Текст книги "Мой кавказский друг мужа (СИ)"

Автор книги: Юлианна Шиллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 19

НИКА

Ночная Москва мелькает за стеклом такси размытыми пятнами света, будто город растворяется в темноте, оставляя лишь отблески фонарей на мокром асфальте. Я смотрю на этот танец огней глазами человека, который не знает, наступит ли для него новый день. Водитель, пожилой армянин с густыми усами, напоминающими портрет Сталина, то и дело бросает на меня настороженные взгляды в зеркало заднего вида. Его молчание – скорее не равнодушие, а выработанная годами мудрость: в такие часы в салон его машины садятся либо те, кто слишком много выпил, либо те, кто потерял всякую надежду. Вопросов он не задаёт.

Зажигалка Руслана жжёт бедро сквозь карман джинсов. Я то и дело касаюсь её, проверяя, что она на месте, словно это талисман, способный защитить от того, что ждёт впереди. Но пальцы дрожат, когда я провожу ими по гладкой поверхности металла.

Кожа всё ещё горит там, где он сжимал меня.

Кожа на внутренней стороне бёдер горит от его грубости. Плечи всё ещё ощущают тяжесть его тела, словно отпечаток, который невозможно стереть. Губы, припухшие и пульсирующие болью от поцелуев, больше напоминавших жестокие укусы, служат напоминанием о том, что было. Я оставила за собой его пылающий, неукротимый жар и шагаю в холодное, мёртвое царство, где воздух пропитан затхлостью и вечным молчанием.

Идиотка. Сбежала из постели мужчины, который только что разобрал меня на части и собрал заново, чтобы пойти к тому, кто считает меня своей собственностью. Романтично до блевоты.

Но романтика здесь ни при чём. Это про Алину. Только про неё.

Телефон я оставила в лофте – Руслан научил меня никогда не брать с собой электронику на встречи, исход которых непредсказуем. Теперь ориентируюсь по старой карте, которую распечатала перед уходом. Бумага шуршит в руках, и шорох кажется оглушительным в тишине салона. Координаты ведут за МКАД, в сторону Звенигорода, туда, где московские небоскрёбы сменяются подмосковными лесами, а цивилизация уступает место более древнему и тёмному.

– Здесь налево, – говорю водителю, когда мы съезжаем с основной трассы на узкую грунтовку.

Он качает головой, но поворачивает. Фары выхватывают из темноты стволы сосен, стоящих вдоль дороги, словно молчаливые стражи. Лес смыкается над нами, и я чувствую сдавленность в груди.

Я помню эту дорогу. Помню себя восемь лет назад – восторженную девчонку, которую только что завербовал обаятельный профессор с добрыми глазами за стёклами очков. Он говорил о служении родине, о таланте, который нельзя растрачивать впустую, о великих делах, для которых я создана.

Я верила каждому слову.

Теперь мне двадцать семь, и я знаю, что добрых глаз не существует. Есть только глаза, которые умеют притворяться добрыми.

– Дальше не поеду, – водитель тормозит у развилки. – Навигатор показывает, что там ничего нет.

– Там есть, – отвечаю, доставая наличные. – Просто не для всех.

Даю ему вдвое больше, чем мы договаривались. Он берёт деньги, но смотрит на меня с тем выражением, с каким смотрят на людей, уходящих туда, откуда не возвращаются.

– Береги себя, дочка.

Выхожу в холодный предрассветный воздух. Такси разворачивается и исчезает, унося с собой последнюю ниточку, связывающую меня с нормальным миром.

Иду по дороге, слыша только хруст гравия под ботинками и собственное дыхание. Косуха не спасает от ночного холода, и я обнимаю себя руками, но морозит изнутри.

Интересно, Руслан уже проснулся?

Представляю, как его рука медленно тянется к тому месту, где только что было моё тело, натыкаясь на холодную пустоту остывших простыней. Как его глаза открываются, осознавая моё отсутствие, а лицо постепенно застывает в суровой маске, в глазах вспыхивает тот огонь, который я видела лишь однажды, когда он рассказывал о предателях.

Не думай об этом. Сейчас – не думай.

Когда дорога плавно изгибается, передо мной открывается вид на дачу. Двухэтажный дом из тёмного дерева, укрытый за высоким забором, словно спрятанный от посторонних глаз. Тёплый свет мягко струится из окон первого этажа, обволакивая постройку уютным сиянием, будто внутри уже ждёт заботливый хозяин, готовый предложить чашку горячего чая.

Ложь пронизывает каждый кирпич, словно тонкая паутина, сплетённая умелыми руками хитроумного мастера. Распахнутые ворота зияют чёрным провалом, будто приглашая войти в мрачное чрево склепа, где воздух отравлен.

Делаю глубокий вдох и шагаю внутрь.

Ухоженный двор утопает в зелени аккуратно подстриженных кустов, среди которых извивается гравийная дорожка, ведущая к массивному крыльцу. На самом верху, словно часовой у ворот, неподвижно стоит невысокий плотный мужчина в идеально сидящем чёрном костюме, чьё лицо остаётся бесстрастным, как маска. Его взгляд цепляется за меня лишь на мгновение, прежде чем он молча указывает рукой на дверь, словно давая понять, что здесь вопросов не задают.

– Вероника Андреевна, – произносит он. – Вас ждут.

Голос ровный, механический. Хорошо обученная марионетка.

Прохожу мимо него, чувствуя его взгляд на спине. Дверь открывается бесшумно, и я оказываюсь в просторном холле, обставленном с той сдержанной роскошью, которую предпочитают люди, привыкшие к настоящей власти. Никаких показных излишеств. Только качество, которое невозможно подделать.

Аромат ударяет в нос мгновенно, заполняя сознание прежде, чем я успеваю хоть как-то подготовиться. Смесь дорогого табака, терпкого сандалового дерева и старых, чуть выцветших страниц книг неспешно окутывает меня, словно призрак прошлого, который я так отчаянно пыталась изгнать из своей памяти.

– Вероника, – его голос звучит мягко и вкрадчиво, обволакивая словно тёплый шёлк, когда-то казавшийся мне голосом мудрого наставника.

Геннадий Воронов стоит в дверях гостиной, и время словно сворачивается в точку. Он почти не изменился за три года – та же аккуратная седина, те же очки в тонкой оправе, та же мягкая, отеческая улыбка на губах. Только глаза. Глаза стали ещё холоднее, ещё более пустыми, словно за ними вообще ничего не осталось.

– Здравствуй, моя девочка, – он разводит руки в приглашающем жесте. – Я знал, что ты придёшь. Ты всегда была умнее остальных.

Стою неподвижно, не позволяя себе ни шагнуть вперёд, ни отступить. Каждая клетка моего тела кричит об опасности, но я заставляю себя дышать ровно.

– Где Алина? – прямой вопрос. Никаких прелюдий.

Воронов качает головой, и в этом жесте столько снисходительной нежности, что меня начинает тошнить.

– Всё такая же нетерпеливая. Войди, выпей чаю. Дорога была долгой.

– Я не за чаем пришла.

– Конечно, нет, – он делает шаг в сторону, открывая проход в гостиную. – Но некоторые разговоры требуют... антуража. Ты ведь помнишь, как я ценю форму?

Помню, как часы методичной работы превращались в кропотливое совершенствование каждой детали операции, где каждое слово легенды и каждый жест обретали точность, достойную настоящего искусства. Для него манипуляция – не просто инструмент, а священный ритуал, в котором он находит вдохновение, как художник в создании шедевра.

Вхожу в гостиную, где потрескивание настоящих дров в камине сливается с тихим шёпотом пламени, отбрасывающим тёплые отблески на стены. Два кресла, обитых тёмной кожей, стоят напротив друг друга, как безмолвные собеседники, а между ними на небольшом столике уютно устроились изящный фарфоровый чайник, две тонкостенные чашки и вазочка с аккуратно выложенным печеньем.

Всё здесь кажется созданным с холодной точностью, словно это не просто комната, а сцена, на которой невидимый режиссёр вот-вот начнёт свой спектакль, а мне отведена роль, которую я не выбирала.

– Садись, – Воронов указывает на одно из кресел. – Ты устала. Я вижу по твоим глазам.

Сажусь, но на самый край, готовая вскочить в любую секунду. Он занимает второе кресло, наливает чай с неторопливостью человека, у которого впереди вечность.

– Знаешь, – говорит он, передавая мне чашку, – я следил за тобой все эти три года. Твой брак с Волковым был... разочарованием. Ты заслуживала лучшего.

– Волков работал на тебя.

– Конечно, – Воронов пожимает плечами с той небрежностью, с какой признаются в мелких шалостях. – Мне нужно было за тобой присматривать. Ты – мой лучший актив, Вероника. Я не мог позволить тебе... потеряться.

Чашка обжигает пальцы, но я сжимаю её крепче, словно пытаюсь удержать в руках ускользающую реальность. Зелёный чай, пахнущий тонкими нотками мяты и мелиссы, наполняет пространство знакомым, почти домашним ароматом.

Медленно подношу чашку к губам и делаю осторожный глоток; горячая жидкость обжигает, обдавая язык нежной сладостью и прохладой мяты и мелиссы, словно пытаясь успокоить мои расшатанные нервы.

– Ты приставил ко мне мужа-шпиона?

– Я дал тебе иллюзию нормальной жизни, которой ты так отчаянно хотела, – он отпивает чай, глядя на меня поверх очков. – Дом, стабильность, ощущение безопасности. Разве не то, о чём ты мечтала?

– Тюрьма.

– Всё – тюрьма, моя дорогая. Вопрос лишь в размере клетки и качестве решёток. Я дал тебе золотую клетку. Асланов даёт тебе клетку с бриллиантами. Разница только в декоре.

Внутри вспыхивает злость, которую я слишком долго держала на цепи.

– Разница в том, что у Руслана дверь открыта, – выплёвываю я. – А ты заварил мою наглухо.

Имя Руслана, сорвавшееся с губ, отдается в груди глухой, острой болью, разливающейся по телу, словно яд. Воронов, как всегда, замечает мельчайшие изменения, и уголки его губ чуть поднимаются, складываясь в хищную, почти насмешливую улыбку, будто он читает твои мысли и смакуя наслаждается увиденным.

– О да, – тянет он. – Руслан Асланов. Любопытный выбор. Я, признаться, удивлён. Ты всегда предпочитала... безопасные варианты. А он – воплощение опасности.

– Ты ничего о нём не знаешь.

– Я знаю всё, Вероника. Знаю, что он – правая рука Ковалёва. Знаю, что он убивает без сожаления и манипулирует без угрызений совести. Знаю, что ты делишь с ним постель, – пауза, во время которой его взгляд становится почти отеческим. – И знаю, что ты влюбилась.

Молчу. Любое слово будет использовано против меня. Делаю ещё глоток чая, чтобы занять руки.

– Так банально, – вздыхает Воронов. – И так... человечно. Ты, моё идеальное создание, оказалась подвержена тем же слабостям, что и все остальные. Любовь. Привязанность. Потребность в защите.

– Хватит, – твёрже, чем я ожидала. – Я пришла за информацией об Алине. Давай её – и я уйду.

Воронов ставит чашку на столик с мягким стуком. Откидывается в кресле, складывает руки на груди. Поза расслабленная, но я вижу, как напряглись его плечи. Он подошёл к главному.

– Алина, – произносит он с каким-то странным удовольствием. – Моя блудная дочь. Ты знаешь, она была моим величайшим творением? Идеальный агент. Идеальное оружие. И она предала меня ради... любви.

– Она выбрала жизнь.

– Она выбрала слабость, – резко обрывает он, и на мгновение маска добродушия слетает, обнажая холод и безжалостность, но в следующую секунду она возвращается. – Впрочем, неважно. Важно то, что она сейчас в смертельной опасности.

– Откуда?

Воронов встаёт и подходит к камину. Смотрит на огонь, и его силуэт превращается в чёрный контур на фоне пламени.

– Ты ведь знаешь, что Ковалёв ищет её?

Конечно знаю.

– Но Ковалёв – не единственный игрок, – продолжает Воронов, не оборачиваясь. – Помнишь операцию в Стамбуле? Ту, где Алина должна была соблазнить чеченского полевого командира и выкрасть список его спонсоров?

Помню за полгода до Ковалёва.

– Она справилась слишком блестяще. Список попал не только ко мне, но и к конкурентам того командира. Началась резня. Его людей вырезали целыми семьями. А он... – Воронов оборачивается, и в свете камина его лицо кажется маской. – Он выжил. И он знает, кто его предал.

Холод проползает по позвоночнику.

– И?

– И три дня назад его люди купили доступ к базе данных всех рейсов из Москвы за последние четыре года, – почти буднично. – Они методично проверяют каждую женщину, которая вылетала одна, без багажа, по поддельным документам. У них неограниченные ресурсы и одна цель – найти «Киру». Они не будут разговаривать, Ника. Они будут резать. Медленно. И на камеру, чтобы послать запись всем, кто посмеет их трогать.

Чашка выскальзывает из пальцев, ударяется о край столика. Горячий чай разливается по дереву, но я не замечаю.

– Когда?

– По моим данным, у них уже есть список из двенадцати кандидатур. Алина – в тройке приоритетных. Они проверят каждую. Вопрос недели, максимум двух.

Воздуха не хватает. Я вижу Алину. Вижу трёхлетнего ребёнка, о котором кроме меня никто не знает. Вижу, как к их двери в маленькой квартире ломятся люди с ножами.

– Что ты хочешь?

Воронов наклоняется вперёд, и его глаза за стёклами очков блестят.

– Я хочу забрать её оттуда раньше них. Я хочу спрятать её так, чтобы никто – ни чеченцы, ни Ковалёв, ни кто-либо ещё – никогда её не нашёл. Но для этого мне нужна ты, Вероника.

– Зачем?

– Потому что ты – единственная, кому Алина доверяет. Она не откроет дверь моим людям. Но откроет тебе.

Ледяная волна накрывает меня с головой. Он хочет, чтобы я привела его к Алине. Использовать нашу дружбу как отмычку.

– Нет.

– Ника, – увещевающе. – Подумай. Если ты не поможешь мне добраться до неё первым, её найдут чеченцы. И тогда не будет Алины. Только видеозапись с её последними часами, которую разошлют по всему даркнету как предупреждение.

Ногти впиваются в ладони.

– Ты ничем не лучше их.

– Я – её отец, – произносит он, и в голосе звучит почти искренняя боль. – Я вырастил её. Я дал ей всё. Да, я требовал многого взамен, но разве не естественно? Родители всегда чего-то хотят от детей. Я хочу... – пауза, – хочу, чтобы она вернулась домой. Целой и невредимой.

Каждое слово – искусно сплетённая сеть обмана, столь изящно и плавно сотканная, что на мгновение я ловлю себя на том, что готова ей поверить.

– Ты никогда не был ей отцом. Ты был её тюремщиком.

Воронов пожимает плечами.

– Называй как хочешь. Факт остаётся фактом: я могу её защитить. А могу – сообщить чеченцам, что именно Ковалёв заказал ту операцию, и пусть они разбираются между собой. Выбор за тобой.

– Ты шантажируешь меня.

– Я предлагаю тебе выбор, – он разводит руками. – Помоги мне – и Алина с ребёнком будут в безопасности. Откажи – и я умываю руки. Их кровь будет на твоей совести.

Пламя в камине лениво пляшет, отбрасывая на стены теплые отблески. Сквозь окно пробивается мягкий свет начинающего светлеть неба. Медленно поднимаюсь с кресла, чувствуя, как каждая мышца сопротивляется, но, собрав остатки сил, выпрямляюсь, удерживая равновесие.

– Мне нужно время подумать.

Воронов поднимается, и внезапно его фигура, гораздо выше, чем я, возвышается надо мной, словно угроза, отбрасывая длинную тень, в которой, кажется, тонет всё вокруг.

– У тебя нет времени, Вероника. Каждый час, который ты тратишь на раздумья – час, который приближает охотников к Алине.

– Тогда дай мне хотя бы доказательства, что это не очередная твоя игра.

Он изучает меня долгим, оценивающим взглядом. Затем кивает, достаёт телефон, открывает фотографию и протягивает мне.

На экране – скриншот из какого-то чата. Сообщения на чеченском, но перевод дублирован. Фотография женщины, очень похожей на Алину. Адрес во Владивостоке.

Слишком похоже на правду.

– Я рад, что ты сделала правильный выбор, – откуда-то издалека. – Доказывает, что я не ошибся в тебе.

Хочу ответить колкостью, хочу швырнуть телефон ему в лицо, но язык вдруг становится ватным. Мир качается. Я делаю шаг назад, цепляюсь за спинку кресла.

Во рту постепенно растворяется свежесть мяты, уступая место химической горечи, незаметно прокравшейся в мои ощущения, пока я увлечённо слушала разговоры о смерти и предательстве.

Мелисса.

Запоздалое осознание, когда пальцы уже разжимаются сами собой.

– Ты... – язык не слушается, ворочается во рту, как чужой.

Воронов смотрит на меня с искренним сочувствием, поправляя очки.

– Ты слишком импульсивна, Вероника. Я не мог рисковать тем, что ты снова сбежишь к своему цепному псу, – он делает шаг ко мне, подхватывает за локоть, когда ноги подкашиваются. – Мы начнём работу, когда ты выспишься. И когда будешь сговорчивее.

Мелисса. Он всегда добавлял её, чтобы скрыть вкус... Я идиотка.

Мир кренится вправо. Пол несётся навстречу. Последнее, что я вижу перед тем, как темнота накрывает меня с головой – его начищенные ботинки, стоящие прямо перед моим лицом.

Руслан... прости.

И тьма.

Глава 20

РУСЛАН

Холод.

Он касается меня первым, прежде чем сознание успевает вернуться из тёмной, вязкой глубины сна. Не холод из открытого окна или от кондиционера, а внутренний, могильный, который возникает, когда от тебя отрывают кусок живой плоти.

Моя рука рефлекторно скользит вправо по мягкой простыне, пальцы на ощупь ищут тепло её кожи, ту самую бархатистую поверхность, которой я касался, ощущая под ладонью нежный изгиб её бедра.

Вспоминаю, как ещё несколько часов назад губами ловил трепетный ритм её пульса на шее, вбирал в себя аромат её тела, смешанный с моим одеколоном, проникающий глубоко, будто дурман. Её волосы, будто тёмный водопад, рассыпались по подушке, источали сладкий запах шампуня, от которого кружилась голова сильнее, чем от самого крепкого виски.

Пустота.

Резко открываю глаза. В спальне царит тот серый, безжизненный полумрак, который бывает только перед самым рассветом, когда ночь уже умерла, а утро ещё не родилось. Место рядом со мной пустое. Простыня смята, храня очертания тела, но сама ткань уже остыла. Безжизненный запах одиночества вытеснил её аромат.

– Ника? – хриплю её имя, и звук кажется чужеродным в этой мёртвой тишине.

Молчание давит на уши. Ни звука льющейся воды в душе, ни шума кофемашины на кухне, ни шороха одежды. Тишина в лофте абсолютная.

Сажусь на кровати, и в груди начинает разворачиваться тугая пружина тревоги. Внутри ещё теплится идиотская надежда: может, ей не спалось? Может, она сидит в гостиной, закутавшись в плед, и смотрит на город?

Пол обжигает ступни ледяным камнем, заставляя вздрогнуть. Поднимаюсь с постели и молча натягиваю брюки, оставляя рубашку брошенной на полу. Шрамы на груди ноют, напоминая о её ногтях, что этой ночью оставили на моей коже красные борозды, когда она кричала моё имя.

Выхожу в гостиную. Здесь тоже пусто. Мониторы погашены, чёрные зеркала экранов отражают лишь моё напряжённое лицо.

И тут я вижу его.

Её телефон. Он лежит посередине стола.

Мир вокруг качается, теряя резкость. Профессионал внутри меня мгновенно отключает эмоции, включая режим анализа. Она оставила телефон. Значит, не хочет, чтобы её нашли. Никакой геолокации, никаких звонков, никаких цифровых следов. Её уход– не импульсивный побег обиженной женщины, а спланированная эвакуация.

Подхожу к столу, беру аппарат в руки. Он холодный и тяжёлый. Экран вспыхивает, требуя пароль. Я знаю пароль, но не ввожу его. Мне не нужно читать её переписки, чтобы понять очевидное.

– Сука, – выдыхаю.

Взгляд мечется по комнате. Её сумка исчезла. Косуха, которая висела на спинке стула – исчезла. Моя старая Zippo, лежавшая на тумбочке у кровати...

Останавливаюсь.

Её тоже нет.

Зажигалка. Моя чёртова зажигалка. Та самая, потёртая, с гравировкой, которую уже не разобрать. Подарок отца. Я не курю без повода, но всегда ношу её с собой. Она знает это. Я рассказывал ей однажды, в один из тех редких моментов, когда стены между нами рушились.

Лицо искажает жалкая гримаса, похожая на улыбку.

– Она забрала Zippo, – произношу вслух, и в собственном голосе мне чудится нечто среднее между смехом и рычанием. – Мой талисман. Она знает, что я не курю безповода. Её поступок – не кража, а послание.

Какое? "Я вернусь, чтобы вернуть её тебе"? Или "Я заберу твой огонь с собой в могилу"?

– Чёрт бы тебя побрал, Ника, – шепчу в пустоту. – Ты даже прощаться умеешь так, что хочется выть.

Бросаюсь к своей рабочей станции. Пальцы летают по клавиатуре, вводя коды доступа с такой яростью, что клавиши трещат.

– Давай, детка, покажи мне, как ты это сделала, – цежу сквозь зубы, чувствуя, как злость смешивается с извращённым восхищением.

Система безопасности показывает, что периметр не нарушен. Двери не открывались. Лифт не вызывался. Согласно логам, мы оба всё ещё спим в кровати.

Вывожу на главный экран запись с камер в гостиной за последние три часа.

Пусто. Статичная картинка. Тени не двигаются. Пылинки в лучах света застыли в воздухе.

– Зациклила, – констатирую факт. – Ты зациклила грёбаную запись.

Она взломала мою систему. Систему, которую я создавал годами, которую считал неприступной крепостью. Она нашла уязвимость, о которой я даже не подозревал, и использовала её, чтобы исчезнуть у меня под носом. Пока я спал, утомлённый и расслабленный после секса, она методично стирала себя из моей реальности.

Откидываюсь в кресле, закрывая лицо руками. В висках стучит кровь.

Вопрос не в том, как она это сделала. Вопрос в том, почему .

Два варианта.

Первый: она с самого начала играла роль двойного агента. Вся эта игра в "жертву", слёзы, признания, страсть – всё было спектаклем для идиота, который позволил себе забыть первое правило выживания: никому не верить. Она выждала момент, собрала информацию, может, даже скачала данные с моих серверов, и вернулась к хозяину. К Воронову.

От этой мысли внутри поднимается волна такой чёрной, удушающей ярости, что хочется разнести этот кабинет в щепки. Я впустил её, показал ей свои слабости. Я, чёрт возьми, пообещал ей защиту. А она...

Второй вариант. И он пугает меня гораздо больше.

Она нашла зацепку. Узнала нечто, что заставило её бежать не от меня, но ради меня. Или ради Алины. Она увидела угрозу, с которой решила справиться сама и сыграть в героя.

– Глупая, самоуверенная девчонка, – шепчу, глядя на застывший экран. – Ты думаешь, что можешь переиграть их в одиночку?

Вспоминаю её взгляд прошлой ночью. То, как она смотрела на меня, когда я входил в неё. В этом не было лжи. Я умею распознавать фальшь, я живу в мире лжи тридцать лет. Её стоны, дрожь её тела, то, как она цеплялась за меня, шептала моё имя... во всём этом была правда. Или я просто старею и теряю хватку?

Встаю и иду в душ. Включаю ледяную воду. Стою под ней, пока кожа не начинает неметь, а зубы стучать. Мне нужно смыть с себя её запах, смыть остатки сна и этой проклятой нежности, которая делает меня слабым.

Выходя из душа, я вновь становлюсь Русланом Аслановым, стратегом, хищником, чья сущность обретает форму в каждом движении. Медленно и с особой тщательностью надеваю безупречно отглаженную белоснежную рубашку, застёгиваю запонки, пристёгиваю к поясу кобуру, где спокойно покоится мой Glock. Ощущение привычной тяжести оружия проникает в сознание, возвращая твердую уверенность и холодное спокойствие.

Возвращаюсь к компьютеру. Сбрасываю цикл с камер. Начинаю искать "цифровые крошки". Ника гениальна, но она была в стрессе. Идеальных преступлений не бывает.

Ага. Вот оно.

Проверяю логи и замечаю крошечный, едва различимый след, оставленный в глубинах временных файлов буфера обмена. Внимательно вчитываюсь в цифры, словно они могут рассказать мне больше, чем просто набор координат. Не теряя времени, переношу их в навигатор, и экран оживает, прокладывая путь к цели.

Звенигород. Старая дача.

Я знаю это место. Одна из "берлог" Воронова, о которой мы знали, но считали законсервированной.

Пазл складывается в голове с мучительным, пронзительным щелчком, словно кто-то с силой захлопнул тяжелую дверь. Осознание накатывает волной: она отправилась к нему, сама, без принуждения, с добровольной решимостью, которая обжигает сильнее, чем любое предательство. В тот же миг меня захлестывает ярость, смешанная с горечью, словно пожар внутри, который невозможно потушить.

Воображение, которое я привык отключать, сейчас подбрасывает картинки. Воронов – псих, манипулятор, который видит людей как инструменты. Что он сделает с ней, когда поймёт, что она больше не его кукла? Что она предала его, работая на меня? Если он тронет хоть волос на её голове...

Сжимаю край стола так, что дерево жалобно скрипит под пальцами.

– Я не просто убью его, – клянусь в пустоту. – Я сожгу этот мир дотла. Каждого, кто стоял рядом и молчал. Я превращу его империю в пепел.

Делаю глубокий вдох, пытаясь унять бурю внутри, медленно считаю до десяти, собирая разбросанные осколки своего разума в единое целое. Если окажется, что она действительно предала меня, я не помедлю ни секунды. Я без колебаний подниму оружие и, уверенной рукой, спущу курок, чтобы раз и навсегда стереть её из своей жизни.

Но если она пошла туда, думая, что спасает кого-то... Если она сейчас в руках Воронова, потому что я не смог её удержать, потому что я спал, пока она принимала это самоубийственное решение...

– Я найду тебя, Ника, – эти слова звучат в пустой квартире как приговор. – Я найду тебя, и ты ответишь мне на каждый вопрос. А потом... потом я решу, что с тобой делать.

Хватаю телефон. Набираю номер начальника службы безопасности.

– Готовь группу, – говорю, даже не здороваясь. – Тяжёлая экипировка. У нас выезд через двадцать минут. И, Максим... пленных не брать. Кроме одного.

Сбрасываю вызов.

Бросаю последний взгляд на её телефон, оставленный на столе. Он выглядит как сирота, как немой укор.

Ты думала, что можешь переписать правила нашей игры? Ты ошиблась, милая. Я не иду за предателем. Я иду за тем, что принадлежит мне.

Выхожу из квартиры, захлопывая дверь с грохотом, который эхом разносится по коридору.

Она моя. Она всегда была моей. И я заберу её обратно... даже если придётся пройти через ад.