Текст книги "Системный Кузнец XVIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Эйра бросила на меня внимательный взгляд, не опуская рук от косы. Я ждал, что сейчас она спросит про Брока, или про две ночи за Моррой, или про что-нибудь ещё, о чём мне пока говорить не хотелось, и она, наверное, видела это по моему лицу. Потом уголки губ у неё дрогнули, и она улыбнулась, спокойно и немного устало. Вопросов не последовало. Я смотрел на эту улыбку и чувствовал такую благодарность, что даже неловко стало: за то, что она здесь, рядом, после всего, что было, и за то, что она не тянет из меня того, что я сам ещё не готов достать.

– Ну, чего ты? – спросила она наконец, так и держа косу в пальцах, и чуть наклонила голову. – Сидишь и смотришь, будто я заготовка на наковальне и ты прикидываешь, с какой стороны бить.

– Ничего, – ответил я и провёл ладонью по её ноге, от колена вниз, где кожа была тёплой от лампы. Эйра не отодвинулась, только прищурилась. – Бросай ты эту косу. Хватит уже, ты и без неё красивая.

Она фыркнула и собралась что-то возразить, но я поднялся, подхватил её со скамьи под спину и колени, и шнурок упал куда-то на пол. Эйра рассмеялась, коротко и звонко, вцепилась мне в плечо, недоплетённая коса рассыпалась у меня по руке. Смеялась она и тогда, когда я опустил её на кровать, а потом перестала.

Интерлюдия 1

(Эйра)

На Кожевенном мосту Берта держалась возле самого края настила, хотя между ней и телегами оставалось достаточно места. Когда у схода стражник потянулся за мостовой монетой, она остановилась чуть раньше Эйры и спрятала подбородок глубже в капюшон. Стражник взял плату, махнул им проходить и тут же повернулся к следующему возчику. Эйра пошла дальше обычным шагом, давая Берте время догнать её, и только на подъёме заметила, что женщина по-прежнему держит руки в рукавах.

Вчерашний вечер держался в ней до сих пор, тёплый, как камень, который долго пролежал на солнце. При этом Эйра знала, что Кай ей чего-то не договаривает. Про Брока он сказал «заказ на работу» и отвернулся к кувшину с водой, а про две ночи за Моррой рассказывал так, будто вырвал из середины несколько страниц и надеялся, что она не заметит. Она заметила. Спросить могла в любой из этих разов, и слова уже стояли на языке. Только Эйра помнила Хальвара, который, если на него давили, замолкал ещё крепче и мог молчать неделями, а сам заговаривал, когда решал, что время пришло. Кай был из той же породы, хоть и улыбался чаще. Поэтому она решила не давить. Она выбрала быть рядом с ним и помогать во всём, что ему сейчас важно, а когда он будет готов, он скажет сам. Наверное, это и есть всё, что может сделать женщина, которая любит, и которой при этом немного страшно, что ответ ей не понравится.

Утром найти дом за Валом оказалось довольно просто: после плавилен Эйра расспросила человека у угольного штабеля, и тот показал на крышу, обшитую железом. Во дворе её встретил Ульф. Он сначала удивился, затем обрадовался так громко, что из корзины выглянул сонный Пых. Берта вышла из дома, вытирая ладони о передник, и внимательно посмотрела на Эйру, когда та назвала себя. Кай рассказывал о женщине с зубилом у двери, но сейчас перед Эйрой стояла усталая клепальщица, у которой на рукаве налипла светлая древесная стружка.

Эйра объяснила, зачем пришла, и постаралась, чтобы это не прозвучало так, будто она считает Берту пугливой. Имя уже вписано у секретаря, в день Совета они всё равно пойдут вместе, так что потеряться Берта не сможет, даже если захочет. Только завтра у ворот будет толкотня, начнут сверять имена, и входить придётся туда, где на неё все станут смотреть. А если пройти ту же дорогу сегодня, без спешки, просто прогуляться и постоять перед Домом Цехов, пока там никто ничего от неё не ждёт, то завтра и мост, и улица, и ворота будут уже знакомые. Эйра так и сказала: пусть ноги дорогу запомнят, тогда голове меньше работы останется. Так же добавила, что по пути хочет зайти к мастерице Ильзе Гримм, которая сидит среди старшин. Берта перестала вытирать руки и посмотрела на неё пристальнее, прищурив глаз со стороны шрама.

– Гримм, – повторила она медленно, будто пробовала имя на зуб. – Это которой двор Виго обещан? Кузнец мне говорил, на Совете его ей отдавать станут, в тот же день, что и с клеймом разбираться. – Берта скомкала передник в кулаке. – И чего я у неё забыла, скажи на милость? Поклониться да спасибо сказать, что Вигов двор берёт?

– Кланяться не надо, – ответила Эйра и сразу поняла, что толком объяснить дальше не сумеет. – Просто зайдём. Я у неё работала, она меня знает. Если там тебе что не понравится, развернёмся и пойдём к Дому Цехов, держать тебя не стану.

Берта долго смотрела на неё, потом на Ульфа, который старательно делал вид, что занят корзиной, и проворчала что-то про мастериц из Пояса, которым вечно надо, чтобы к ним ходили. Пришлось немного подождать, пока она отложила передник и нашла плащ, но от похода Берта всё-таки не отказалась.

Теперь, поднимаясь в Пояс, Эйра искала удобный момент объяснить, зачем ведёт её к Ильзе, и всякий раз откладывала разговор. Толком объяснять было нечего. Вчера Кай рассказал, как мастера возвращали ему выписку, и Эйра вспомнила первую встречу с Ильзой: та подозвала её, взяла ладонь и долго разглядывала следы работы. Позже дала молоток. Всё существенное между ними началось возле железа, и Эйре хотелось, чтобы Ильза так же посмотрела на Берту. Сказать это вслух женщине, которая только что похоронила Виго, у неё не получалось.

У Дома Цехов они остановились в стороне от ступеней. Эйра показала левую створку и объяснила, где находится приёмная Сухарева. Берта выслушала, затем посмотрела на правую половину ворот. Гвоздь и клеймо были видны даже с улицы. Она подошла ближе, запрокинула голову, и Эйра увидела под краем капюшона белый шрам у её брови. Несколько человек рядом разговаривали о заказе на оси; один обернулся, заметив женщину, и снова занялся разговором. Берта подняла руку к клейму, но трогать не стала.

– Его знак, – сказала она, ни к кому не обращаясь. – Насечку ногтем чистил, когда забьётся. Всякий раз ругался, что руки не доходят новое выбить.

Она постояла ещё немного, и Эйра увидела, как у неё под капюшоном дрогнули губы. Берта улыбнулась, впервые за всю дорогу, и в глазах у неё зажёгся огонёк, какой бывает у мастера, когда он видит свою работу на людях и слышит, как её хвалят прохожие. Смотрела она на знак почти с гордостью, будто это её собственная рука его била и будто теперь весь Ряд знал, чей это Виго. На ресницах блеснула слеза. Берта тут же смахнула её костяшкой пальца, сердито и сама отошла от створки. Спросила, далеко ли идти к мастерице, голосом уже почти ровным.

Во двор Ильзы Эйра вошла первой. За оградой стучал молоток Крепина, но калитка, через которую его жена носила им смородиновый отвар, оставалась закрытой. У малой наковальни было свободно. Эйра невольно посмотрела на место, где работала над наконечниками, и почувствовала привычное желание снять плащ и взять клещи. Молоток со скошенным боем лежал в общем ряду. Она узнала его и задержалась на шаг, пропуская Берту под навес. Берта прошла мимо, но у стены остановилась и повернула голову на стук за оградой. Эйра вспомнила, как Кай рассказывал про похороны и про гвоздь, который Крепин принёс к могиле, и поняла, что Берта тоже знает, чей молоток стучит за стеной. Берта коротко сплюнула в угольную пыль, в сторону соседского двора, и больше туда не смотрела.

С того утра, когда Эйра пришла сказать Ильзе, что во двор Виго не войдёт, она здесь не бывала. Тогда она ушла, толком не выяснив, что теперь станет с их прежним уговором. Ильза обещала ей отдельное место у своего горна и поручительство перед цехом; через год такого стояния можно было добиваться собственной пробы. Бумага уже лежала у Сухарева. Эйра пока даже не знала, продолжает ли Ильза считать этот уговор действующим. И, если честно, сама она его уже не хотела. Год у чужого горна означал год отдельно от Кая, со своими заказами и своей строкой в книге, а после той ночи, когда он вернулся из-за Морры пропахший дымом и долго стоял, обняв её, Эйре хотелось работать у одного горна с ним. Клеймо она всё равно добудет, только как-нибудь по-другому. Ильзе она этого ещё не говорила. Не знала, с какого слова начать разговор с женщиной, которая предложила ей больше, чем кто-либо до неё, и которой она один раз уже отказала у ворот.

Хозяйка стояла у верстака и проверяла втулку копейного наконечника. Она поднесла его к свету, провела ногтем возле соединения, отложила и взяла следующий. За её плечом подмастерье возился у горна. Эйра поздоровалась и подождала, пока Ильза закончит осмотр; та всё-таки подняла глаза, но почти сразу вернулась к железу.

– Если опять про двор, я тебя ещё в первый раз расслышала, – произнесла она сухо. – Решение своё ты объяснила достаточно внятно. Повторять его при свидетелях надобности нет.

Эйра почувствовала, как под наручем натянулась кожа на старом ожоге. Ей хотелось ответить сразу, напомнить тот разговор у ворот Виго, но она посмотрела на Берту и сдержалась. Та стояла рядом, чуть сзади, и держала руки под плащом так неподвижно, что ткань у живота собралась в тугую складку.

– Я привела Берту, – сказала Эйра ровно, хотя собственный голос показался ей слишком громким. – Она держит вексель Виго и придёт с ним на Совет. Сегодня я показываю ей дорогу. Хотела, чтобы вы познакомились до собрания.

Ильза положила наконечник на верстак. Её пальцы ещё несколько мгновений оставались на втулке, потом она повернула голову к Берте и впервые с их прихода задержала взгляд на чьём-то лице. Глаза у Ильзы были тёмные, глубоко посаженные, и смотрела она так же, как минуту назад на втулку: медленно, от края к середине, будто искала, где шов слабее. Лицо не изменилось, сухие складки у рта остались на своих местах, только брови чуть сошлись к переносью. Молчала она так долго, что Берта под этим взглядом переступила с ноги на ногу, а подмастерье у горна перестал качать мехи и, спохватившись, заработал снова.

– Ты, значит, его за Валом держала. Пять месяцев, пока весь Ряд гадал, где его закопали.

– Держала, – глухо отозвалась Берта из-под капюшона, и Эйра почувствовала рядом, как та напряглась, будто ждала, что следом прилетит упрёк. – Горшки ему по ночам меняла, чтоб грудь не стыла. Кто-то же должен был, раз свои так и не пришли.

Ильза ничего не ответила. Только на слове «свои» её пальцы на втулке остановились, и Эйра это заметила. Она ждала следующего вопроса, уже приготовившись объяснять, однако Ильза только слегка подвинула железный лист с готовой работой и снова взялась за проверку. Во дворе стало слышно дыхание мехов. Эйра смотрела на её руки и пыталась понять, что делать дальше. Ильза вроде бы вернулась к работе, и это могло значить, что разговор окончен и пора уходить. А могло значить, что она думает, и тогда уйти сейчас было бы глупо. Заговорить самой? Но о чём, чтобы не вышло просьбы? Или увести Берту за ворота, пока Ильза не сказала ей чего-нибудь такого, после чего та завтра вообще не захочет идти на Совет? Эйра стояла, держась за край плаща, и никак не могла решить.

Ещё по дороге она пообещала себе ни о чём Ильзу не просить. Про двор они всё сказали друг другу у ворот Виго, перед цеховой пломбой, и повторять это было бесполезно. Но молчание тянулось, и Эйре очень хотелось его чем-нибудь заполнить. Слова сами просились на язык: рассказать, как Берта распродала весь свой инструмент, чтобы выкупить долг Виго, как пять месяцев выхаживала его за Валом, как ей теперь страшно идти к старшинам. Всё это Эйра знала со слов Кая и помнила почти дословно. Только Берта стояла рядом. Рассказывать её жизнь при ней, будто её тут нет, да ещё так, чтобы разжалобить Ильзу, было бы стыдно перед самой Бертой. Эйра прикусила губу и промолчала.

Подмастерье подошёл с заготовкой и попросил Ильзу посмотреть на край. Она потянулась к нему, локтем задела лист на верстаке, и несколько наконечников покатились к свисавшему углу. Берта шагнула вперёд прежде, чем Эйра успела поднять руку. Она подхватила лист снизу, удержала его на ладони и большим пальцем остановила ближайшую втулку. Железо коротко звякнуло, после чего она подала лист обратно на середину верстака.

Ильза проводила движение её руки взглядом. Берта уже собиралась спрятать пальцы под плащ, когда хозяйка попросила показать ладонь. Просьба прозвучала почти так же, как при первом знакомстве с Эйрой, когда Ильза молча взяла её ладонь и долго разглядывала мелкие ожоги. Берта замерла с рукой на полпути к плащу. Она быстро глянула на Эйру, будто спрашивала, что это за обычай такой и нет ли здесь подвоха, потом снова на Ильзу, и губы у неё под капюшоном сжались. Руки свои она, видно, привыкла прятать: в Поясе по ним сразу видно, что женщина бьёт железо, а за это здесь косятся. Пауза затянулась. Потом Берта медленно, будто разжимала кулак через силу, раскрыла ладонь, оставив локоть прижатым к боку. Ильза посмотрела на мозоль у основания большого пальца, затем повернула её кисть, разглядывая сбитые костяшки.

– Лист снизу держишь давно, – заметила она. – Котлы чинила? Или у оружейников клепала?

– У пристани начинала, – ответила Берта, глядя на собственную ладонь. Голос у неё был хрипловатый, за дорогу она почти не разговаривала. – Позже у оружейников обоймы делала. Работы с большими котлами одной мало достанется, там лист ворочать надо. А мелочь я сама брала, сколько успевала. Зимой всё пришлось оставить.

Ильза отпустила её руку, и Берта положила ладонь на край верстака, будто забыла убрать. Эйра увидела светлые трещины на коже возле пальцев. У самой Эйры мозоли лежали по-кузнечному, там, где рукоять молота трёт ладонь после долгой смены. Руку кузнеца она прочла бы с одного взгляда: сказала бы, давно ли человек у горна и каким молотом бьёт. По руке Берты она видела только, что та работает давно и тяжело. Откуда мозоль у большого пальца и трещины у костяшек, каким инструментом их набивают, Эйра не поняла бы, если бы не знала заранее. Ильза, похоже, поняла и без подсказки. Она ещё раз посмотрела на основание большого пальца и спросила, под чьим клеймом проходила работа.

– Ни под чьим, – проговорила Берта и чуть сдвинула брови, словно вопрос требовал уточнения. – Клёпку не клеймят. Обойму поставлю, плату возьму. Если течёт, за мной пошлют, люди знают, кого звали. Подбой свой у меня был, я его по руке подводила, Лотар ещё помогал. Это муж мой, давно помер. Теперь вот выкупила подбой обратно.

Она произнесла последние слова уже тише и провела большим пальцем по месту на ладони, куда ложилась рукоять.

Эйра вдруг поняла, что эта женщина похоронила двоих. Сначала мужа, с которым вместе подводили подбой по руке, потом Виго, ради которого она распродала всё до последней пряжки. У Эйры сжалось сердце, и мысль сама ушла к Каю: где он сейчас и не случилось ли с ним чего. Две ночи назад он пропадал за Моррой, и она не знала, живой ли он был тогда. Лишь бы с ним всё было хорошо, подумала она и, сама того не заметив, мысленно попросила об этом духов, как просили на Гряде, когда лодки уходили в шторм. И тут же посмотрела на Ильзу. Та ведь тоже вдова, пятнадцать лет ходит в чёрном. Выходило, что у верстака сейчас стоят две женщины, у которых отняли самого близкого человека, и обе с тех пор работают в одиночку.

Эйра вспомнила, как Ильза рассказывала о двадцати годах возле мужниного горна. За те годы в цеховой книге набралось множество изделий, и каждое стояло под именем Виктора. Когда он умер, Ильзе пришлось доказывать, что её руки всё это время тоже держали молот. Берта, судя по её словам, вообще никогда не рассчитывала увидеть своё имя на работе.

Ильза потянулась к поясу. Маленький молоток покойного мужа она носила так давно, что Эйра уже привыкла видеть его частью её одежды, и теперь взгляд сам последовал за движением руки. Ильза вынула молоток из петли и положила на верстак, повернув истёртую рукоять к себе. Однажды она уже держала его так, когда сидела с Эйрой на лавке и рассказывала, как двадцать лет ковала под мужниным клеймом. Тогда она говорила долго. Сегодня не сказала ни слова. Положила молоток между собой и Бертой и посмотрела на неё поверх верстака прямо, как смотрят на человека, про которого вдруг поняли главное. Сухое лицо чуть смягчилось возле глаз. Эйра разобрала смысл этого жеста только через несколько мгновений и, когда разобрала, почувствовала, как перехватило горло. Ильза показывала Берте молоток покойного мужа, память, которую носила на поясе пятнадцать лет и при чужих не снимала, и этим говорила то, что вслух не сказала бы никогда: я тоже хоронила и тоже всю жизнь работала без своего имени, так что я тебя понимаю.

Берта посмотрела на молоток, потом на лицо Ильзы. Эйра стояла сбоку, возле малой наковальни, и впервые с самого входа перестала искать, чем заполнить молчание. Две женщины смотрели друг на друга через верстак, и Эйра вдруг почувствовала себя здесь лишней. Это оказалось неожиданно приятно. Подмастерье унёс заготовку к горну. Сквозь стену донёсся удар Крепина, за ним ещё один, а потом за оградой стало тихо, и тишина тянулась так долго, будто старик стоял над заготовкой с поднятым молотком и никак не мог решить, куда бить. Ильза держала пальцы возле молотка. Наконечник, который она проверяла при их появлении, так и лежал в стороне.

Наконец хозяйка подняла голову. Голос у неё остался прежним, сухим, только говорила она медленнее обычного, словно каждое слово сперва взвешивала на ладони.

– Вексель сама читать будешь?

– Сама, – ответила Берта.

– Читай медленно. Они любят, когда торопятся, так перебивать легче. Собьёшься – начни сначала и прощения не проси. Половина из тех, кто за столом сидит, читает хуже тебя.

Берта кивнула. Руку с края верстака она так и не убрала.

Эйра смотрела на Ильзу и не верила своим ушам. Ильза учила Берту читать вексель перед Советом. А ведь этот вексель бил по ней самой: чем твёрже Берта прочтёт свою бумагу, тем труднее будет Ланцо провести дело по-своему и тем меньше надежды, что двор Виго спокойно уйдёт к Ильзе по той самой записи о смерти. Не понимать этого Ильза не могла, считать она умела получше многих в Ряду. И всё-таки подсказывала Берте, как не сбиться.

– Идите. Пока в Доме Цехов писцы на местах, пусть Сухарев покажет тебе, где твоя бумага записана, чтоб завтра у дверей не переспрашивать. – Она помолчала и добавила, глядя уже на молоток: – И капюшон там на глаза не натягивай. От него только хуже, по нему первым делом видно, что ты их боишься.

Про покупку она ничего не сказала. Эйра шагнула ближе к верстаку, помедлила, подбирая слова, и заговорила тише, чем собиралась.

– Спасибо вам, мастерица Ильза. За то, что приняли нас, и за то, что Берте подсказали, как держаться. – Она сжала край плаща, опустила глаза на молоток мужа, лежащий на верстаке, и всё-таки договорила: – И за то утро простите, если сможете. Я ведь тогда ушла, толком ничего не объяснив, после всего, что вы для меня сделали. Не так надо было уходить.

Ильза подняла на неё глаза, помолчала и чуть кивнула. Эйра отступила от верстака, давая Берте пройти первой. У выхода ей захотелось спросить о собственном стоянии, но вопрос остался до другого дня: Берта уже ждала на улице, придерживая плащ у горла.

Эйра оглянулась из ворот. Ильза села на табурет возле горна, положив молоток мужа поперёк коленей. Работу она пока не брала. Эйра смотрела на неё всего несколько мгновений, затем створка заслонила хозяйку, и пришлось догонять Берту, которая медленно пошла обратно к Дому Цехов.

О разговоре у верстака они по дороге не сказали ни слова. Эйра не знала, с чего начать, а Берта, похоже, и не собиралась. Но Эйра видела, что она изменилась. На подъёме Берта перестала жаться к стенам и, подумав, сдвинула капюшон назад так, что стало видно лицо. У ворот Дома Цехов, где утром она прятала подбородок, теперь прошла мимо двух мастеров и даже не взглянула, смотрят ли они на неё.

Сухарев нашёл для неё строку в отдельном листе и повернул книгу так, чтобы Берта прочла своё имя сама. Берта прочла, шевельнув губами, и кивнула, будто проверила чужую работу и осталась довольна. По дороге назад они условились встретиться завтра утром у западного схода Кожевенного моста и дальше идти вместе.

Вечером Эйра собиралась рассказать Каю про этот визит. Она заранее знала, о чём он спросит первым: будет ли Ильза на Совете голосовать за них. А ответа у неё не было. Про покупку двора Ильза промолчала и обещаний никаких не дала. Она только положила на верстак молоток мужа и научила Берту читать вексель так, чтобы её не сбили. Что из этого выйдет завтра за столом старшин, Эйра знать не могла.

Глава 4

От постоянного разворачивания края моих бумаг стали совсем мягкими, поэтому накануне Совета я положил их между двумя гладкими дощечками, которые нашёл на складе за гостевым домом, и перевязал бечёвкой. Туда же вложил отметку Сухарева. Теперь можно было сколько угодно ходить по городу, не разглаживая выписку при каждом разговоре, только ходить уже почти не оставалось времени. Завтра старшины должны были собраться и решить, имел ли Виго право отдать мне своё клеймо в тот час, когда ещё дышал.

Весь следующий день, пока Эйра водила Берту, я снова ходил по Ряду: заглянул к тем, кого в первый раз не застал, и ещё к паре мастеров, которых называл Тобиас. Вежливых ответов набралось достаточно, но ясным так и осталось одно обещание Тобиаса.

Эйра вернулась под вечер и рассказала о Берте и Ильзе. Я слушал внимательно, уточнил, о чём они говорили после молотка, и поймал её усталый взгляд: она уже сообщила всё, что видела. Пришлось кивнуть и оставить Ильзу в своих расчётах под вопросом.

Потом Эйра помолчала и добавила, что Ильза с Бертой, кажется, друг друга в чём-то поняли. В чём именно, она и сама объяснить не могла: слов там почти не было, один молоток на верстаке. А про ворота она рассказала отдельно. Когда Берта стояла у Дома Цехов и смотрела на клеймо Виго, глаза у неё наполнились слезами, а улыбалась она так, будто это её собственную работу увидел весь Ряд. Эйра говорила это тихо, глядя на свои руки, а потом подняла глаза на меня.

– Я, когда ты мне про ворота рассказал, подумала, что ты зря полез, Кай, что тебя за это к Серым потащат. А сегодня на неё посмотрела и поняла, что это того стоило. – Она немного помолчала, будто прикидывала, стоит ли договаривать, и всё-таки сказала совсем тихо: – Я тобой горжусь. Ты добрый, хоть и прячешь это.

Я поблагодарил её, поцеловал в висок и больше ничего не сказал. Внутри у меня что-то не сходилось. Той ночью у ворот я думал совсем о другом. Мне хотелось, чтобы Ланцо утром увидел гвоздь из своего окна, а Крепин узнал свою шляпку и понял, за что её туда вбили. О Берте я тогда не вспомнил ни разу. Выходило, что Эйра гордится делом, которое я делал со злостью, и я не знал, как ей об этом сказать, да и надо ли.

Спать я лёг вместе с Эйрой, но через какое-то время осторожно вынул ладонь из её руки и сел. Она пошевелилась, спросила сонным голосом, куда я собираюсь, и я ответил, что спущусь попить. Эйра приоткрыла глаза, потом повернулась удобнее, оставив мне край одеяла. Я оделся в темноте и какое-то время сидел на сундуке, прислушиваясь к её дыханию. Наверху было тепло, всё знакомо, и всё-таки оставаться в кровати с одними и теми же мыслями оказалось трудно. Я всё пересчитывал завтрашний Совет и всякий раз выходило одинаково. Ланцо заговорит первым и назовёт Виго покойником, который передал клеймо после смерти. Тобиас встанет за сверку книг, а остальные будут поглядывать на соседей и молчать, пока не станет ясно, куда клонится стол. Мне нужен был ход, после которого молчать им станет неудобно, и я его не видел. Единственный человек, чьё слово перевернуло бы Совет, сидел за закрытыми воротами у рассохшейся бочки, и к этим воротам я сам днём отказался подойти. А под всем этим, где-то глубже, лежало предложение Патрициев, которое принёс Брок, и мысль о королевском ложе, к которой я возвращался чаще, чем хотелось бы.

В общей зале я выбрал стол у стены. Смотритель дал мне кружку и продолжил свои вечерние дела, изредка поглядывая поверх конторки. Последние постояльцы ушли к себе. Из кухни ещё немного доносился голос Марты, затем и там затихло. Ульф с Пыхом оставались у Берты за Моррой; я вспомнил, что обещал сводить великана к Щепке, и мысленно поставил это следом за Советом. Дела всё время передвигались, а мальчишка по-прежнему жил у Терезы возле печи, которой боялся. Алекс, судя по полоске света под его дверью, опять сидел у себя над записями. После смерти Виго он взялся за нашу кузнечную алхимию всерьёз и почти каждый вечер разбирал со своей Системой, почему проводник, который до последнего толчка работал как надо, так и не удержал человека. Вчера он сказал мне, что пока не поймёт, где ошибся, новый делать не станет, и сказал таким тоном, что спорить я не стал.

Я выпил воду и продолжал сидеть над пустой кружкой, когда смотритель принялся гасить лампы. У дальней стены свет пропал, и окна сразу стали заметнее. Последнюю лампу хозяин оставил у своей книги, чуть повернув к ней фитиль. Я уже собирался пожелать ему доброй ночи, но в наружную дверь негромко постучали. Смотритель вздрогнул так, что задел локтем чернильницу, и какое-то время сидел не двигаясь, глядя на дверь, будто надеялся, что стучавший передумает и уйдёт. Стук повторился, такой же негромкий и вежливый. Тогда хозяин поднялся, прихватил лампу и пошёл к двери. Засов он отодвинул, но цепь оставил и приоткрыл створку на ладонь. Мне со своего места была видна только полоска темноты да край чужого плеча в тёмном сукне. Смотритель что-то спросил шёпотом, с улицы так же тихо ответили, и лицо у него сразу обмякло, будто голос оказался знакомым. Он снял цепь и отступил, пропуская гостя.

Вошедший остановился у порога, пока хозяин снова закрывал дверь. На нём был тёмный кафтан, через плечо шёл широкий ремень. Герб на кожаной сумке я разглядел, когда человек повернулся к свету, поправляя клапан, и сразу вспомнил рассказ Тобиаса. Служитель Дома Цехов, тихий голос, руки возле живота. Приметы сходились. Гость посмотрел на меня, слегка поклонился и подошёл к столу; смотритель поставил перед ним кружку, хотя тот ещё ничего не попросил, после чего ушёл за свою дверь.

– Мастер Кай, вот удача, что вы ещё не спите, – произнёс служитель, и лицо у него на миг осветилось таким облегчением, будто он всю дорогу боялся, что придётся будить меня наверху. – Простите позднее посещение.

Он сказал «удача», а я подумал, что удачей тут и не пахнет. Шёл он, похоже, прямо ко мне и знал, где меня искать. Может, смотритель и шепнул кому надо, что северянин засиделся внизу. Только когда? Хозяин весь вечер не отходил от конторки, и никаких мальчишек при нём я не видел, да и стука он, судя по всему, не ждал. Разве что днём кому-то обмолвился, что я по ночам сижу в зале. Я нахмурился, а служитель уже устраивался напротив.

– Старшина просил передать предложение лично, пока у вас ещё есть время обдумать его до собрания. Письмо пришлось бы вносить в книгу, это прибавило бы хлопот обоим. Разговор займёт немного времени.

Он сложил руки на животе, и большой палец лёг поверх ремня сумки, аккуратно прикрыв пряжку. Теперь, при лампе, я разглядел его как следует. Лет ему было, наверное, под пятьдесят. Лицо гладкое, выбритое до синевы, с мягкими щеками, какие бывают у людей, которые много сидят и хорошо едят, а волосы зачёсаны назад и смазаны чем-то, отчего блестели. Глаза светлые, водянистые, смотрели приветливо, только моргал он редко, как человек, привыкший запоминать. Мне он не понравился сразу, ещё до того, как заговорил о деле. Такие люди улыбаются тебе, пока пьют твой отвар, а потом так же вежливо приносят бумагу о твоей смерти. И смотритель, хоть и перепугался сперва, открыл ему, стоило услышать голос, и кружку поставил без просьбы. Значит, бывал этот человек здесь не раз, и дорогу к моему столу знал лучше, чем мне хотелось бы.

– Так это вы к Крепину ходили? – спросил я негромко и ровно, почти лениво, хотя слова выходили из горла тяжелее, чем мне хотелось. – С бумагой о смерти Виго, ещё зимой, а потом перед тем, как старик её подписал?

Гость чуть наклонил голову, словно уточнял, к какой части поручения относится мой вопрос. Ответил он после короткой паузы, тем же почтительным голосом:

– Я бывал у мастера Крепина по делам Дома. Он много лет состоит в цехе, за его двором нужен присмотр. Возраст, сами понимаете. Мне поручали сообщать ему решения старшины. Сегодня я принёс решение, которое касается уже вас.

Значит, тот самый. Я вспомнил, что в тот самый день, когда этот человек дожимал Крепина, старик отправил Торна к водокачке, и Торн вернулся к нам из подвалов с разбитым лицом. Связано ли одно с другим, я не знал. Я перевёл взгляд на кружку гостя. Вода в ней оставалась неподвижной. Я тоже пока сидел спокойно и попросил его продолжать, положив ладони на стол так, чтобы самому их видеть. Спокойствие это давалось мне с трудом. Внутри поднималась злость, медленная и густая, как расплав в тигле, и я держал её, как держат тигель клещами, чтобы не плеснуть. Уж больно ровно он говорил. Так спокойно, по моему опыту, говорят люди, которые потом так же спокойно, не повышая голоса, отправляют на смерть невиновного и идут ужинать.

Он заговорил, не меняя позы:

– Старшина полагает, что завтрашнее собрание может пройти без лишней горечи для всех. От вас требуется немногое. До открытия скажите Сухареву, что требование о сверке с погостной книгой и о разборе первого свидетельства вы снимаете. Со своей стороны мастер Ланцо снимет возражение против передачи клейма. Разряд покойного Виго перейдёт к вам, год привратного стояния на этом закончится, а вместе с ним и предел заказов в пять серебряных. – Он чуть склонил голову, словно извинялся за подробность. – Двор, как уже внесено в повестку, отойдёт мастерице Гримм. А о том, что случилось ночью на воротах, Дом говорить больше не станет. Ни с вами, ни с кем другим.

Я выслушал до конца, затем попросил повторить ту часть, где Ланцо признавал передачу. Служитель повторил почти теми же словами, и на последней фразе у меня невольно дёрнулся уголок рта. Ещё недавно старшина объяснял, что мёртвые не могут распоряжаться клеймом, теперь находил способ внести эту самую передачу, оставив удобное свидетельство о смерти в покое.

Отвечать сразу я не стал. Улыбнулся, откинулся к стене, вытянул ноги под столом и какое-то время просто разглядывал гостя. Долго он этого не выдержал. Сначала поправил клапан сумки, хотя тот лежал ровно, потом кашлянул в кулак и подвинул к себе кружку, так и не отпив.