я понял.
– Упустили, – заканчиваю за него.
– Да. Воронов оторвался в районе Рублёвки. У него была машина прикрытия, они не ожидали...
– Хватит.
Разворачиваюсь так резко, что Максим инстинктивно отступает. В моих глазах, должно быть, то самое выражение, которое заставляет людей забывать, как дышать.
– Четыре человека, – цежу сквозь зубы, и каждое слово отчеканиваю, как приговор. – Четыре профессионала на одного старика. И они его упустили ?
– Босс, я...
– Кто командовал группой?
– Семёнов.
– Семёнов больше не работает на нас. И передай остальным: если через сорок восемь часов Воронов не будет лежать у моих ног, они все пойдут за ним.
Максим бледнеет, но покорно склоняет голову. Он знает, что я не шучу и на что я способен.
– Выполняю.
Он уходит, и я снова остаюсь один у стеклянной стены. Внутри Леонид склоняется над Никой, что-то говорит медсестре, та в ответ наклоняет голову и бежит к шкафу с препаратами.
Время тянется. Минуты превращаются в вечность, хотя на самом деле прошло, наверное, не больше двадцати минут, когда дверь реанимации открывается и Леонид выходит ко мне.
Его лицо ничего не выражает – профессиональная маска, которую я видел сотни раз. Но глаза... говорят больше, чем хотелось бы.
– Что? —хриплю, будто не пил воду неделю.
– Стабилизировали, – Леонид снимает перчатки, и я замечаю, что его руки слегка дрожат. – Но ситуация серьёзная, Руслан. Очень серьёзная.
– Говори прямо.
Он вздыхает, проводит ладонью по лицу.
– Препарат вызвал острую аллергическую реакцию. Её организм отреагировал... не штатно. Тот, кто это сделал, скорее всего, не хотел её убить. Стандартная доза для усыпления, но что-то пошло не так.
Не хотел убить.
Воронов хотел её усыпить, забрать с собой, использовать как козырь. Но что-то пошло не так, и он... просто бросил её. Оставил умирать в этой комнате, как сломанную игрушку.
– Она выживет?
Леонид молчит слишком долго. Слишком чертовски долго.
– Руслан... она впала в кому.
Мир вокруг меня останавливается. Звуки исчезают, стены сжимаются, и я чувствую, как пол уходит из-под ног.
– Что?
– Кома. Первой степени пока, – качает головой. – Мы делаем всё возможное. Детоксикация, поддержка жизненных функций, но нужно время. И честно? Я не могу дать никаких гарантий.
– Ты врач, – рычу, хватая его за отворот халата. – Ты должен...
– Я врач, а не бог, – спокойно отстраняет мою руку, и в его голосе слышна только усталость. – Её мозг пытается защитить себя, отключив всё лишнее. Иногда люди выходят из этого состояния через неделю. Иногда... не выходят никогда.
Отступаю на шаг, другой. Спина упирается в стену, и я сползаю по ней, не заботясь о том, как это выглядит. Опускаюсь прямо на холодный больничный пол, обхватываю голову руками.
Кома.
Она лежит там, за стеклом, подключённая к десятку приборов, и её сознание... где-то далеко, в месте, куда я не могу за ней последовать.
– Можно к ней? – спрашиваю, не поднимая головы.
– Через час, когда стабилизируем показатели.
Леонид уходит, и я слышу, как его шаги стихают в коридоре.
Час.
Снова поднимаю взгляд на стеклянную стену. Ника лежит неподвижно, грудь едва заметно поднимается и опускается в такт аппарату искусственной вентиляции. Провода и трубки опутывают её тело, как паутина, и она кажется такой маленькой, такой хрупкой среди всей этой мешанины из проводов и приборов.
В воздухе разлито удушающее сочетание хлорки и лекарств, безжалостно вытеснившее тонкий, едва уловимый аромат её духов, в котором смешиваются цветочные мотивы и мягкая сладость ванили, ещё утром оставлявшие свой след на моей коже. Теперь от него не осталось и следа. Лишь стерильный запах больничных стен заполняет пространство вокруг.
– Ты слышишь меня? – шепчу, прижимая ладонь к стеклу. – Ты там, внутри, слышишь?
Молчание. Только мерный писк монитора. Бип... бип... бип...
– Я найду его, – обещаю. – Я найду Воронова и заставлю его заплатить за каждую секунду, которую ты провела в этой комнате. За каждый грамм дряни, которую он влил в тебя. За каждый твой вдох, который сейчас делает за тебя машина.
Голос срывается, и я замолкаю, прикусывая губу до крови.
Проснись, Ника. Проснись и обзови меня манипулятором. Потребуй честности. Скажи, что ненавидишь меня за то, что заставил выбирать.
Только проснись.
Не знаю, сколько проходит времени. Минуты сливаются в бесформенную массу страха и ожидания. Я сижу на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрю, как за стеклом суетятся врачи, как мигают экраны приборов, как тонкая линия кардиограммы рисует ленивые волны.
Шаги в коридоре.
Я узнаю их раньше, чем вижу их обладателя. Уверенные, размеренные, шаги человека, который привык, что мир расступается перед ним. Шаги, которые я слышал тысячи раз за последние двадцать лет.
Сергей.
В дверном проёме возникает его фигура, словно тень, прорезавшая утренний свет. Ни звонков, ни предупреждений. Просто внезапное присутствие, нарушившее хрупкое равновесие тишины.
Безупречный костюм сидит на нём так, будто сшит по его телу, каждая деталь продумана до мелочей. Его глаза, как острые лезвия, мгновенно находят меня, сидящего на полу, и этот взгляд прожигает насквозь, будто выуживая из меня все тайны.
Я вижу, как меняется его лицо. В глазах мелькает нечто, что напоминает удивление, словно нечто разрушило привычную броню хладнокровия. За все годы нашей дружбы он никогда не видел меня таким: сидящим на полу больничного коридора, без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки и глазами, которые, должно быть, выдают всё, что я так старательно прятал.
– Максим позвонил, – говорит Сергей вместо приветствия, в его тоне слышится напряжение.
Делает шаг ко мне, затем ещё один.
– Кто там, Руслан?
Его взгляд скользит к стеклянной стене реанимации, к неподвижной фигуре на кровати, опутанной проводами и трубками.
– Ника, – отвечаю, и её имя звучит, как выдох умирающего.
– Хакер? – Сергей хмурится, вспоминая. – Та, которую ты использовал для поиска Алины?
– Да.
Он молчит, переваривая информацию. Его глаза снова возвращаются к моему лицу, изучают, анализируют. Сергей всегда умел читать людей, как открытую книгу. Это сделало его тем, кто он есть.
– И почему ты сидишь на полу и выглядишь так, словно у тебя вырвали сердце?
Молчу. Мой отказ от ответа звучит громче любой реплики, оглушая тишину между нами.
Сергей на мгновение закрывает глаза, словно пытаясь собрать себя вместе. Когда он снова смотрит на меня, в его взгляде отражается горечь, пропитанная осознанием, которое приходит лишь к тому, кто уже однажды прошёл через этот болезненный ад.
– Руслан...
– Не надо.
– Ты влюбился, – выносит приговор, произнесённый тем же тоном, каким объявляют диагноз неизлечимой болезни.
– Я... – начинаю и замолкаю, потому что какой смысл отрицать очевидное?
Сергей медленно качает головой, и в его глазах отражается не ярость и не осуждение, а нечто куда более тяжелое. Глубокая усталость, пропитанная горечью, и едва различимый отблеск собственных воспоминаний, наполненных болью.
– Я говорил тебе, – его голос тих. – Быть осторожным с этой девчонкой.
– Помню.
– И что ты мне ответил?
– Что я всегда осторожен.
Его лицо кривит горькая гримаса.
– Мы оба знаем, чего стоит наша осторожность, когда дело касается женщин.
Он опускается на пол рядом со мной. Прямо в своём костюме за несколько тысяч долларов, не заботясь о холодном кафеле и больничной пыли.
Мелькает абсурдная мысль: Костюм от Brioni. Мария Ивановна нас убьёт обоих, когда увидит пятна. На губах почти появляется тень кривой улыбки. Старый Руслан всё ещё где-то внутри, пытается защититься иронией от боли.
Жест Сергея красноречивее любых слов. Мы сидим плечом к плечу, как в старые времена, когда были ещё мальчишками, и мир казался проще.
– Алина, – произносит он имя, словно пробуя его на вкус, – оказалась ядом. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо.
Знаю. Я был рядом, когда он узнал правду о ней. Я держал его, когда он ревел от ярости и боли, разнося в щепки свой кабинет. Уговаривал его не убивать её, когда он был готов сделать это собственными руками.
– Здесь всё иначе, – говорю я, хотя сам не уверен.
– Нет, – Сергей качает головой. – Всё повторяется. Мы находим женщин, которые взламывают нашу защиту. Женщин, которые видят нас насквозь. И каждый раз думаем, что с нами будет иначе.
– Ника не шпионка.
– Алина тоже не была шпионкой. Она была солдатом, – он смотрит на меня, и в его глазах – та же боль, которую я чувствую сейчас. – От этого яд не становится менее смертельным, Руслан.
Молчу. Что тут скажешь? Он чертовски прав, и я ненавижу его за эту правоту.
– Расскажи мне, – говорит он наконец. – Всё.
И я рассказываю.
Про слежку за Никой, про вербовку, про наши условия и наши поединки. Про то, как она взламывала мою защиту. Не компьютерную, а ту, что я выстраивал годами вокруг своей души. Про ночи, проведённые вместе, про утро, когда она услышала, как я отдаю приказы, и я увидел страх в её глазах. Про её побег к Воронову и про то, как я нашёл её на грани смерти.
Сергей слушает молча, не перебивая. Его лицо остаётся непроницаемым, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы видеть, как работает его разум, анализируя каждое моё слово.
– Ты солгал мне, – говорит он, когда я замолкаю. – На той встрече. Ты представил её как актив, а не как...
– Да.
– Почему? – вопрос повисает в воздухе.
– Потому что боялся, – отвечаю, и эти слова дерут горло, как наждак. – Боялся, что ты увидишь слабость. Что решишь: Руслан потерял хватку, Руслан влюбился, как мальчишка, Руслан больше не надёжен.
Сергей смотрит на меня пристально, и в его взгляде читается нечто необычное, что мне трудно разобрать. Это не похоже ни на гнев, ни на разочарование, скорее, на что-то глубокое, спрятанное за маской хладнокровия, которую он носит так искусно. Его глаза словно пытаются проникнуть в мою душу, сканируя каждую мысль, каждое сомнение, которые я тщетно пытаюсь скрыть. Почти... сочувствие.
– Идиот, – говорит он наконец.
– Что?
– Ты идиот, Руслан, – он откидывает голову назад, упираясь затылком в стену. – Двадцать лет. Двадцать грёбаных лет ты стоишь рядом со мной, вытаскиваешь меня из любого дерьма, в которое я вляпываюсь. И ты думаешь, что я отвернусь от тебя, потому что ты... что? Оказался человеком?
– Сергей...
– Заткнись, – он не повышает голоса, но в его тоне чувствуется сталь. – Ты думаешь, я не знаю, что такое любовь? Ты думаешь, я не помню, каково это – смотреть на женщину, которая держит в руках твоё сердце, и знать, что она может раздавить его в любой момент?
Алина. Он снова говорит об Алине.
– Я вытаскивал тебя из этого болота, – говорю я. – Моя работа была в этом.
– Я всё же надеялся, что это была не работа, – обрывает он, ухмыляясь. – Дружба. И сейчас моя очередь.
Он поднимается на ноги, отряхивает костюм больше по привычке, чем от необходимости, и протягивает мне руку. Смотрю на неё секунду, потом хватаюсь и позволяю поднять себя.
– Воронов, – говорит Сергей, и его голос меняется, становится опасным. – Его упустили?
– Да. Группа Два облажалась. У него была машина прикрытия.
– Куда он мог уйти?
– Не знаю пока, но мы захватили часть его серверов. Почти половина данных уцелела.
Сергей согласно наклоняет голову, и в его глазах появляется блеск хищника, почуявшего добычу.
– Я возьму на себя координацию поисков. Подключу всех, кого нужно. Воронов не выйдет из страны, не снимет денег со счетов, не купит билет на поезд. Я закрою для него каждую щель.
– Сергей...
– А ты останешься здесь, – он смотрит мне в глаза. – С ней.
– Я должен...
– Ты должен быть здесь, когда она проснётся, – обрывает он. – Если... когда она проснётся, первое, что она должна увидеть – это твоё лицо. Не потолок реанимации или чужих врачей, а тебя.
Открываю рот, чтобы возразить, но он прав.
– Ты это понимаешь лучше, чем кто-либо, – добавляет тише.
Мы стоим друг напротив друга, и между нами целая жизнь общих воспоминаний, общих побед и поражений, общей боли.
– Спасибо, – говорю, и это слово дерёт горло.
– Не за что, – хлопает меня по плечу, и в этом жесте можно прочесть всё, что нужно знать о нашей дружбе. – Береги её. И себя. Мне нужен мой консильери в здравом уме.
Он достаёт телефон, плавным движением отходит в сторону и начинает говорить. Его голос, глубокий и не терпящий возражений, заполняет пространство коридора, звуча уверенно и властно, словно каждое произнесённое слово – это команда, которая не подлежит обсуждению:
– Максим, слушай внимательно. Подключай всех. Каждый выезд из Москвы, каждый аэропорт, каждый вокзал. Воронов не должен...
Я перестаю слушать, и снова поворачиваюсь к стеклянной стене.
Ника лежит всё так же неподвижно. Монитор рисует ровную линию сердцебиения. Слабую, но стабильную. Аппарат ИВЛ ритмично качает воздух в её лёгкие. Провода и трубки опутывают её тело, и она кажется такой маленькой среди всего этого.
Прижимаю ладонь к стеклу. Оно холодное, как её кожа была холодной, когда я нёс её из того проклятого дома.
Сую руку в карман и нахожу там свою зажигалку. Ту самую, что она забрала ночью. Сжимаю её в кулаке и снова поднимаю глаза на Нику.
– Ты слышишь меня? – шепчу. – Я здесь. Я никуда не уйду. И когда ты проснёшься, а ты проснёшься, слышишь? – я буду первым, кого ты увидишь. И я выполню любое твоё условие. Даже самое безумное. Хочешь честности? Получишь всю правду. Хочешь уйти? Я отпущу. Хочешь остаться? Я буду пытаться стать лучше. Каждый день.
За моей спиной Сергей продолжает отдавать приказы. Где-то в городе мои люди прочёсывают каждый угол в поисках Воронова. Где-то Дима расшифровывает данные с захваченных серверов.
А я сижу здесь, у стеклянной стены, и жду.
Жду, когда она откроет глаза.
Жду, когда смогу сказать ей всё то, что не успел.
Жду, когда получу шанс исправить свои ошибки.
Сергей подходит ко мне, убирая телефон в карман.
– Всё в движении, – говорит он. – Воронов не уйдёт далеко.
– Я знаю.
