Текст книги "Мой кавказский друг мужа (СИ)"

Автор книги: Юлианна Шиллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 17

НИКА

Машина бесшумно скользит в полумрак подземного паркинга, а Руслан всё ещё держит мою руку, и это простое касание обжигает сильнее любой страсти, потому что ощущается как безмолвное обещание, которое он сам не знает, сможет ли сдержать. Он глушит двигатель, и в тусклом свете аварийных ламп его лицо превращается в гранитный профиль, где только тонкая синяя жилка, пульсирующая на виске, выдаёт скрытое напряжение.

Тишина между нами густая и липкая. В ней тонет всё, что мы не произнесли там, наверху, в стеклянном аквариуме Ковалёва. Слово «проект» до сих пор горит клеймом где-то под рёбрами.

Моё тело помнит его всего, без остатка. Каждое касание прошлой ночи, каждый укус, каждый шёпот, впечатанный в кожу. Мышцы сладко ноют, и я ловлю себя на том, что сижу чуть боком. Он не церемонился. Я тоже. Между бёдер до сих пор пульсирует фантомная память о его пальцах, его языке, о нём самом внутри меня.

– Ты в порядке? – произносит осторожно, обхватывая ладонью моё лицо. – Мне нужно уехать. Дела.

– Связанные с Ковалёвым?

– Связанные с тем, чтобы мы оба дожили до следующей недели.

Он отстраняется, и холодный воздух тут же впивается в опустевшее пространство между нами, а моё тело отвечает безмолвным протестом, отчаянно нуждаясь в его тепле, его весе и его запахе.

Соберись, Соколова. Ты не школьница.

– Иди, – бросаю, отворачиваясь к окну. – Я буду работать.

– Ника, – его голос останавливает меня. – То, что он сказал там... про «специалиста»...

– Я знаю.

– Нет, послушай, – он берёт мою руку, подносит к губам, целует каждую костяшку. – Когда всё закончится, я представлю тебя ему заново. Правильно. Как женщину, без которой я не дышу.

Не обещай того, чего не можешь выполнить , – кричит всё внутри, но я молчу.

– Иди, – повторяю. – Возвращайся живым.

Его губы касаются моих коротко, почти целомудренно, но этот мимолетный поцелуй обжигает сильнее всей нашей яростной схватки. На языке остается его вкус, в котором смешались крепкий кофе, мята и та едва уловимая горечь, что теперь навсегда будет принадлежать только ему. Он выходит, а я провожаю взглядом его широкую спину, пока она не исчезает в проёме лифтового холла.

Сижу неподвижно ещё несколько минут. Вдыхаю воздух, пропитанный его одеколоном. Провожу пальцем по пустому сиденью.

Соберись, блядь.

Лофт встречает привычным гулом серверов и холодным мерцанием индикаторов. Косуха летит на пол – кожа пахнет им, и это сводит с ума. Стягиваю ботинки, и босые ступни ощущают стылый бетон.

Прямиком в душ.

Кипяток обжигает плечи, смывая напряжение, но он бессилен против воспоминаний, которые въелись под кожу. Закрываю глаза, и прошлое наваливается с новой силой: его властные ладони на моих бёдрах, его резкие зубы на ключице, его хриплый голос, повторяющий моё имя словно запретную молитву. Я снова вижу, как этот мужчина, что командует убийцами и ворочает миллионами, опускается передо мной на колени и целует меня там до тех пор, пока я, вцепившись пальцами в его волосы, не срываюсь на крик.

Выхожу, закутавшись в полотенце, и иду к своему алтарю – командному центру, который Руслан оборудовал так, будто собирал персональный храм для капризной богини.

Три монитора оживают, заливая лицо призрачным светом. Пальцы привычно ложатся на клавиатуру, но я замираю.

Вчерашняя находка. Она ждёт. Тот самый «чёрный ход» в системе Воронова, замаскированный фрагмент кода.

После унизительной аудиенции, после этой ссоры с Русланом, после всего – мне нужны ответы.

Открываю вчерашние логи, и полотно кода разворачивается передо мной, словно подробная карта чужой души. Почти сразу я замечаю вплетённый в его структуру шифр, тот самый личный язык из цифр и символов, которому Воронов научил меня в первый же год нашей совместной работы. В памяти всплывает его тихий голос: «Для тех, кто понимает», и я снова вижу, как его глаза за стёклами очков блестят пугающим, нечеловеческим огнём.

И мертвенная чернота на мгновение поглощает экран, который тут же вспыхивает вновь, а из этого слепящего света на меня в упор смотрит лицо Геннадия Воронова.

Запись. Безупречное качество, студийный свет. Он сидит в своём кабинете, где когда-то хвалил меня за изящный взлом, где решал судьбы людей с лёгкостью, с какой заказывают кофе.

– Здравствуй, Вероника, – его мягкий, вкрадчивый тембр не изменился. Голос, от которого всегда хотелось бежать. – Я ждал, когда ты вернёшься домой.

Меня передёргивает, и я не поправляю медленно сползающее с плеча полотенце, ведь он не может видеть меня сквозь безжизненный экран записи. Однако это знание не спасает от ощущения его липкого и неприятного взгляда, словно прикосновение паутины.

– Три года, – продолжает Воронов, снисходительно наклоняя голову. – Ты играла в нормальность. Замужество, работа... Скучно, Ника. Ты создана для большего.

Для роли твоей личной шестерёнки в механизме разрушения.

– Но я терпелив. Я знал, что ты вернёшься. Ты не можешь иначе. В твоей крови – потребность взламывать, проникать, разгадывать. И вот ты здесь.

Пауза. В его взгляде мелькает азарт хищника.

– У меня есть информация об Алине.

Весь мир вокруг меня рассыпается в прах, и в этой тишине остаётся звучать лишь одно-единственное имя, моя Алина.

– Ты ведь за ней вернулась, правда? Не мстить. Её спасти. Твою сестру.

Три года поисков, неизвестности и молчания, которое я считала хорошим знаком.

– Она в опасности, Ника, – голос Воронова становится тише, интимнее. – Её ищут другие игроки. Очень серьёзные. Я могу её защитить. Могу сказать, где она.

С его губ слетает ложь, каждое слово которой ощущается смертельным ядом, искусно завёрнутым в шёлк.

– Но у всего есть цена, – он улыбается, и от этой улыбки по венам ползёт лед. – Моя цена – ты. Одна. Без своего нового... покровителя.

Наступившая пауза делает его взгляд почти осязаемым..

– Да, Ника, я знаю про Асланова. Знаю, что ты перешла на сторону врага. Знаю, что делишь с ним постель. Влюбилась? Это было бы так банально.

Банально? Да пошёл ты, старый ублюдок. Это такой сорт безумия, который тебе и не снился, пока ты там лакаешь свой чай с бергамотом.

– Приходи одна. Через сорок восемь часов, в место, которое ты найдёшь, если ещё помнишь меня. Придёшь – получишь информацию об Алине. Не придёшь – я перестану её защищать, а в этом мире, Ника, без защиты не выживают.

Он наклоняется к камере, и его глаза заполняют экран.

– Ты всё ещё мой лучший актив, моя девочка. И ты вернёшься.

Запись обрывается, экран гаснет, и в образовавшейся пустоте безмолвие серверной вдруг обретает вес, наваливаясь на плечи с тяжестью могильной плиты.

Руки дрожат. Я вцепляюсь в подлокотники кресла, чтобы унять их. Полотенце давно на полу. Я сижу голая перед мёртвыми мониторами, и стылая пустота лофта впивается в кожу.

Алина.

Три года назад я сделала всё возможное, чтобы помочь ей бесследно исчезнуть, а теперь Воронов заявляет о нависшей над ней угрозе. Я знаю, что он лжёт, потому что он никогда не говорит правды.

Но что, если нет?

Рассказать Руслану.

Мысль вспыхивает, как аварийная лампа. Логичная, правильная. Он защитит. Он...

Он запрёт тебя в этой башне и пойдёт сам, а Воронов ждёт именно тебя, и твоя неявка будет стоить Алине жизни.

Закрываю глаза, делаю глубокий, рваный вдох и медленно выдыхаю, пытаясь вытолкнуть из себя ужас, что сковал всё нутро.

Руслан сказал: «Я не могу тобой рисковать».

А я могу, ведь рисковать собственной жизнью, пожалуй, единственное, чему я по-настоящему научилась за все эти годы.

Он никогда тебя не простит.

Ты разрушишь всё, что между вами.

Ты можешь не вернуться.

Да. Да. Да.

Медленно опускаю руки на клавиатуру, где пальцы, повинуясь давно вшитому в них инстинкту, сами находят нужные клавиши. Мне дано сорок восемь часов, чтобы найти то самое место, что он приказал отыскать с язвительной оговоркой «если ещё помню его».

О, я помню тебя, Воронов. Лучше, чем ты думаешь.

Погружаюсь в свою стихию, заставляя систему просеивать старые базы данных в поисках аномальных паттернов и вскрывать шифрованные координаты. Руслан вернется только через несколько часов, и это драгоценное время я потрачу, чтобы вытащить грязную правду из цифрового болота.

«Я солгал, чтобы защитить тебя» , – сказал он.

Теперь моя очередь лгать, и за этой ложью стоит отчаянное желание защитить Алину, уберечь его от невозможного выбора между мной и Ковалёвым и спасти себя от той слепой ярости, что поглотит его, когда он узнает правду.

Рано или поздно он непременно обо всём узнает, но это случится уже после того, как всё будет кончено, так или иначе.

Экран оживает, обрушивая на меня потоки данных, и я работаю с той самой отточенной и безжалостной точностью, которую он в меня вдолбил и которую в данную секунду я ненавижу всем своим существом.

И где-то глубоко внутри, под слоями кода и цинизма, маленькая девочка, верившая в благородство Соколовых, шепчет:

Это единственный путь.

Не знаю, верю ли я ей, но знаю одно: когда Руслан вернётся, я посмотрю ему в глаза и солгу – не ради себя.

И эта ложь станет самым страшным предательством из всех.

***

Дорогие мои, прошу прощение за столь длительную паузу... Я вернулась...

Глава 18

НИКА

Координаты материализуются на экране спустя три часа. Смотрю на них, как на приговор, выведенный моим собственным почерком.

Старая дача под Звенигородом. Конечно. Место, где Воронов когда-то учил меня стрелять, где я впервые вскрыла правительственную базу данных, где он гладил меня по голове, называя своим лучшим творением. Я верила каждому слову.

Теперь мне двадцать семь, и я знаю цену этим словам.

Сохраняю данные в криптоконтейнер, прячу его в таких глубинах системы, что даже Руслан не найдёт, если не будет знать, что именно ищет. Потом методично стираю все отпечатки своего рейда в цифровое болото Воронова. Каждый удалённый лог-файл, как очередной гвоздь в крышку гроба нашего с Русланом хрупкого доверия.

Часы показывают половину четвёртого. Он должен вернуться с минуты на минуту.

Я всё ещё голая. Полотенце так и валяется на полу, забытое где-то между откровением Воронова и моим решением. Прохлада лофта давно перестала ощущаться; внутри меня полыхает пожар, способный сжечь город.

Алина.

Её имя отстукивает в висках второй пульс. Три года я убеждала себя, что она в безопасности, что мой план сработал, что она где-то далеко, счастливая и свободная. Три года я возводила новую жизнь на этом фундаменте веры.

А теперь Воронов одним коротким видео превратил мой фундамент в зыбучий песок.

Тишину разрывает внезапный звук гудка лифта. Резко оборачиваюсь, чувствуя, как по телу прокатывается волна напряжения, и, не раздумывая, хватаю с кресла рубашку, небрежно оставленную им. Накидываю её на плечи, позволяя ткани мягко обвить меня, и в этом движении есть что-то откровенно интимное... женщина, находящаяся в ожидании своего мужчины.

Руслан появляется в дверном проёме. В тусклом свете мониторов его лицо кажется высеченным из камня. Резкие скулы, тени под глазами, напряжённая линия челюсти. Он замирает, его взгляд проходит по мне, и я почти физически ощущаю, как что-то в нём ломается, а потом собирается заново, уже в иной, более жёсткой конфигурации.

– Ты не спишь, – это не вопрос.

– Работала.

Он медленно приближается, на ходу сбрасывая пиджак на диван с небрежностью человека, которому плевать на вещи ценой в несколько тысяч долларов. Его взгляд скользит по моим обнажённым ногам, по распахнутым полам рубашки, по тому, что едва прикрыто между ними.

– В моей рубашке, – уточняет он, и в голосе появляется та хрипотца, от которой у меня всё внутри воспламеняется. – И больше ни в чём.

– Твоя наблюдательность поражает.

Он останавливается в шаге от меня, и напряжение в воздухе становится почти ощутимым, словно искры вот-вот начнут плясать между нами. В его глазах читается усталость, оставшаяся после непростой встречи, а на костяшках руки виднеются свежие ссадины. Ворот рубашки легкомысленно распахнут, а галстук скомкан и едва держится в кармане. От него исходит резкий запах дыма, перемешанный с металлическим привкусом, происхождение которого я стараюсь не анализировать.

– Что нашла? – он кивает на мониторы.

Горькая и вязкая ложь поднимается к горлу.

– Ничего. Тупик.

Его глаза сужаются. На долю секунды мне кажется, что он видит меня насквозь, что мой череп – просто ещё один экран, с которого он считывает информацию. Но он делает шаг, его ладонь ложится мне на щёку, и весь мир схлопывается до этого прикосновения.

– Ты вся натянута, – говорит он тихо. – Что-то случилось?

Я иду навстречу с человеком, который твердит, что знает, где Алина, и хочет меня использовать или уничтожить. Я собираюсь тебя предать.

– Скучала, – отвечаю, и это не ложь. Это правда, но не вся правда. Не та, что жжёт мне язык изнутри.

Его большой палец медленно скользит по моей скуле, словно запоминая текстуру кожи на ощупь. Спускается ниже, к точке, где бьётся пульс. Я знаю, он чувствует, как моё сердце колотится под его пальцами, выдавая всё, что я прячу за маской безразличия. Наконец, его палец касается моей нижней губы, очерчивает контур, надавливает. Приоткрываю рот, и когда мой язык касается его пальца, он издаёт низкий, животный звук, от которого по моему позвоночнику стекает ледяная дрожь.

– Ника, – выдыхает он. В этом слове всё: голод, усталость от бесконечной войны, нежность, которую он не умеет выражать иначе, и тёмное, первобытное собственничество, на которое моё тело отзывается против воли разума.

Я знаю, что должна оттолкнуть его. Знаю с той ясностью, что приходит на краю пропасти. Его прикосновения сплетаются в тугую сеть, из которой выбраться становится всё сложнее и больнее, а каждый поцелуй превращается в новый долг, который мне никогда не суждено вернуть. Но моё тело живёт своей жизнью. Оно тянется к нему, как мотылёк к огню, как наркоман к дозе, которая дарит блаженство и убивает.

Если эта ночь окажется последней, я хочу сохранить её в памяти до мельчайших деталей, чтобы навсегда запомнить этот аромат, в котором смешались нотки дорогого одеколона и едва уловимый, но такой притягательный, уникальный и неповторимый запах его кожи. Запечатлеть ощущение его рук на мне. Сохранить звук его голоса, произносящего моё имя, как молитву.

– Руслан... – мой собственный выдох срывается, когда его рука скользит под рубашку. Огрубевшие пальцы чертят линию по рёбрам, поднимаясь, пока ладонь не накрывает грудь. Сосок мгновенно твердеет. Всё тело откликается на этот простой жест. – Мне нужно...

– Что тебе нужно? – он наклоняется к уху, его дыхание обжигает кожу. Горячие и настойчивые губы прикасаются к моей мочке, мягко сжимают её, и я невольно содрогаюсь от этого чувственного прикосновения. – Скажи.

Тебя. Сегодня. Завтра. Всегда. Просыпаться рядом, видеть твоё лицо первым. Состариться с тобой. Хочу, чтобы ты знал правду и всё равно остался.

Но завтра меня здесь не будет.

– Всё, – шепчу, запуская пальцы в его тёмные волосы, сжимая их в кулак и рывком притягивая его голову к себе. – Дай мне всё. Не сдерживайся.

Наши губы сталкиваются. Поцелуй одновременно дарит вкус победы, горечь поражения и жаркий пыл новой битвы, где невозможно определить, кто в этот миг побеждает, а кто сдаётся.

Руслан целует так, словно хочет выпить меня до дна, словно я – единственный источник воздуха в этой вселенной. Его язык проникает внутрь, властный, и я отвечаю с той же яростью, с тем же отчаянием. Прикусываю его нижнюю губу до привкуса крови, вгрызаюсь так, будто хочу оставить след, который будет напоминать обо мне.

Его руки уверенно скользят по моему телу, жадно изучая каждую его линию, словно давно знакомую и всё же каждый раз открывающуюся по-новому. Рубашка летит на пол, пуговицы стучат о паркет. Я остаюсь перед ним совершенно обнажённая, в мертвенном свете мониторов, равнодушных свидетелей нашей последней ночи.

– Смотри на меня, – командует он, отступая на шаг. Его голос звучит, словно глубокий бархат, скрывающий под собой крепкий стальной каркас, а глаза тёмными омутами поглощают весь свет, как бездонные пропасти.

Смотрю и не могу отвести взгляд. Смотрю, как он медленно расстёгивает рубашку, обнажая грудь, покрытую шрамами, которые я знаю наизусть. Вот рваный след от ножа справа под ключицей. Изогнутый шрам тянется через бок, храня в себе молчаливую историю Чечни. И ещё один, почти незаметный, над сердцем, о котором он молчит. Его руки опускаются к ремню, пряжка звякает в тишине. Брюки падают к его ногам. Он освобождает себя. Уже твёрдый и готовый. Низ живота скручивает тугим узлом предвкушения.

– Развернись, – глубокий, угрожающий рык, в котором чувствуется мощь скрытого зверя. – Руки на стол. Не убирать.

Подчиняюсь не потому что должна, а потому что хочу. В этом подчинении есть своя власть. Холодный гранит стола обжигает ладони. На экране всё ещё видна уязвимость в системе Воронова, мрачное напоминание о грядущей неизбежности, но сейчас это не имеет значения.

Его шаги за спиной. Тело прижимается к моему. Его грудь прижата к моей спине, и я ощущаю каждое его движение, словно оно мое собственное. Тяжёлый, обжигающий член упирается в поясницу. Невольно подаюсь назад, выгибая спину.

– Нетерпеливая, – выдыхает он мне в ухо. Его ладонь опускается на мою ягодицу. Шлепок раздаётся так громко и резко, что сразу становится ясно, кто здесь главный. Место прикосновения горит. Я хочу ещё.

– Слишком много разговариваешь, – огрызаюсь, но голос дрожит, выдавая меня.

Низкий, бархатный, опасный смех рокочет у меня между лопаток.

– Ты права. Хватит слов.

Его пальцы скользят между моих бёдер. Мучительно медленно. Заставляют меня раздвинуть ноги шире и находят то место, где я уже мокрая. Он издаёт низкий одобрительный звук. Я не могу сдержать стон, когда он проникает внутрь. Сначала одним пальцем, потом двумя. Колени подгибаются, но я держусь за стол.

Он знает моё тело. Знает, где нажать, где погладить, где изогнуть пальцы, чтобы перед глазами вспыхнули звёзды. Знает, как довести до грани и отступить, оставляя меня задыхаться.

– Руслан... – мольба и требование. Всё, что осталось от моей гордости.

– Скажи, что ты моя.

Его пальцы двигаются быстрее, безжалостнее. Большой палец кружит по чувствительному сгустку нервов и сознание плывёт.

– Скажи, – повторяет свои слова, прижимаясь теснее, и его зубы оставляют глубокий след на моём плече. Острая боль переплетается с волной дурманящего удовольствия, заполняя всё сознание.

– Твоя, – выдыхаю. Это самая страшная правда. Каждая частичка моего существа принадлежит ему. Разум, тело и душа сливаются в одно, как будто мы созданы друг для друга. И поэтому завтрашний поступок станет для него ударом, от которого он, возможно, не оправится.

Руслан входит одним резким толчком, и мир раскалывается. Я впиваюсь пальцами в гранитную столешницу, чувствуя, как она впивается в ответ. Он жёстко и требовательно берёт меня сзади. Сейчас он не мужчина, а голод, инстинкт, сила.

Его бёдра бьются о мои ягодицы, влажный звук наших тел заполняет комнату. Его дыхание обжигает шею. Руки впиваются в мои бёдра с такой силой, что я чувствую, как под кожей формируются синяки, которые завтра проступят багровыми отпечатками.

Мне наплевать. Я хочу эти синяки. Хочу носить их как доказательство, что это было реальным.

– Ещё, —выдыхаю, подаваясь ему навстречу. – Сильнее.

Он рычит что-то невразумительное и ускоряет темп до грани безумия. Каждый толчок отзывается где-то глубоко внутри.

Оргазм накрывает как цунами. Спина выгибается дугой, из горла вырывается крик. Пусть слышат. Пусть весь мир знает, что я принадлежу ему.

Он следует за мной через несколько толчков. Вжимается до упора и замирает. Его стон – низкий, хриплый, почти болезненный.

Мы застываем, тяжело дыша. Его лоб опускается мне между лопаток. Капли пота смешиваются на коже. Его сердце колотится мне в спину. Я чувствую, как он расслабляется.

Прикрываю глаза, стараясь запомнить каждую деталь: его тяжесть, ровное дыхание, тепло ладоней, которые теперь лишь едва ощутимо скользят по моей коже, оставляя за собой тихий, почти неуловимый след нежности.

Когда он будет ненавидеть меня, когда я буду ненавидеть себя, буду вспоминать, что хотя бы раз была счастлива.

– Это было... – начинает он.

– Не говори, – перебиваю. – Просто молчи.

Если он скажет что-то нежное, я сломаюсь. Я расскажу всё, и он не позволит мне уйти.

Руслан молча поднимает меня на руки и несёт в спальню. Укладывает на кровать. Простыни хранят наш запах.

– Я ещё не закончил, – говорит он, нависая надо мной. Его глаза в темноте горят, как угли.

Из горла вырывается хриплый, надломленный звук, который должен быть моим голосом:

– Тогда продолжай.

На этот раз он берёт меня медленно, растягивая каждое движение. Его губы путешествуют по моему телу: от ключиц к грудям, от грудей к животу. Каждый поцелуй оставляет огненный след, обжигая кожу и запечатывая в памяти прикосновение, которое невозможно забыть. Он опускается ниже, туда, где я уже пульсирую ожиданием.

Он вылизывает меня, пока я извиваюсь и умоляю о пощаде, которой он не даёт. Его язык точный, безжалостный. Мои пальцы впиваются в его волосы. Я сама не знаю, чего хочу.

Затем он проводит тыльной стороной ладони по губам. Движение резкое, будто бы нарочито небрежное, оставляющее после себя ощущение грубости. И снова входит в меня, нежнее, глубже. Он смотрит мне в глаза и не позволяет отвести взгляд.

– Смотри на меня, – приказ и мольба.

Его рука переплетается с моей, прижимая к подушке. Это странное сочетание доминирования и близости разрывает меня. Он держит мою руку так, словно это якорь, словно боится, что я исчезну.

– Ника, – шепчет он, двигаясь внутри, его лоб прижат к моему. – Я не отпущу тебя.

Ты не сможешь меня удержать.

Но я молчу. Часть меня отчаянно хочет, чтобы он попробовал.

Мы кончаем вместе. Его имя срывается с моих губ. Его тело вздрагивает, и он стонет, уткнувшись лицом в мою шею.

Тишина окутывает нас плотным, почти осязаемым покрывалом, растворяя все звуки внешнего мира. Он лежит рядом, забросив на меня тяжёлую руку. Собственнический жест, от которого я чувствую себя в безопасности. Его дыхание выравнивается. Я смотрю в потолок и считаю его вдохи.

Десять. Одиннадцать.

Он спит.

Я лежу неподвижно ещё пятнадцать минут. Потом осторожно, миллиметр за миллиметром, выскальзываю из-под его руки.

Он бормочет что-то во сне, но не просыпается.

Стою у постели, полностью обнажённая, наблюдая за ним. Его лицо, расслабленное, без привычной маски суровости, кажется удивительно мягким, а тёмные волосы беспорядочно разметались по подушке. Сейчас в его облике нет и следа опасности... лишь редкий для него покой, почти трогательная беззащитность.

Прости.

Тихо, как тень, я выскальзываю из спальни. В гостиной натягиваю джинсы, футболку, косуху. Пальцы работают на автопилоте.

Сажусь за компьютер. На экранах системы видеонаблюдения застывает изображение, словно жизнь в коридорах прекратилась. У меня есть тридцать секунд, чтобы подменить реальную картинку неподвижным кадром. Спустя еще мгновение я стираю все следы своей работы, аккуратно обнуляя логи. Если он посмотрит записи, то увидит пустую комнату.

Телефон оставляю на столе. Он отследит его в два счёта.

Кошелёк с наличными прячу в карман куртки, аккуратно укладываю выкидной нож, его подарок, в голенище ботинка, а криптоконтейнер с координатами надежно прячу в скрытый карман своей косухи.

Я готова.

У двери останавливаюсь, оглядываюсь на спальню. На тумбочке рядом с его часами лежит серебряная старая, потёртая зажигалка Zippo. Он крутит её в руках, когда думает.

Протягиваю руку и беру её, чувствуя, как холодный, тяжёлый металл ложится в ладонь. Сжимаю зажигалку в кулаке и, противореча здравому смыслу и всем профессиональным принципам, прячу её в карман, словно это не просто вещь, а ниточка, связывающая меня с ним. Доказательство того, что я существовала в его жизни не как призрак, а как нечто реальное.

Я вернусь , – обещаю себе.

Ты не знаешь этого наверняка , – отвечает разум.

Тогда я хотя бы попытаюсь.

Дверь закрывается за мной бесшумно.

Лифт медленно спускается, увлекая меня за собой, все дальше унося от него, от призрака счастья, которое на миг показалось возможным, и приближая к тому, кто однажды создал меня, а теперь станет причиной своего падения.

Это единственный способ спасти Алину. И, если повезёт, единственный способ когда-нибудь вернуться.