Текст книги "Системный Кузнец XVIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Держатель тут я, – сказала она. – Беру. Руки мои, старшина. И деньги теперь мои. – Она повернулась к Сухареву. – Сколько там Дом за пять месяцев насчитал?

Сухарев нашёл встречное требование в той же книге и прочёл сумму. Не набралось и двух золотых. Берта развязала кошель, отсчитала монеты на сукно перед секретарём, по одной, шевеля губами, и затянула шнурок на остальном.

Клещ коротко кивнул. Подарок сделали ей, взять его она вправе, а подати Дому заплатила уже своими руками. Встречное требование кончилось. Ланцо открыл рот и закрыл его.

Тогда поднялась Ильза. Неторопливо оправила передник, и правая ладонь легла на маленький молоток у пояса, на истёртую рукоять.

Ступени притихли. Мех перестал постукивать пальцами по столу и повернулся к ней. Кому обещан двор, знал весь Ряд, и сейчас все ждали, что она скажет.

– Двор мне был обещан с мёртвого, – сказала она, глядя на Ланцо. – Мёртвым его цех сам и сделал. Такой уговор я держать не стану. Мою покупку из повестки снимите.

– Ты сама этот двор у меня просила, Ильза, – мягко напомнил Ланцо. – У меня в кабинете сидела и просила.

– Просила. Уговор был: освободится, тогда беру. Я думала, его время освободит. А его освободили две подписи под листом, который твой человек по дворам носил. – Ильза не убрала ладони с молотка. – Двадцать лет я под чужим именем стояла, Гвидо. На чужой лжи стоять не стану.

Она села. Ланцо смотрел на неё долго, и она выдержала этот взгляд.

Мех поставил вопрос: двор оружейника Виго, умершего должником, передать держательнице требования в погашение долга. Бирки ложились быстрее, чем в первый раз. Сухарев высыпал их на сукно, и все до одной оказались белыми.

Теперь двор принадлежал Берте.

Я сидел и ничего не просил. Берта, с векселем в руке и кошельком за поясом, повернулась к ступеням и подняла лист.

– Тогда слушайте все, – сказала она громко, и голос сорвался у неё только на первом слове. – Двор отдаю кузнецу. Двадцать золотых он мне уже отдал. Виго за двор столько и назвал.

Сухарев поднял перо над книгой.

– Повтори, будь добра. Кому?

– Кузнецу, – повторила Берта. – Каю. Двор Виго. За двадцать золотых, которые я от него уже взяла.

После похорон я отсчитал ей эти деньги и сказал, что плачу за клеймо, раз двор мне не достался. Она тогда расплакалась над ними. Ни о чём таком мы не договаривались. Я рассчитывал максимум на то, что двор не уйдёт Дому, а дальше как-нибудь столкуемся. И теперь сидел с комом в горле. Берта дождалась, пока Сухарев допишет строку, и вернулась на скамью к Эйре. Эйра взяла её за руку.

Секретарь присыпал запись песком. Передачу слышал весь Ряд, от нижней ступени до верхней.

Мех откинулся в кресле и посмотрел на меня.

– Двор твой, мастер, – сказал он. – Спрос со старшины требуешь или тебе довольно?

Ступени притихли.

Спрашивал он всерьёз, и сказать «довольно» было бы проще всего. Забрать ключ, уйти к горну. Ланцо после сегодняшнего затихнет на месяц, может, на два, а потом придёт к Крепину уже не с внуком, а с треснувшей балкой. Ко мне – с проверщиком, к Эйре – с её стоянием, к Ильзе – с поставками. Потребую спроса – наживу врага навсегда и влезу в цеховую возню, в которой я смыслю меньше, чем в любом незнакомом сплаве. Только враг у меня и так уже есть. А человек с сумкой завтра вполне может сесть на лавку у моих ворот.

– Требую, – сказал я. – Не за двор, а за Крепина и за Виго. И чтоб завтра за моими воротами никто с сумкой не сидел и меня не шантажировал.

Мех кивнул и встал.

– По уставу старшину снимают по причине, произнесённой перед Советом. Произношу. – Он говорил медленно, давая Сухареву поспевать. – Старшина кузнечного цеха Гвидо Ланцо принуждал свидетеля к ложному свидетельству о смерти живого мастера цеха. И распоряжался двором этого мастера, пока тот был жив, обещая его как двор покойного. По своему делу старшина бирку не кладёт. Для решения нужны две трети.

Ланцо сидел неподвижно, обе руки на подлокотниках.

Мех бросил белую первым. Ильза за ним. Клещ положил свою без единого слова. Старшина литейщиков, широкий седой мужик с лицом, побитым мелкими рябинами от брызг металла, подержал бирку в кулаке и опустил в чашу.

– Мой Одо тоже так лёг, – сказал он глухо, ни на кого не глядя.

Одо я знал только по рассказу Виго. Литейщик с Восточных улиц, который лил для того же ночного заказчика глухую чашу с двойной стенкой, переливал её четыре раза, заложил дом и к весне умер под долгом. Цех тогда схоронил его за свой счёт, взять с него было уже нечего. «Мой» старшина сказал, как говорят про своего человека в цехе: за Одо отвечал он и хоронил его, выходит, тоже он.

Ножовщик опять тянул. Посмотрел на Меха, на литейщика, на Ланцо, который на него не смотрел, и положил белую.

Мастер, говоривший со мной через щель в воротах, положил тёмную. Глаз он так и не поднял.

Сухарев разложил бирки и прочёл счёт вслух. Пять белых, одна тёмная. На последнем слове голос у него дал петуха.

Ланцо встал. Кафтан расправился на нём так же ровно, как утром, борода легла на грудь.

– Устав, сынки, пишется не для того… – начал он мягко, обводя глазами стол.

– Устав на то и устав, – перебил Мех, опустив голос и растянув слова так, как растягивал их сам Ланцо.

Ступени грохнули смехом. Смеялись подмастерья наверху, смеялась женщина в прожжённом переднике, возчик хлопал себя шапкой по колену. Несколько дней назад у водокачки я видел, как мальчишки с пустыми вёдрами играли в Совет. Самый длинный из них прижал под подбородком клок пакли вместо бороды и закрыл своё заседание этими самыми словами, а я дал ему за это серебряный. Сценка, выходило, давно обошла весь Ряд, и Мех её тоже слышал.

Ланцо спустился по боковой лестнице. Перстень под большим пальцем всё поворачивался, другого дела у рук не нашлось. Служитель с сумкой отступил к стене, пропуская его, и через несколько шагов пошёл следом. Торн проводил обоих глазами и посмотрел на меня. Я качнул головой.

Ночью в «Трёх Балках» мне хотелось увидеть лицо Ланцо, когда он проглотит поражение при всём Совете. Увидел. Под рёбрами разошлось тепло, медленное и сытое, и я его узнал. Так же было на кладбищенской дороге, когда чужая Ци текла из второго наёмника ко мне, а он ещё смотрел.

Мех объявил, что до выборов нового старшины кузнецов поведёт Совет сам, и закрыл заседание.

Люди спускались со ступеней медленно, задерживаясь у помоста. Я пробирался к выходу, когда у боковой лестницы меня поймал за рукав Сухарев.

– Донесение старшины в Серый Дом у меня на столе, мастер, – сказал он тихо. – Про ворота. Отправить не успели. Подписи ведущего Совет на нём нет.

Мех как раз спускался с помоста и услышал.

– И не будет, – бросил он, не останавливаясь. – Гвоздь не трогать. Пусть сидит, пока ворота стоят.

Ланцо я говорил, что позовёт Серый Дом – пойду и отвечу сам, и от слов своих не отказывался, но бумагой против меня стало меньше.

Крепин ждал у ворот Двора Проб. Я подошёл к нему сам. Старик держался за створку, и фартук на нём висел криво, одна завязка болталась у колена.

– Бондаря дочь хотела, – сказал он, глядя мимо меня на улицу. – А теперь уж как выйдет. Малого сам учить стану, покуда руки держат.

– А как откажут, приводи ко мне, – сказал я.

Крепин наконец посмотрел на меня.

– К тебе? – Он пожевал губами. – У тебя теперь Вигово клеймо, голубчик. А у малого дед под ложной бумагой имя поставил. Ряд этого не забудет.

– Подписывал дед. А руки у малого свои. Приводи.

Крепин долго молчал. Глаза у него налились, он смахнул слёзы костяшкой пальца, кивнул и отвернулся к улице. У могилы я вырвал у него гвоздь и был собой доволен, а сейчас думал только о том, дойдёт ли он до дома и не свалится ли по дороге.

Мимо прошли Ильза и Берта. Ильза шла, глядя прямо перед собой, и бросила на ходу, не повернув головы:

– Читала-то хорошо.

– Сама знаю, – ответила Берта.

Эйра шла за ними и улыбалась.

Медный Ряд у ворот не расходился. Женщина в прожжённом переднике, та самая, что ругала цех под окнами Дома, кивнула мне, проходя. Старик, у которого окалина въелась в кожу на запястьях, поднял подбородок, как утром. Кто-то, кого я не успел разглядеть, хлопнул меня по плечу.

– Северянин-то, а? – сказал он кому-то рядом. – Своего не отдал.

Слово было то же, что все эти дни шептали мне в спину. Звучало оно теперь по-другому.

День только перевалил за полдень, а на вечер у меня висело два долга. Щепке я обещал, что приду за ним сам. Эйре обещал сегодня рассказать про Брока.

* * *

По Медному Ряду мы шли в сумерках. Большинство дворов уже гасило горны, ставни закрывались, и над крышами вместо дыма висела серая вечерняя муть. Щепка шёл между мной и Ульфом, прижимая к груди узелок от Терезы. За ним на Рыбный конец я ходил сам, как обещал. Старуха долго разглядывала меня из-под низко надвинутого платка, потом ушла в дом и вывела мальчишку уже одетого. Узелок, видно, собрала заранее.

У Ульфа в кармане лежала новая деревянная рыбка. Вырезал он её прошлой ночью у Берты и всю дорогу хлопал себя по карману, проверяя, на месте ли. Отдавать пока не спешил. Пых сидел у великана за воротом, высунув одну мордочку, и в мою сторону не глядел. С тех пор как на моих костях осели чужие потоки, тяжёлый Металл и вёрткий Ветер с кладбищенской дороги, зверёк держал дистанцию. Хотя по дороге я пару раз ловил его взгляд: высунется из-под ворота, глянет на меня, тихо пискнет и снова спрячется.

У ворот двора Виго нас ждали Берта и Нино, а чуть поодаль, под старой липой у соседнего дома, Эйра, Алекс и Торн. Они пришли из «Трёх Балок», пока я ходил за Щепкой, и принесли мешок угля. Смотритель сидел на своём складном стуле, положив руки на палку, и куртка висела на нём, как на колу. На воротах всё ещё болталась на шнуре узкая цеховая пломба, потемневшая от сырости.

Я достал из-за пазухи копию записи, которую Сухарев снял для меня после заседания, и протянул старику. Нино поднёс её к здоровому глазу, пошевелил губами и вернул.

– Слыхал уже, – сказал он. – Весь Ряд слыхал. Мальчишки у водокачки до вечера в Совет играли, вёдра пустые стояли. Режь, что ли?

– Режь, – сказал я.

Нино достал из рукава короткий нож, поддел шнур и срезал его одним движением. Пломбу он повертел в пальцах и сунул в карман куртки.

– Медяк-то теперь с кого брать? – спросил он у ворот, ни к кому не обращаясь.

Он вытянул из-под куртки ключ на бечёвке, снял его с шеи и отдал Берте. Берта подержала ключ на ладони, потом протянула мне.

– Угол у стены мне, – сказала она. – Там, где навес пониже. Клёпку буду брать, какая придёт. Котлы, обоймы, что люди принесут.

Я помолчал. Угол у стены – это чужая работа под моим навесом, стук с утра до ночи, да и место там просилось под уголь. Зато своя клепальщица под боком – это обоймы, оковка, заклёпки, всё, за чем иначе пришлось бы бегать по Ряду и платить втридорога. А рука у Берты была, я видел, как она подгоняла подбой. Выходило, что выгоды больше.

– Бери, – сказал я, забирая ключ. – И записывать станем под твоим именем. – Я усмехнулся и подмигнул ей. – Здесь клёпку клеймят.

Эйра пересказывала мне, как у Ильзы Берта сказала: клёпку не клеймят. Берта фыркнула, и уголок рта у неё дрогнул. Потом она отвернулась к глухой стене соседнего двора и стояла так, пока я возился с замком.

Замок открылся мягко: за пять месяцев присмотра Нино не дал ему заржаветь. Створка пошла внутрь.

Торн первым делом зажёг фонарь и повесил на крюк под навесом. Алекс ушёл в правое крыло, и через открытую дверь было слышно, как он мерит шагами комнату с высоким окном и бормочет про вытяжку. Торн встал у горна и простукивал кладку костяшками левой руки, прижимаясь ухом к камню.

– Держит, – сказал он, не оборачиваясь. – Ни одной пустоты. Хорошо клал.

Я подошёл к наковальне. Виго в телеге говорил, что один клин под ней после паводка слабеет, весной надо смотреть. Весна давно прошла, а какой именно клин, он сказать не успел. Пришлось обойти камень и простучать ручником все. Три отозвались звонко, четвёртый, с северной стороны, глуше. Два удара – и он сел плотнее. Звук выровнялся.

Мы с Эйрой закладывали горн. Уголь я перебирал руками, как на пробе во Дворе Проб: сырое и лёгкое в сторону, в горн только сухие плотные куски, те, что не стреляют. Эйра посмотрела на мою кучку, потом на ворота, где стоял Щепка, и ничего не спросила. Стала выбирать так же.

Ульф встал к мехам. Пых соскользнул у него с плеча на балку навеса и устроился там. Я запалил растопку, огонь пошёл ровно, дым поднялся в трубу и ушёл над коньком к Старой Стене.

[Объект: Кузнечный горн стационарного типа.]

[Состояние: Исправное. Тяга устойчивая.]

[Качество кладки: 84% (Превосходное).]

Этот горн Виго два месяца клал своими руками, переделывал трижды и говорил, что печка его переживёт. Пережила.

Щепка так и стоял в воротах с узелком у груди. К огню он не подходил. Отсветы ложились ему на лицо, и каждый раз, когда Ульф качал мехи и пламя поднималось, мальчишка чуть откидывал голову назад.

Позову к горну – надавлю на страх, которому и месяца нет. Не позову – так и простоит в воротах, может, до зимы. У мехов Виго было длинное коромысло с двумя рукоятями, на двух качальщиков. Ульф держал одну. Я взялся за вторую, качнул вполсилы и посмотрел через весь двор на ворота. Звать мальчишку я не стал.

– Ульфу тяжело одному, – сказал я.

Ульф тут же выпустил свою рукоять, утёр лоб тыльной стороной ладони и шумно выдохнул, хотя за весь день устал меньше, чем любой из нас.

– Ульф устал, – сообщил он и сел на чурбак.

Щепка посмотрел на него, потом на рукоять у меня в руке. Положил узелок на камень у ворот и пошёл через двор, обходя горн по дальнему краю навеса. Я отпустил рукоять, и он взялся за неё обеими ладонями. Рукоять была для него высоковата, и он поднялся на носки. Ульф взялся за свою. Они качнули вместе, раз, другой. Огонь поднялся, ни разу не треснув, и Щепка не вздрогнул.

Ульф, не выпуская коромысла, достал из кармана деревянную рыбку и положил её на край мехов перед мальчишкой. Щепка посмотрел на неё и качнул сильнее.

Я достал из-за пазухи клеймо Виго, развернул тряпицу и положил его на край наковальни, рядом с рогом. Потом сунул в горн полосу из тех, что принёс с собой, дождался ровного цвета и вынул. Первый удар я нанёс одной рукой, Ци не трогая.

Звук ушёл вниз, в камень, прошёл по скале под двором и вернулся в рукоять чистым и плотным. Именно таким я его и представлял в первый день, когда положил ладонь на этот рог. Я ударил второй раз, третий, и полоса пошла под молотом послушно.

С балки спрыгнул Пых. Он упал на край горна, посидел там, распушив хвост над жаром, а потом в два прыжка оказался у меня на плече. Через сопряжение пришло тепло. Зверёк сунулся мордой мне под ворот, обнюхал кожу там, где у ключицы сидел чужой Металл, фыркнул и посидел ещё, пока я делал два удара. Потом соскочил обратно к огню.

Полосу я довёл до ровного бруска и на миг вернул в жар. Потом взял с края наковальни клеймо Виго, приставил к ещё красному металлу и ударил ручником один раз. На бруске осталась маленькая наковальня, над ней молот с поперечной насечкой. Первая вещь под этим знаком с того дня, как цех вынес отсюда последние клещи.

– А тех… – сказал Щепка, не отрываясь от рукояти. Голос у него сел, и он начал снова: – А тех ты найдёшь?

Он не сказал, кого. Мне и не нужно было. Тех, у колодца. Тех, что подожгли сушильни и кузню, где он сидел за наковальней. Тех, из-за кого Тито так и остался в Бухте. Несколько дней назад он спросил прямо, отомщу ли я, и я промолчал. Внутри тогда отозвалось «да», лёгкое и приятное, как на кладбищенской дороге, и от этой лёгкости мне стало не по себе. Теперь у меня был план: к тем, кто отдаёт такие приказы, дорога шла через оправу.

– Найду, – сказал я. – Не за один день, но найду.

Щепка кивнул и стал качать ровнее.

Эйра стояла у колодца в углу двора. Она вытащила ведро и не стала его отцеплять, держала на краю сруба, глядя в воду. Я отдал ручник Торну, вытер руки о фартук и подошёл к ней.

Она ждала вечера с самого утра, и вечер пришёл.

– Ты спрашивала, что Броку было нужно, – сказал я.

– Ты сказал: заказ. – Эйра не обернулась. – Я помню, что ты сказал.

– Заказ и есть. Патриции хотят, чтобы я собрал им оправу. Под Ядро.

Ведро качнулось на краю сруба, и она перехватила дужку второй рукой.

– Под то самое? Которое он с баркаса увёз?

– Под то самое. Оправу ковали год, по кускам, у разных мастеров. Кольца ковал Виго. Собрали, а она не держит.

– Виго, – повторила она и посмотрела через двор на наковальню. – И для кого вся эта оправа?

– Королю. Хотят обрядом продлить ему жизнь. Мастер при оправе нужен каждый день, у самого ложа. Треснет, спросят с мастера. А Брок при мастере сторожем. Это он мне сам сказал, первым.

– Сам, – ровно повторила Эйра. – Это он умеет. На баркасе вот тоже первым успел.

Она помолчала.

– Ты тогда сказал: думаю. Не думал ты, Кай. Я видела твоё лицо, когда ты после него ко мне наверх поднялся. Так не думают. Так радуются.

Отпираться было глупо.

– Мы с Алексом не за мастерской сюда шли, – сказал я. – За ним. За Сердцем. Королю оно достаться не должно. А у Алекса к этому обряду свои причины. Какие – пусть он сам тебе скажет, если захочет. Это не моё.

Эйра наконец повернулась.

– Я слышала, как вы ночью про короля говорили. Про обряд. Думала, переслышала. Уговорила себя, что переслышала. – Она смотрела прямо. – И с каких пор ты это знаешь?

– С острова.

– С острова, – повторила она. – Всю дорогу сюда. И в «Трёх Балках». Я с тобой в одной постели спала, а ты это при себе носил.

Ответить было нечего. Можно было сказать, что я её берёг, и это даже была бы правда, наполовину. Только в какой-то момент я начал беречь уже не её, а себя от этого разговора, и сам не заметил когда.

Она отцепила ведро, поставила его на землю и вытерла мокрые ладони о штаны, сначала одну, потом другую.

– Что ещё? – спросила она.

Про двух наёмников на кладбищенской дороге и про сеть, которая звала меня во сне, сейчас самое время. Она в шаге от меня, ждёт. Лучше момента не будет.

– Пока всё, – сказал я.

Соврал я легко, даже не запнулся. И именно от этого стало паршиво.

Эйра смотрела на меня дольше, чем мне хотелось. Слово «пока» она расслышала: губы сжались. Спрашивать не стала.

– Браться ты уже решил, – сказала она. Не спросила.

– Почти.

– Тогда я тут у горна сидеть и ждать не стану. Куда ты, туда и я. К оправе, к ложу, куда пустят. – Она подняла ведро. – Не спорь. Раз ты мне не всё говоришь, буду при тебе и посмотрю сама.

Спорить я не стал, хотя внутри всё встало на дыбы. Тащить её к королевскому ложу, под надзор Патрициев, туда, где за треснувшее кольцо спросят с каждого, кто стоял рядом? Только сейчас она бы меня не услышала. Не после «пока всё». Она понесла ведро к закалочной бочке под навесом, и Щепка посторонился, пропуская её, не выпуская рукояти.

Я остался у колодца. Под навесом гудел горн, Щепка с Ульфом качали мехи в два плеча, Торн с фонарём простукивал заднюю стену, из правого крыла тянуло травами. Утром этот двор был чужим и запертым. Я стоял и смотрел на него, пока не заметил в воротах тень. Кто-то стоял на мостовой и не входил. Я пошёл туда через двор.

Брок не входил. Он стоял на мостовой, за порогом, в тёмном кафтане с серебряной пряжкой. Торн у наковальни положил ручник и выпрямился. Ульф перестал качать.

– Здорово, Кай, – негромко сказал Брок и мотнул головой на улицу. – Выйди на пару слов.

Я переступил порог, и мы отошли под липу. Брок заговорил вполголоса:

– Слышал про ваш Совет. Весь Ряд слышал, до самой Короны докатилось. Парад объявили на конец седмицы, а им ответ нужен раньше.

Вчера я был человеком без мастерской, с потолком в пять серебряных, а сегодня у меня двор с горном, и Патриции сразу заторопились. На того, кому есть что терять, давить проще.

Можно отказаться. Двор останется тихим, Щепка будет качать мехи, Берта – клепать котлы в своём углу. А Сердце Владыки останется у Патрициев, и моё «найду», которое я минуту назад сказал мальчишке, станет пустым звуком. Другого мастера Патриции, может, и не найдут: трое до меня уже сломались, а у кого ещё есть Система, девятая ступень и руки, которые выковали «Жало»? Только в покое меня это не оставит. Откажу – стану для них человеком с сомнениями и без пользы, а с такими в Короне не церемонятся. Соглашусь – сам полезу под надзор и потащу своих к королевскому ложу. И если что, крайним буду я. Только я знаю, где оправа треснет.

Когда Виго диктовал Алексу размеры колец, Система показала мне скобы на каждом третьем: там давление из центра собирается в комок и рвёт шов изнутри. Заказчики этого, похоже, не знают. Иначе зачем им мастер, который увидит вещь целиком.

Алекс вышел из правого крыла и остановился в воротах, вытирая руки тряпкой.

– Берусь, – сказал я. – Только на моих условиях. Скажи им: при оправе буду я и лекарь, больше никого из моих. Мои люди остаются здесь, во дворе, и к этому делу их не тянуть. И смотреть за мной будешь ты. Один. Других соглядатаев пусть не ставят: я их всё равно увижу, и мне это сильно не понравится.

Брок посмотрел на меня, потом на Алекса в воротах. Алекс кивнул ему едва заметно.

– Сторожей они сами назначают, пацан, – сказал Брок. – Меня там не спросят, сколько их при тебе стоять будет.

– Значит, спросят. А не спросят – пусть ищут другого. Мастеров они уже находили: один лёг за Валом, другой на Восточных улицах, а оправа как не держала, так и не держит. Это я им нужен, Брок, а не они мне. Так и передай. Слово в слово.

Брок хмыкнул и покосился на наковальню, где остывал брусок с клеймом Виго.

– Злой ты стал, – сказал он, и прозвучало это почти одобрительно.

– Ты сам предлагал: гляди за мной, как я за тобой. Вот и будем друг за другом глядеть. Только вдвоём.

Он задержал на мне взгляд и медленно кивнул.

– Передам. Примут – послезавтра с утра зайду за тобой и отведу на Белые Ступы, к заказчику. Там с ним сам и договоришься. Не примут – тоже приду и скажу сам.

Он помолчал, оглянулся через моё плечо на горн, где Щепка с Ульфом снова взялись за коромысло, и вдруг замер.

– Это ж Щепка? – Он прищурился. – Твой малой из Бухты? Живой, значит. – Усы у него дрогнули, и улыбка вышла настоящая. – Вот уж кого не чаял. Хоть кто-то оттуда.

Он помолчал и снова посмотрел на двор.

– Хороший у тебя двор, пацан.

Брок ушёл, а я ещё долго стоял у ворот. За спиной ровно гудел горн Виго, но видел я не его, а кольца и скобы на каждом третьем из них, на которых всё и держится.

Глава 7

Брок ушёл к началу Медного Ряда, несколько раз оглянулся на вывески, словно искал нужный поворот, хотя дорогу наверняка знал лучше меня, и вскоре его тёмный кафтан затерялся среди закрывающихся лавок.

Я постоял под липой, слушая, как удаляются шаги, потом вернулся во двор. Разговор у ворот оказался коротким, однако здесь за это время успело многое измениться. Ульф снова качал мехи вместе со Щепкой. Горн дышал ровно, уголь внутри уже осел и светился густым красным цветом. Торн пристроил фонарь повыше и теперь ощупывал каменную полку над горном, проверяя пальцами старые швы. Берта перетаскивала к своему углу низкую скамью, сердито отмахиваясь от Нино, который объяснял, что скамья принадлежит двору и потому сперва следовало спросить хозяина. Эйра стояла у закалочной бочки, держа в руке пустое ведро. Алекс остался возле двери правого крыла. Все они занимались своими делами, только поглядывали на меня чаще, чем требовалось.

Я остановился посреди мостовой и оглядел двор ещё раз, теперь уже как хозяин. Днём ключ лежал у Нино на шее, а утром Ланцо собирался отдать это место Ильзе поверх ложной записи о смерти. Сейчас ключ оттягивал мой пояс. Уголь в горне принадлежал нам, первый брусок с клеймом Виго остывал возле наковальни, и даже дым, поднявшийся над крышей, казался частью нового дела.

За этот двор пришлось пройти половину столицы, вытащить умирающего человека за Морру, спорить с цехом и хоронить того, кого мы собирались спасти. Терять добытое хотелось меньше всего. Стоило признаться себе в этом прямо. Я давно говорил, что дом находится там, где свои, только дому всё же нужны стены, нужен горн, к которому можно вернуться вечером, и дверь, за которой Щепка сумеет спать, не вздрагивая от каждого шага на лестнице.

Люди здесь тоже были моими. Ульф пошёл за мной ещё из Оплота и, пожалуй, забыл уже, что можно жить иначе. Торн оставил на нашей дороге руку и сейчас простукивал чужую кладку деревянными пальцами, привыкая к мысли, что у него опять есть кузня. Алекс бросил Башню Целителей и приехал в Соль-Арк ради работы, способной привести нас к Сердцу Владыки. Эйра выбрала меня сама, хотя после сегодняшнего разговора у колодца слово «выбрала» стало весить тяжелее. Она уже знала про оправу и королевское ложе, знала достаточно, чтобы понять опасность. Остальная часть правды всё ещё оставалась у меня внутри, и с каждым днём удерживать её становилось проще. Вот это и пугало.

Я собирался войти в Дом Белых Ступ, подойти к Ядру Морского Лорда и, если откроется путь, лишить короля возможности воспользоваться им. Теодорик мог умереть после сорванного обряда. Возможно, его смерть наступит гораздо раньше, если Алекс получит то, к чему стремился с Иль-Ферро. Любая ошибка потянет за собой этот двор и всех, кто сейчас находился за его воротами. Патриции станут искать виновного. Серые Плащи умеют задавать вопросы через людей, которые дороги подозреваемому, это я уже понимал. Потому Брок и услышал моё условие: к оправе пойдём мы с Алексом, остальные останутся здесь.

Я встретился взглядом с Эйрой. Она поставила ведро возле бочки и выпрямилась. После разговора у колодца прошло совсем немного времени, и всё сказанное ещё стояло между нами. Она объявила, что пойдёт со мной к королевскому ложу. Я через несколько минут сообщил Броку другое решение. Позволить ей оказаться рядом с Ядром я не мог. Хотя нет, мог, конечно. Связать её и оставить здесь силой я всё равно не стану. Эйра взрослый человек, она пережила штормы Гряды и каверны Иль-Ферро, а возле горна её рука иной раз видела решение раньше моей. Если она узнает всю правду и всё равно захочет войти со мной в Белые Ступы, препятствовать я ей не стану. Только прежде она должна услышать, куда именно я собираюсь и зачем.

Безопасный выход в таком деле казался узким, почти выдуманным, однако он всё-таки существовал. Мы могли восстановить оправу и добиться допуска к обряду. Потом придётся понять, как устроены охрана и само королевское ложе, кто приносит составы, кто принимает работу у мастера. Если удастся оставить всё целым снаружи и лишить Ядро возможности отдать королю Живую Воду, Теодорик вскоре умрёт своей смертью. Никто не станет искать убийцу там, где старый больной человек просто не получил обещанного чуда. Если безопасного пути я не увижу, работу придётся свернуть сразу, без колебаний и попыток выжать удачу из пустого места.

Бросить оправу и уйти будет трудно, но остаться возле неё, когда всё рушится, окажется намного хуже.

Алекс оттолкнулся плечом от дверного косяка и подошёл ко мне. На его пальцах осталась светлая пыль со стены, которую он, похоже, успел поскрести ногтем, проверяя сырость. Он глянул на ворота, словно прикидывал, достаточно ли далеко Брок ушёл, и остановился рядом.

– Первый настоящий шаг мы сделали, – произнёс он негромко, потирая большой палец об указательный, пока пыль скатывалась с кожи. – До этого мы ходили вокруг Короны и надеялись, что нужная дверь когда-нибудь откроется, а теперь нас сами туда зовут. Дальше всё зависит от того, сумеем ли мы воспользоваться приглашением и не испугаться в тот миг, когда увидим Ядро перед собой.

– Мы пока даже не знаем, что собираемся с ним делать, – ответил я, следя за Эйрой. Она отвернулась к бочке, хотя ведро уже стояло на месте. – У тебя есть догадки про обряд. У меня есть слабое место оправы. Этого мало для плана.

Алекс посмотрел на меня искоса. Под глазами у него легли тёмные тени после бессонных ночей над жизнью Виго, и от этого взгляд казался тяжелее обычного.

– Знаем достаточно, чтобы начать, – сказал он после короткой паузы. – Ты сам видел скобы на каждом третьем кольце. Если сначала привести оправу в рабочее состояние, Патриции успокоятся и запустят обряд. Дальше потребуется путь отступления. Когда мы его найдём, особого вмешательства, возможно, и не понадобится. Ядро сопротивляется. Оправа собирает давление в одних и тех же швах. Стоит оставить нужный участок слабее, и всё разойдётся само. Ты ведь именно это увидел по рассказу Виго.

Я повернулся к нему. Алекс говорил спокойно, словно разбирал сосуд с трещиной в стенке, и пальцы у него продолжали растирать известковую пыль. Вроде логично: войти, исправить достаточно, чтобы получить доверие, потом оставить один дефект и уйти до того, как его заметят. Только возле короля нас никто не отпустит после первого осмотра.

– Мастер при оправе нужен каждый день, Брок это повторил дважды, – сказал я. – Нас будут держать там до конца. Если кольца разойдутся во время обряда, первыми под удар попадём мы. Следом ляжет прислуга возле ложа, охрана и те, кто принесёт состав. Ядро давит сквозь корабельную клеть, а что произойдёт в закрытой комнате при разрыве оправы, мы понятия не имеем. Убивать людей вокруг короля я не собирался – может разнести половину квартала.

Алекс перестал тереть пальцы. На коже осталась белая полоска, которую он рассматривал несколько мгновений, будто мой ответ оказался связан с ней.

– Людей вокруг короля, – повторил он тихо и поднял глаза. – Ты про тех, кто сидит в Короне, пока с побережья гонят лодки на войну? Про тех, кому приносят чистое мясо и редкие вытяжки, пока в Подоле дети собирают просыпанное зерно между колёсами? Я понимаю, Кай, среди слуг может оказаться человек, который всю жизнь носил воду и ни одного приказа не отдавал. Только у меня всё хуже получается видеть невиновных в тех залах. Они кормятся от старика, а старик кормится людьми.

– Речь идёт о Теодорике и Ядре, – проговорил я, понизив голос. – Эту границу я провёл ещё на острове. Король отвечает за свои приказы. Сердце Владыки должно уйти из его рук. Человек, который вечером поменяет ему простыни, в наши расчёты не входит.

Алекс открыл рот, собираясь ответить, и заметил Эйру. Она уже шла к нам от закалочной бочки. Рыжий проследил за ней, затем отступил на полшага. Спорить дальше при ней он пока не собирался. Возможно, понял, что я ещё ничего ей толком не рассказал. Возможно, просто решил оставить мне эту работу.

– Что там? – спросила Эйра, остановившись рядом. Взгляд сперва задержался на Алексе, потом перешёл ко мне. – Вы оба так тихо говорите, что даже Ульф начал поглядывать.