Текст книги "Мой кавказский друг мужа (СИ)"
Автор книги: Юлианна Шиллер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Он стоит на пороге. Руслан Асланов, серый кардинал, мастер манипуляций,– и выглядит так, будто его самого вытащили из комы. Помятая рубашка, щетина, круги под глазами. В руке – зажигалка, которую я забрала в ту ночь. Он сжимает её так, словно она удерживает его на ногах.
Мы смотрим друг на друга. Три метра больничного линолеума кажутся одновременно бесконечностью и ничем.
– Ты выглядишь неважно, – говорю, и мой сиплый, хриплый голос заставляет его... скривиться?
Он преодолевает разделяющее нас расстояние с пугающей сдержанностью, превращая каждое движение в битву с желанием сорваться на бег, и лишь когда матрас прогибается под его весом, а горячие пальцы находят мою ладонь, маска ледяного спокойствия дает трещину.
Меня накрывает густая и дурманящая волна его запаха, в котором ноты сандала и горького кофе смешиваются с резким ароматом адреналина, действуя на сознание сильнее любого наркотика. Я жадно впитываю тактильные ощущения, считывая подушечками пальцев жесткие мозоли, старый шрам на костяшке и тот бешеный ритм пульса, который грохочет в его венах громче любых слов.
– Ты... – начинает он, и голос срывается. Сглатывает. – Ты...
– Жива, – заканчиваю за него. – Удивительно, правда? Учитывая мой талант вляпываться в неприятности.
Его пальцы сжимаются сильнее, почти до боли. Я не отдёргиваю руку.
– Леонид сказал, ты сидел здесь два дня, – хриплю.
– Три, – поправляет он, и его голос глух, будто каждое слово приходится выдирать клещами. – Считая сегодня.
– Три дня без сна? Ты в курсе, что после семидесяти двух часов без сна начинаются галлюцинации? Может, я – одна из них.
– Если ты галлюцинация, – он наклоняется, и я чувствую его дыхание, – то самая язвительная и невыносимая в истории психиатрии.
– Считаешь это комплиментом?
– Конечно.
Его свободная рука невесомо касается моей щеки. Пальцы проводят по скуле и замирают на шее, где бьётся пульс. Словно проверяя, что я настоящая. Его прикосновение – нежное, почти невесомое, так не похожее на его обычную собственническую хватку, что у меня снова щиплет глаза.
Не плачь. Хватит.
– Я думал, ты умрёшь, – говорит он тихо. В этих четырёх словах – весь страх, вся ярость, всё отчаяние, вся любовь, которую он не умеет выражать.
Голос срывается, и он утыкается лбом в мою ладонь. Его плечи вздрагивают.
– Я тоже, – отвечаю честно. – Там, в темноте... было тихо.
Его челюсть сжимается, на виске пульсирует жилка.
– Воронов, – произносит он, и имя звучит как приговор.
– Да.
– Он отравил тебя.
– По сути – усыпил. Моя реакция – незапланированный бонус. Даже кукловоды не читают мелкий шрифт.
– Не смешно, – в его голосе прорезается сталь. Тот Руслан, от которого я хотела сбежать. Тот, с кем решила остаться.
– Я знаю, но если я не буду шутить, я начну кричать.
Он молчит. Большой палец рисует круги на моей ладони. Простое движение, успокаивающее лучше любого седативного.
– Я сбежала к нему, – говорю, потому что это нужно сказать. – Отключила камеры и сбежала, как последняя идиотка.
– Ты хотела защитить меня,– он констатирует, без обвинения, только усталость.
– Я хотела закончить это сама. Думала, что смогу переиграть его. Использовать его ловушку. Я... – голос срывается. – Я была самонадеянной дурой.
– Была, – соглашается, и я понимаю, что именно его безжалостная честность сейчас необходима мне больше всего на свете, ведь я ищу не притворного утешения, а исключительно правды.
– Ты злишься.
– Злюсь? – криво улыбается. – Ника, «злюсь» – когда опаздывают навстречу. То, что я чувствую, когда думаю, что ты ушла к Воронову одна, без прикрытия... – обрывает себя, скрипнув зубами. – Для этого нет слова. Во всяком случае, цензурного.
– Попробуй нецензурное.
– Ты чуть не умерла, – его слова падают тяжело. – Когда я нашёл тебя... ты была холодная. Синие губы, нитевидный пульс. Я нёс тебя до машины, как тряпичную куклу. И не знал, довезу ли.
Он отворачивается, но я успеваю заметить влажный блеск в его глазах.
Сжимаю его руку, как могу. Он поворачивается.
– Я здесь, – говорю. – Я жива. И никуда не ухожу.
Смотрит на меня, и в его глазах – целая война. Облегчение против ярости, нежность против страха.
– Условие, – говорит он наконец.
– Какое?
– Ты больше никогда – слышишь? – никогда не делаешь ничего подобного. Не играешь в героя. Не решаешь за нас обоих. Если есть угроза, решаем вместе. Хочешь пойти к Воронову – берёшь, чёрт возьми, меня с собой.
– Ультиматум?
– Условие. Ты же любишь условия.
Вглядываюсь в каждую черточку его изможденного лица, отмечая проступившую щетину и воспаленный блеск глаз, и с пугающей ясностью осознаю, что люблю его той самой иррациональной и разрушительной любовью, которая безжалостно ломает любые защитные алгоритмы и толкает на совершение самых идиотских и фатальных поступков.
– Принимаю. С одной поправкой.
– Какой?
– Ты идёшь спать прямо сейчас. В этом кресле, на полу – плевать. Ты спишь. Иначе кто будет выдвигать мне ультиматумы?
Уголок его рта дёргается в знакомой ироничной ухмылке.
– Ультиматум?
– Условие.
Склоняется, прижимаясь губами к моему лбу, и его горячее, дрожащее от облегчения дыхание на коже окончательно рушит мои барьеры, позволяя слезам течь свободно, словно моя внутренняя система только что завершила критическую перезагрузку с полным восстановлением всех данных.
– Спи, – шепчу. – Я никуда не денусь. Обещаю.
Руслан опускается в кресло, не отпуская моей руки. Пальцы переплетаются с моими. Хватка крепкая, как у человека над пропастью.
– Если что-то изменится...
– Я разбужу тебя криком. Или брошу капельницей.
– Капельница, – бормочет он, и глаза закрываются. Напряжение уходит из его тела. Три дня без сна берут своё.
Его рука всё ещё держит мою.
Лежу, слушая два ритма: писк монитора и его дыхание. Два паттерна, работающие в параллели.
За окном светлеет. Лучи солнца ложатся на пол тёплыми полосами. Розы пахнут сладко, их аромат смешивается с запахом антисептика и кофе.
Чувствую, как теплое дыхание обдает мою кожу, и осознаю: я жива, я здесь, и рядом со мной находится человек, который терпеливо ждал этого мгновения.
Смотрю на его спящее, уязвимое лицо и думаю, что татуировку пора обновить. Дополнить. Рядом с «Trust no one» набить ещё одну строчку кода.
Что-нибудь вроде «Except him.»
Кроме него.
Закрываю глаза. Монитор продолжает свою песню.
Бип... бип... бип...
Звук больше не кажется раздражающим, он обволакивает мягкой нежностью, словно колыбельная, несущая тихое обещание покоя. Крепче сжимаю его пальцы, чувствуя в этом прикосновении тепло и уверенность, и медленно погружаюсь в сон.
Глава 25
НИКА
Сон отступает неохотно, цепляясь за сознание липкими щупальцами, но я стряхиваю его с усилием, достойным принудительной перезагрузки зависшего сервера.
Открываю глаза. Солнечный свет уже не такой мягкий. Он стал ярче, наглее, расчерчивая палату резкими геометрическими линиями.
Сколько я спала? Час? Два?
В мире, где информация устаревает за наносекунды, это может быть вечностью.
Поворачиваю голову, и взгляд цепляется за Руслана, застывшего в кресле в неудобной, сгорбленной позе. Он спит, откинув голову на спинку и чуть приоткрыв губы в такой редкой для него беззащитности, но его пальцы, сжимающие мою ладонь, не знают отдыха, не ослабляют хватку ни на мгновение. С горькой нежностью осознаю этот его тотальный контроль, ведь даже в отключке его подсознание упрямо продолжает держать периметр.
Смотрю на его лицо, на тени под глазами, похожие на синяки от ударов, на жёсткую складку между бровей, которая не разглаживается даже сейчас. Он выглядит как воин, задремавший на посту после трёхдневной осады. Мой личный цербер. Мой монстр. Мой.
Внутри разливается тепло, но тут же натыкается на ледяной барьер памяти.
Щелчок.
Картинка вспыхивает перед глазами с ослепительной яркостью, словно всплывающее окно с критической ошибкой. Кабинет Воронова. Запах старой бумаги и дорогого парфюма. Его вкрадчивый голос, от которого холод пробирал до самых костей. Чёртов чай с привкусом мелиссы и предательства.
«Я ждал, когда ты вернёшься домой, Вероника...»
Постепенно, словно сквозь плотный туман, до моего сознания начинают пробиваться обрывки фраз, утраченные в хаосе полубессознательного состояния. Они всплывают на поверхность разума внезапно, точно тревожные сигналы, мигающие алым светом, каждый из которых несёт в себе угрозу, нависшую надо мной.
«Я нашёл её. И она в опасности, которую даже не может себе представить. Время истекает, Ника. Тик-так...»
Она не одна.
Пульс спотыкается, замирает на мгновение, а потом пускается вскачь, и монитор тут же вторит ему предательским писком: бип-бип-бип-бип .
Алина. И их с Ковалёвым ребёнок.
Резко сажусь на постели. Голова кружится, будто мир перевернули вверх дном, к горлу подкатывает тошнота, а перед глазами пляшут чёрные мушки. Тело наливается свинцом, но вспышка адреналина оказывается сильнее. Каждая клетка вопит об угрозе.
– Ру... – попытка сказать его имя оборачивается хрипом, словно по связкам провели наждачной бумагой. Интубационная трубка постаралась на славу. Сглатываю, пробую снова, выдавливая из себя сиплое: – Руслан.
Пробуждение приходит к нему мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Сон не оставляет ни тени дремоты, ни следа замешательства, словно его не было вовсе. Настороженные глаза сразу раскрываются, ловя каждую деталь окружающего пространства, нащупывая опасность, как зверь, готовый к прыжку.
– Ника? – он подаётся вперёд, рука мгновенно оказывается на моей щеке, проверяя температуру. – Что? Больно? Врача?
– Нет, – отталкиваю его руку, силясь сфокусировать взгляд, который всё ещё плывёт. Каждое слово даётся с трудом. – Ноутбук. Мне... нужен... ноутбук. Сейчас.
– Тебе нужен отдых, – его тон становится жёстким, как сталь, не оставляя места для спора. – Ты только что вышла из комы. Ляг обратно.
– Чёрт... возьми, – выдыхаю я, чувствуя, как дрожат руки от паники, а не от слабости. – Ты... не понимаешь. Воронов... он сказал... нашёл её.
Руслан замирает. Удивление не трогает его глаз, в них проступает иное – тёмное, тяжёлое понимание, от которого мне становится ещё холоднее. Он медленно убирает руку, откидывается на спинку кресла и смотрит на меня с непроницаемым выражением лица, которое я ненавижу больше всего. Маска игрока в покер, скрывающая карты, способные меня убить.
– Я знаю, – говорит тихо.
– Знаешь? – хватаю ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. – Откуда? Данные Воронова?
– Да, мы расшифровали пока ты спала. Мои ребята работали круглосуточно. Вскрыли его архивы.
– И? – подаюсь вперёд, игнорируя головокружение, которое пытается опрокинуть меня на пол. – Где она? Что... он планирует? Руслан... не молчи!
Молчит ещё секунду, словно взвешивая каждое слово, проверяя его на вес и токсичность.
– Владивосток, – произносит наконец. – Она во Владивостоке.
Владивосток – край света, утопающий в туманах и пересечённый длинными мостами, под которыми скользят тени контрабандистов. Город, где земля сливается с океаном, превращая побег в бессмысленное предприятие, ведь дальше пути уже нет. Всё обрывается там, на границе мира.
– Адрес? – шепчу, чувствуя, как холодеют пальцы. – Воронов... знает адрес?
– Был в файле. Подтверждённый неделю назад.
– Неделю... – прокручиваю в уме масштаб катастрофы. – Он сказал... угроза. Не просто... наблюдает. Готовит удар. Или... уже нанёс. Нужно... предупредить. Вытащить. Звонить Сергею... поднимать людей...
Я тянусь к тумбочке, шарю рукой по гладкой поверхности в поисках телефона, но его там нет. Конечно. Мои вещи остались в лофте или изъяты как вещдоки моей феноменальной глупости.
– Дай... телефон, – требую, протягивая дрожащую руку. – Позвоню Сергею. Он... должен знать.
Руслан не двигается. Он смотрит на мою ладонь, потом поднимает взгляд на моё лицо. В его глазах странная смесь жалости, фатализма и чего-то, что пугает меня до чёртиков.
– Ника, – его тихий тон, как у врача, сообщающего диагноз, заставляет кровь стыть в жилах. – Сергей знает.
Замираю, рука повисает в воздухе.
– Ты... сказал?
– Я показал ему файлы два дня назад. Пока ты лежала под аппаратами и боролась за жизнь.
– И что... он делает? – мысли мечутся, выстраивая схемы. – Собирает группу? Планирует... операцию? Владивосток... девять часов... частный борт...
– Он уже там, – обрывает меня Руслан.
Его слова повисают в воздухе, тяжёлые, как надгробные плиты. Смотрю на него, но не могу сложить их в осмысленную картину.
– Что... значит «уже там»?
– Он улетел сразу же, как увидел досье. Я пытался его остановить. Говорил, что он на взводе, что нельзя действовать на эмоциях, но ты знаешь Сергея. Когда дело касается Алины, у него рациональная часть отключается и остаётся только инстинкт убийцы.
– Один? – мой шёпот едва слышен.
– С ним начальник охраны и пара бойцов. Но по сути – да. Он полетел туда не как босс мафии, планирующий захват и эвакуацию. Он полетел как бешеный зверь, почуявший след крови.
Закрываю лицо руками. Паника ледяными иглами колет кожу. Сергей, полный ярости и боли, врывается в жизнь Алины. И находит там не только предательницу-шпионку... Он находит ребёнка, о котором не знает.
– Идиот, – выдыхаю в ладони, и к горлу подступает истерический смешок. – Какой... идиот.
– Он любит её, – просто говорит Руслан, словно это всё объясняет.
– Это самоуничтожение, а не любовь! – резко убираю руки, глядя на него с яростью. – Ты не... понимаешь!
Спускаю ноги на пол, и мир кренится вправо. Колени подгибаются. Я не успеваю даже вскрикнуть, как жёсткие руки подхватывают меня за талию, не давая рухнуть на холодный линолеум. Меня вжимает в горячую, твёрдую грудь Руслана.
– Я же сказал, – его злой голос вибрирует у самого моего уха. – Ты. Едва. Стоишь.
Мы замираем. Я вишу на нём, беспомощная, злая, чувствуя каждую мышцу его тела сквозь тонкую больничную пижаму. Его пальцы впиваются в мои бока, удерживая, но не причиняя боли. Чувствую его учащённое дыхание на своей шее.
Я не вижу, но чувствую, как напрягается его тело. Цвет отливает от его кожи, оставляя её серой. Он пытается что-то сказать, но не может.
– Твою мать... – выдыхает он наконец в мои волосы, и в этом шёпоте столько неприкрытого ужаса.
Руслан резко обрывает себя, но я и так знаю, чем закончится эта мысль. Сергей может убить Алину, не дав ей объясниться. Или Сергей сделает что-то, за что будет ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь.
– Именно, – шепчу, цепляясь за его рубашку. – Сергей летит... карать. Он разнесёт... там всё. Или Воронов...
– Куда ты собралась? – в его хриплом шёпоте прорываются нотки паники.
– Компьютер. Связь. Если Сергей... уже там... не могу его развернуть. Но могу... стать его глазами. Взломать камеры... Владивостока. Отследить... Должна... предупредить...
– Ника, ты едва стоишь! – он усаживает меня обратно на край кровати, не отпуская, присаживается рядом, всё ещё удерживая за талию. – Ты два дня была в коме! Твой организм истощён. Если ты сейчас сядешь за ноутбук, ты сгоришь. Отключишься через десять минут!
– А если... не сяду... – смотрю ему в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою волю, всё своё упрямство, – ...сгорит Алина! Ты обещал... слушать. Обещал... партнёрство. Так послушай: если... мы не вмешаемся... Ковалёв... может натворить... непоправимое. Или Воронов... сыграет на этом. Мы его единственная... страховка.
Мы сидим так близко, что я чувствую жар его тела. Вижу, как пульсирует жилка на его шее. Он борется с собой. Его инстинкт защитника кричит «запереть, спрятать, охранять», но его разум стратега понимает, что я права. Логика, его бог, сейчас на моей стороне.
Его ладонь скользит с моей талии на спину, прижимая меня к себе. Чувствую, как дрожат его пальцы сквозь тонкую ткань больничной рубашки. Он прижимается лбом к моему лбу, и я вижу его глаза вблизи – в них столько неприкрытого страха, что мне хочется плакать.
– Ты просила честности, – говорит он, и его голос срывается на последнем слове. – Хорошо. Вот тебе честность. Я боюсь не за Сергея. Я боюсь за тебя. Боюсь, что этот мир сожрёт тебя, Ника. Что ты влезешь в эту войну, и она тебя уничтожит. Я только что вернул тебя с того света и не готов потерять тебя снова ради чужих ошибок. Даже ради Сергея.
Его признание оглушает.
Накрываю его ладонь своей. Мои пальцы ледяные на его горячей коже.
– Я уже... в ней, – отвечаю тихо, чувствуя, как першит в горле. – С того момента... как встретила Алину. С того момента... как встретила тебя. Поздно бояться. Мы уже... перешли черту. И ты... меня не вытащишь... даже если прикуёшь... к этой койке.
Он смотрит на мои губы, потом в глаза. В этом взгляде столько голода и страха, что дыхание застревает в груди.
– Я ненавижу, когда ты права, – выдыхает он, не отстраняясь. – Чёрт бы тебя побрал, Соколова.
Глава 26
НИКА
Слова, обрамлённые кривой ухмылкой, застывают в воздухе, словно белый флаг, поднятый после изнуряющей осады. Молчаливое признание того, что мы оба оказались на краю одной и той же бездны. Мой аргумент становится последним толчком, вынуждающим его взглянуть в самое её сердце.
– Да, чёрт бы меня побрал, – шепчу, и мой надломленный голос тонет в густом, наэлектризованном воздухе палаты.
Его лоб всё ещё прижат к моему, и я кожей чувствую, как лихорадочно мечутся его мысли, просчитывая риски, оценивая угрозы, выстраивая бесконечные ветки вероятностей. Я знаю этот процесс. Его внутренняя прошивка, его способ дышать. Но сейчас система дала сбой. Имя этому сбою – страх.
– Безумие, – наконец выдыхает, обжигая щёку дыханием. – Позволить тебе работать в таком состоянии – то же самое, что пустить в дело ключевой актив на аварийном питании, которое откажет в любую секунду.
– Значит, у нас нет выбора, – отвечаю, не отстраняясь. – Потому что главный актив, – делаю паузу, подбирая слова, которые ударят точнее, – твой драгоценный Сергей, уже идёт вразнос с перегретыми схемами. И если его не охладить, он спалит всё к чёртовой матери. Себя, Алину, и всё, что ты строил рядом с ним годами.
Безжалостно вонзаю в него холодный, острый клинок логики, зная: это единственный язык, который его разум не проигнорирует, даже отравленный эмоциями.
Руслан медленно отстраняется, но руки по-прежнему держат меня, не давая упасть, не давая отступить. Его тёмный, глубокий взгляд буравит насквозь. В его глазах я уже не просто женщина, которую он хочет. Я аналитик, партнёр, раскладывающий перед ним неопровержимые факты.
– Он не просто её найдёт, Руслан, – говорю тише, но настойчивее. – Представь. Он врывается. Видит её. Женщину, сломавшую ему жизнь, скрывавшуюся три года. Что он чувствует? Ярость. Жажду мести. Боль. И что тогда?
Картина, которую я рисую, оживает в его глазах. Я вижу, как ходят желваки на скулах.
– В лучшем случае, – продолжаю безжалостно, – он отрёт Алину... В худшем... я не хочу даже думать, на что способен Ковалёв, когда считает, что его предали. Плюс Воронов. Ты думаешь, он просто так слил адрес? Это западня, Руслан! Он ждёт, когда Сергей сделает ход, наломает дров, сам уничтожит то единственное, что может его спасти. Воронов играет в долгую, а мы получили приглашение на финальную партию.
– И твоё решение – броситься в эту партию, едва очнувшись? – в его голосе появляются рычащие нотки.
– Моё решение – не дать нашему королю поставить себе мат в три хода! – отвечаю с яростью, которая придаёт сил. – У тебя нет выбора. Ты должен лететь туда. Сейчас же.
– Оставив тебя здесь? Одну? – он почти смеётся удушливым смехом. – Я только что вытащил тебя из его лап. Думаешь, я позволю тебе остаться беззащитной мишенью, пока я на другом конце света?
– Я не буду беззащитной, – крепче сжимаю его руки.– И ты не будешь слепым. Вот наш план, партнёр. Ты летишь во Владивосток. Станешь моими руками. Будешь рядом с Сергеем, его тормозом, его совестью, пистолетом у виска, если понадобится. Не дашь ему совершить ошибку. А я... – мой взгляд падает на его ноутбук в углу, – ...я стану твоими глазами. Лягу здесь, под капельницей с глюкозой, и взломаю этот город. Вскрою их систему «Безопасный город», получу доступ к каждой камере. Я буду отслеживать людей Воронова. Ты – мои руки, Руслан. Я – твой центр управления. Мы сработаем в связке. Как договаривались.
Он молчит, ошеломлённый дерзостью плана. Его стратегический ум мгновенно оценивает эффективность. Он знает, что я могу это сделать. Видел меня в работе. Знает, что другого шанса нет.
– Я не могу тебя оставить, – шепчет, и в шёпоте больше отчаяния, чем упрямства. – Ника, я... чуть не спятил, пока ты лежала за этим стеклом. Я сидел и смотрел на линию твоего пульса, и только это удерживало меня от того, чтобы не сровнять с землёй всё, что связано с Вороновым. Я не могу улететь, зная, что эта линия может снова...
– Она не станет ровной, – перебиваю твёрдо. – Обещаю. Я слишком упряма, чтобы умереть. И слишком зла. Но если ты останешься держать меня за руку, ты потеряешь не только Сергея. Ты потеряешь и меня. Потому что я не прощу, если мы позволим этой катастрофе случиться. Не смогу жить, зная, что мы могли, но не сделали.
Свободной рукой касаюсь его щеки, заставляя посмотреть на меня. Его кожа горит.
– Ты просил честности. Вот она. Я боюсь. До тошноты, до дрожи в коленях. Но не за себя. Боюсь за тебя. Боюсь, что ты полетишь туда один, без моих глаз, и угодишь в ловушку. Боюсь, что вы с Сергеем оба утонете в этом дерьме. Наше партнёрство – не только постель и откровенные разговоры. В первую очередь – доверие. Ты должен доверять мне, что я справлюсь здесь. А я должна доверять тебе, что ты усмиришь зверя и спасёшь их всех.
Руслан прикрывает глаза, его ресницы едва заметно дрожат, как крылья пойманной бабочки, и время замирает. Кажется, что тишина становится осязаемой, растягиваясь между нами, словно тонкая нить, готовая вот-вот оборваться. Когда его веки наконец поднимаются, взгляд, потемневший и обжигающе холодный, говорит обо всём – борьба завершена, и в глубине этих глаз теперь царит безжалостная, непоколебимая решимость. Решение принято.
– Хорошо, – его голос ровный, командный. – Но охрана. Тройной периметр вокруг клиники. Ни одна мышь не проскочит. Леонид будет докладывать мне о твоём состоянии каждый час. И если твои показатели хоть на долю процента ухудшатся...
– ...ты развернёшь самолёт и прилетишь читать мне нотации, – заканчиваю за него с кривой улыбкой. – Идёт.
Он резко встаёт. Физический контакт обрывается, и меня тут же пробирает холод. Комната кажется пустой и огромной. Руслан уже достаёт телефон, на ходу набирая номер.
– Мне нужен борт на Владивосток. Через час. Подготовь группу. Нет, я лечу один. Да, один. Не обсуждается... И ещё. Организуй охрану для клиники. Четыре поста по периметру, группа внутри. Доступ в крыло «люкс» – только с моего одобрения. Установите подавители в радиусе ста метров, кроме защищённого канала, который я скину. Выполнять.
– Тройной периметр, подавители… А зенитный комплекс на крышу ты забыл заказать? – хриплю, но от его холодной, всеобъемлющей паранойи в груди становится сладко и тесно.
Закончив, он подходит к креслу, забирает свой ноутбук и кладёт мне на колени. Металл холодит сквозь тонкое одеяло.
– Пароль я сменил. Твоя дата рождения. Внутри все архивы Воронова, которые мы вытащили. И наш защищённый канал.
Как только откидываю крышку, экран вспыхивает мягким, холодным светом, озаряя моё лицо. Пальцы, едва коснувшись клавиш, словно обретают собственную волю, и всё мое тело, лишь мгновение назад скованное болью и слабостью, наполняется живительной энергией. Больничные стены исчезают, уступая место бескрайнему цифровому миру, где я больше не беспомощная пациентка, а неуловимый призрак, всесильный повелитель этой виртуальной реальности. Здесь моя власть абсолютна, здесь я бесстрашна.
– Мне нужен кофеин, – говорю, не отрывая глаз от экрана. – Много. И сахар. Глюкоза для мыслей.
– Я распоряжусь.
Асланов стоит надо мной мгновение. Я чувствую его взгляд, но не поднимаю головы, погружаясь в бесконечные строки кода, в схемы, в карты.
Матрас прогибается. Он садится на край кровати. Его рука накрывает мою, останавливая танец пальцев над клавиатурой.
– Ника.
Поднимаю на него глаза.
– Посмотри на меня.
Его жёсткие пальцы скользят к моему лицу, властно сжимают его, цепляются за волосы, оставляя легкие царапины на коже. В его тёмных глазах пылает безумие, взгляд прожигает меня насквозь, будто проникая в самые укромные уголки моей души.
– Обещай мне, – говорит медленно, чеканя каждое слово. – Обещай, что будешь осторожна. Что не полезешь на рожон. Что будешь спать.
– Руслан, я...
– Обещай, – повторяет, и в его голосе слышится неприкрытая мольба, почти звериный рык.
– Обещаю, – выдыхаю. – Буду спать. Есть. И взламывать мир, не вставая с постели.
Он наклоняется ко мне, и наши губы сталкиваются в поцелуе, который невозможно назвать нежным. Яростное, властное вторжение, в котором нет места сомнениям. Его губы сильны, почти грубы, сминают мои, язык стремительно проникает внутрь, заполняя меня собой, вытесняя вкус холодной больничной горечи, оставляя лишь его – горячего, жесткого, неумолимого.
В этом поцелуе звучит приказ, в нем ощущается клеймо, словно он хочет запечатлеть на мне свою власть, сделать меня своей. Его сила обжигает, страх исчезает, растворяется, оставляя за собой пустоту, которую заполняет покорность. Когда он, наконец, с рычанием отрывается от моих губ, я тщетно пытаюсь ухватить воздух, а перед глазами размываются очертания мира, оставляя лишь его силуэт.
– Я вернусь, – говорит он. – Вместе сними.
Он идёт к двери, не оборачиваясь, его шаги звучат глухо, будто отмеряя расстояние между нами, которое с каждым шагом становится всё больше. На пороге он останавливается, едва касаясь рукой холодной металлической ручки, и на мгновение замирает, словно борется с желанием обернуться, но так и не позволяет себе этого.
– Ника, – говорит глухо.
– Да?
Поворачивает голову, и я вижу его чеканный, беспощадный профиль.
– Если с тобой что-то случится, – говорит тихо, почти шипит, и от этого тона по позвоночнику бежит лёд. – ...я вытащу тебя с того света, просто чтобы убить самому. Поняла?
Дверь мягко захлопывается, и комната погружается в тягучую тишину, которую нарушает лишь приглушённое гудение ноутбука. Я смотрю на неподвижную деревянную поверхность, за которой только что исчез его силуэт, и чувствую, как внутри разливается опустошение, словно кто-то выжег в груди сухую, бескрайнюю пустыню.
Но на слёзы нет времени.
Мои пальцы снова ложатся на клавиатуру. На экране открывается карта Владивостока. Город мостов и туманов.
– И снова, здравствуй, Воронов, – шепчу в тишину. – Посмотрим, кто кого переиграет.
И я погружаюсь в код, как взломщик в чужую систему. Монитор отражается в моих расширенных зрачках.
Война продолжается.
