Текст книги "Системный Кузнец XVIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

И ткнул его пальцем в грудь, в то место, где через несколько дней будет висеть цепь. Ткнул два раза, чтобы мысль дошла.

Брок постоял, переваривая.

– О как, – сказал он.

Алекс рассмеялся. Коротко, тихо, но по-настоящему.

– Неплохо, Кай, – сказал он. – Очень неплохо.

– Сделаешь? – спросил я Брока.

Брок смотрел на меня внимательно, и что-то в его лице опять задрожало, только теперь по-другому.

– А после этого, – спросил он, и голос у него стал совсем тихий, – простишь? Старика глупого?

Я не ответил. Отвёл глаза на фонари у Ворот и вздохнул, и пока вздыхал, понял, что, кажется, уже. Уже простил. Не знаю когда, может, у «Трёх Балок», а может, вот только что, когда у него глаза намокли посреди улицы. И сделать с этим я ничего не мог. Сколько ни вспоминай баркас, сколько ни перебирай шестерых по именам.

Вот же напасть.

Я положил ему руку на плечо. Плечо было твёрдое, всё то же.

– Знаешь, – сказал я, – понял я тут недавно одну вещь. Люди могут сделать что-то, а потом жалеть об этом. По-настоящему жалеть. И клеймить человека за один поступок, будто он весь только из этого поступка и состоит… наверное, это не совсем правильно.

Я посмотрел на него. Час назад я сидел на кухне у себя во дворе, на краю лавки, и ждал, что они скажут, и мне никто ничего не сказал из того, чего я боялся.

Брок стоял и, кажется, ещё ничего не понимал. Просто смотрел на меня. Но лицо у него постепенно размягчалось, складки у рта разглаживались одна за другой. Он опустил глаза.

Я встретился взглядом с Алексом. У того на лице было написано: ну Кай, ну опять ты за своё, ну кто бы сомневался, от тебя только этого и можно было ждать. Он даже чуть закатил глаза. Только злости в его взгляде я не увидел. Усталость в нём была и насмешка.

Брок всё стоял. Я смотрел на него и понимал, что сказать он сейчас ничего не может, у него просто не выходит, как у меня не десять минут назад со спасибо. Мы с ним, выходит, одинаковые в этом.

Но он всё-таки поднял глаза. И глаза у него были такие, каких я у него никогда не видел, мокрые и растерянные.

– Сделаю, – сказал Брок. – То, что ты попросил. Сделаю.

Он шмыгнул носом, утёр усы, и голос у него понемногу встал на место.

– Так гаркну, что у Патрициев ветки с воротников поосыпаются.

Я убрал руку с его плеча и кивнул на Ворота.

– Пошли. Посмотрим на эту оправу. Если меня к ней сейчас вообще подпустят.

Под аркой было светло от фонарей, и белый камень по обе стороны отдавал этот свет обратно, так что тени у людей выходили короткие и бледные. У каменного стола сидели двое писцов. Один ещё что-то дописывал, другой уже поднял голову и смотрел на нас. За их спинами стояли четверо стражников в синих кафтанах. Брок вышел вперёд, назвался ловчим и сказал, что ведёт мастера в Белые Ступы, где его ждут. Писец кивнул, полистал книгу, нашёл строку и кивнул ещё раз, уже медленнее.

– Бирку, – сказал он мне.

Я подал. Писец повертел её в пальцах, поднёс к фонарю, прочёл вслух вполголоса: «Верхний список, восьмая», и посмотрел на меня так, будто сверял бирку с лицом и лицо его не до конца устраивало. Всё было в порядке, нас ждали, имя стояло в книге, и всё-таки вернул он бирку не сразу. Сначала подержал её, словно взвешивал.

Стражник у левой створки, молодой, с редкими усами, наклонился к соседу и что-то шепнул. Тот глянул на меня поверх плеча, коротко, и сразу отвернулся к улице. Что именно шепнул молодой, я не расслышал.

– Проходите, – сказал писец. – Господин ловчий, мастер за вами.

– Знаю, – буркнул Брок.

Мы прошли.

За Воротами город сразу стал тише, хотя людей здесь было не меньше, чем внизу. Мостовая была ровная и светлая, швы между плитами такие узкие, что в них не помещался ноготь, и шаги звучали по ней иначе. Круглая площадь открылась впереди широко, и по краю её полукругом стояли дворцы, каждый со своими огнями. Брок, не останавливаясь, показал подбородком направо, на каменную ограду, где на столбах горели бронзовые чаши. За оградой на террасах темнели кроны деревьев, а над крышей поднимались тонкие трубы, и из них шёл пар, белый на фоне зеленоватого неба.

– Вон они, Ступы, – сказал Брок. – Через площадь, и считай пришли.

Мы двинулись через площадь. Алекс шёл справа от меня и разглядывал трубы с таким интересом, будто прикидывал, какая у них тяга и что за составы в них сейчас выпаривают.

Человек подошёл к нам на середине площади, у пустого постамента. Откуда он взялся, я не заметил, хотя смотрел по сторонам. Только что рядом никого не было, и вот он идёт нам навстречу, неторопливо, как ходят люди, которые вышли подышать после ужина.

Ничего особенного в нём не было. Тёмное хорошее платье, перчатки, гладко выбритые щёки. Лет ему могло быть тридцать, а могло быть и сорок, лицо было такое, какие в Короне попадаются на каждом шагу.

Он остановился в двух шагах и чуть склонил голову.

– Прошу прощения. – Голос тихий, быстрый. – Господин ловчий. Кай-кузнец. И, полагаю, Алекс-лекарь.

Брок подобрался.

– Ну, допустим.

– Я знаю, куда вы направляетесь, – сказал человек, по-прежнему глядя на меня. – И в ваших интересах сейчас пройти со мной. С вами желает поговорить один очень серьёзный человек.

– Мы и так идём говорить с серьёзными людьми, – сказал Брок. – Про других мне ничего не говорили. Так что ступай-ка ты, уважаемый, своей дорогой.

Человек не обиделся. Он вообще никак не изменился в лице.

– Господин Вейт, – сказал он. – Вам, мастер, это имя должно что-то сказать.

Брок нахмурился. Посмотрел на человека, потом на меня, и было видно, что имя ему ничего не говорит и что от этого он злится ещё больше.

Я посмотрел на Алекса. Алекс посмотрел на меня.

Вейт. Дождь во дворе Берты, его тихий голос, и как он сказал тогда, что в городе есть люди, чьи цели близки к моим. Крайне близки, так он сказал. Я ещё полчаса назад посреди улицы спрашивал себя, где его носит, когда он нужен.

Я оглядел площадь. У дворца напротив двое слуг в ливреях снимали с повозки корзины. Мимо прошла дама с девочкой, девочка тащила её за руку к фонтану и что-то звонко требовала. Где-то за спиной смеялись мужчины, и смех у них был сытый. Обычная площадь, обычный вечер. Отсюда до бронзовых чаш Ступ было рукой подать.

Я кивнул Броку.

– Я бы с ним поговорил.

– Тогда прошу за мной, – сказал человек. – И держитесь от меня на расстоянии. Шагов десять, не ближе. Я укажу, куда идти.

– Это что ещё за хрень? – сказал Брок.

Человек уже развернулся, но на этих словах обернулся через плечо.

– И если можно, только вы, мастер. Одни.

– Одни, – повторил Брок и повернулся ко мне всем телом. – Это что ещё за господин такой? Кто он, твой Вейт?

– Человек, который мне однажды помог, – сказал я. – В одном деле. И будет хорошо, если я сейчас смогу с ним потолковать.

– Пацан. – Брок понизил голос. – Нам бы не опаздывать. Там Ольх, там бумаги. Ты ж сам слышал.

– Это не займёт много времени, – сказал человек, не оборачиваясь. – В Белых Ступах уже предупреждены, что вы задержитесь. Всё в порядке.

Брок открыл рот и закрыл. То, что в Ступах уже кто-то кого-то предупредил, ему, похоже, понравилось ещё меньше, чем всё остальное.

– Я недолго, – сказал Броку.

Мы переглянулись все трое. Алекс чуть пожал плечами. Брок смотрел на меня тяжело, но спорить больше не стал.

Я сделал шаг за человеком в тёмном, потом второй.

И тут услышал шаги.

Шли много людей в ногу, глухо и тяжело, так что звук отдавался от светлых плит и возвращался со всех сторон сразу. Через площадь от Дворцового Холма двигался отряд стражи. Люди перед ним расступались заранее, дама подхватила девочку на руки, слуги у повозки прижались к колесу. Впереди отряда шёл человек, которого я узнал бы и через пять лет, и через двадцать.

Мариус.

Огромный, в сером плаще, под которым угадывались пластины. Седая щетина на голове. Шёл он размеренно и неторопливо, будто вышел на площадь со своими людьми по делам и никуда не спешит, а люди всё равно отступали к краям, освобождая ему середину.

Человек Вейта тоже его увидел. Ко мне он не обернулся, лишь едва заметно повёл ладонью в перчатке. Не надо. Стойте, где стоите. И пошёл дальше, к фонтану, к даме с девочкой, к повозке, и где-то между ними его не стало. Я смотрел туда, где он только что был, и Ци за ним не осталось, как и за самим Вейтом тогда, под дождём. Был человек, и как будто вовсе не было.

Я остался стоять посреди площади.

Ну вот и всё, подумал я. Не вышло.

Мариус подходил. Давление пришло раньше него. Меридианы у меня сами собой сжались, уплотнили то, что в них было, и «Замкнутый горн», который я держал от самых Ворот, вдруг стал тесным, будто ремень кто-то снаружи затянул ещё на одну дырку. Я задержал вдох, потом выпустил его медленно, через нос, и не дал ни одной заслонке сдвинуться.

Мариус здесь. Сам, лично, с отрядом, в тот самый вечер, когда меня ведут к оправе. Значит, он в этом деле. Может, присматривает со стороны, а может, и держит его в руках, кто их тут разберёт. И хорошего в этом не было ничего.

Он остановился в трёх шагах. Отряд за его спиной встал вслед за ним.

Бесцветные глаза посмотрели на меня. Смотрел он тяжело и долго, дольше, чем у Врат Короны в первый раз, и я выдержал этот взгляд, хотя затылок у меня взмок.

– За мной, – сказал Мариус.

Голос сухой, шершавый. Больше он ничего не сказал.

Брок шагнул вперёд и встал между нами.

– Уважаемый, – сказал он. – Мы и так всё прекрасно понимаем. Давайте тут не будем устраивать… всё вот это.

Он махнул рукой на отряд.

– Перед вами королевский ловчий, коли не знаете. Я подрядился мастера проводить, я его и провожаю, своё дело делаю. Так что обошлись бы и без вас как-нибудь, господин Костоправ. Или как вас там.

Мариус перевёл взгляд на Брока. Просто посмотрел, и всё.

Я вспомнил Еловый Брод. Как мы сидели на соломе в конюшне у Хорста, как Брок шептал «Мариус Костолом сам пожаловал» и как у него при этом дёргался ус. Тогда он был «Горн», дядюшка двух придурковатых племянников, и боялся этого человека. А теперь стоит перед ним в столичном кафтане, грудь вперёд, и называет его Костоправом. Цепь ещё не повесили, а он её уже чувствует на шее. Ну понятно. Брок нынче в Короне человек не последний, и ему это нравится. Видно, и старые счёты подзуживали.

Я подошёл и положил ладонь ему на спину. Спина была твёрдая и горячая, Огонь у него под кожей уже поднимался.

– Ничего, Брок, – сказал я. – Не кипятись. Идём.

Брок постоял ещё мгновение. Потом выдохнул, и я почувствовал под ладонью, как опадает жар.

Мариус развернулся и пошёл к ограде с бронзовыми чашами. Отряд разошёлся, пропуская нас в середину, и снова сомкнулся у нас за спиной.

Алекс догнал меня и пошёл рядом.

– Трое, – сказал он тихо, глядя в широкую серую спину Мариуса. – За один вечер тебя взялись провожать трое. Нарасхват ты, Кай.

Белые Ступы встретили нас широкими ступенями от площади к парадной двери. Камень был такой светлый, что даже в сумерках по нему можно было идти без фонаря. Мариус довёл нас до привратника в светлом кафтане с веткой на вороте, сказал ему что-то одним коротким словом, развернулся и ушёл обратно на площадь вместе со своими людьми, ни разу не оглянувшись. Привратник сверил наши имена с листом, Брок расписался за меня и за Алекса.

Навстречу вышел немолодой человек в светлом, с перемазанными чем-то жёлтым пальцами, поклонился Броку и поблагодарил его за то, что тот привёл мастера. Сказал, что господин ловчий на сегодня может быть свободен. Брок посмотрел на него, потом на меня, и я видел, что сказать он хочет многое и понимает, что ничего из этого здесь говорить не стоит.

– Удачи, пацан, – сказал он только. Потом глянул на человека с жёлтыми пальцами и добавил: – Мастера мне верните целым.

И пошёл вниз по ступеням.

Нас повели боковым коридором. Светлый камень под ногами сменился кирпичом, потолок опустился, потом пошёл спуск, и запахло полынью и чем-то горелым. Слуги, которые попадались навстречу, прижимались к стене и глаз не поднимали. Чем ниже мы спускались, тем холоднее становилось, и где-то под полом, глубоко, я начал чувствовать тяжесть.

Перед двумя высокими створками из тёмного дуба провожатый остановился, налёг плечом, и они открылись внутрь.

Зал был высокий. Свод кирпичный, побелённый, и под ним поперёк шли железные балки, а с балок свисали цепи с крюками и блоки, какими поднимают тяжёлое. По стенам горели лампы с зеленоватым стеклом, и свет от них ложился на всё мутно.

Посередине стоял круглый каменный помост в два шага высотой, а на нём тяжёлая литая чаша. Пустая. Я сразу понял, что это ложе, то самое, которое лили под Ядро, и сразу понял, что лил его хороший литейщик, потому что края у чаши были ровные, насколько я мог разглядеть от двери. Вокруг помоста по полу шёл вырезанный круг с тонкими бороздками, которые сбегали к нему. Сюда что-то будут лить. Может, не сейчас, может, в ту самую ночь.

Я прошёл вперёд, и провожатый не стал меня удерживать.

Вдоль стен стояли длинные столы, и на них лежало всё, что тут пытались собрать. Ближе всех ко мне лежали кольца из светлого металла, ровным рядом, и на каждом третьем у скобы белела меловая черта. Кто-то подкрасил трещины мелом, чтобы их было видно. Я подошёл и тронул одно кольцо пальцем. Металл был холодный и глухой, я подумал, что это могут быть кольца Виго, его руками кованные, по его деревянному шаблону, и что старик так и не узнал, во что они легли.

[Объект: внешний стяжной контур удерживающей конструкции.]

[Повреждения: волосяные трещины в зоне дополнительных скоб. Повторяемость: каждое третье кольцо.]

[Причина: ошибка распределения нагрузки. Подтверждено.]

Я закрыл окно.

Дальше на деревянных шаблонах лежали свёрнутые жилы, тонкие, с узором по внутренней стороне, похожим на сеть сосудов под кожей. За ними крючья с загнутыми концами и медные муфты. Стоял деревянный макет оправы в половину величины, рядом другой, разобранный, детали разложены по порядку. Под столом в ящиках лежал брак, лопнувшие скобы и жилы, которые разошлись по шву, и было его много. Здесь пробовали долго, разными руками, и раз за разом выходило одно и то же.

Тяжесть под полом стала сильнее. Я стоял над ней и чувствовал её подошвами. На зубах появился привкус, как перед грозой.

Алекс вошёл следом и остановился у первого стола. Сумку он так и не снял.

В дальнем углу, под высоким колпаком вытяжки, стоял отдельный стол, и за ним кто-то работал. Колпак закрывал его почти целиком, от двери мне были видны только руки. Смуглые и сухие. Одна держала над жаровней чашу, другая сыпала в неё из горсти что-то серое, понемногу, между каждой щепотью пальцы замирали. Пахло оттуда болотом и ещё чем-то, чего я никак не мог вспомнить.

Провожатый остановился у двери. Мы тоже остановились.

Руки над жаровней не прервали работы.

– Надо же, – сказал голос из-под колпака, – как любопытно устроена жизнь.

Низкий, рокочущий.

– Две линии расходятся, и каждая думает, что больше никогда не увидит другую. Каждый раз думают так, и каждый раз совершенно уверены. А потом сходятся снова и вдруг понимают, что неразлучны были всегда. Просто шли по разные стороны одного холма.

Ещё щепоть в чашу. Пальцы замерли.

Я стоял и не понимал, к чему это и кому это. Мне? Алексу? Чаше над жаровней? А голос был знакомый. Что-то в груди отзывалось на него, где-то очень глубоко, под всем, что случилось за эти годы, я тянулся к этому месту и не мог дотянуться.

Я сделал ещё несколько шагов к углу. Алекс остался у стола с кольцами. Я обернулся на него, он смотрел на меня и, судя по лицу, понимал не больше моего.

– Вы знакомы? – спросил он одними губами.

– Пока не знаю, – сказал я.

Я снова повернулся к колпаку.

– Может, покажетесь? С колпаком мне говорить непривычно.

Под колпаком засмеялись. Смех был низкий, спокойный, и какой-то ненастоящий, как будто человек смеялся по привычке, давно забыв, что в этом бывает смешного.

– Я хотел передать тебе, мальчик, одно послание.

Руки отставили чашу, взяли с края стола тряпицу и стали вытирать пальцы, каждый по очереди, обстоятельно.

– Меня очень просили это сделать, если однажды я тебя увижу. Я тогда, помнится, усмехнулся. Ну какова, скажи на милость, была вероятность?

Тряпица легла на стол. Он вышел из-за колпака.

Сначала плечо в светлой мантии, слишком широкой, надетой небрежно, кое-как, будто её накинули поверх другой, привычной одежды. Потом голова, лысая, смуглая, с землистым отливом. Потом лицо.

Два чёрных глаза.

Ориан.

У меня похолодели ладони, хотя внутри всё кипело. Обелиск в Оплоте, холодный камень под рукой мальчика Кая и этот голос над головой: «Пустой». Фиолетовая мгла над деревней и Брик, которого я нёс и всё думал, что он сейчас проснётся. «Не разочаруй меня, мастер».

Пять лет. Он постарел за эти пять лет, кожа на скулах стала суше, на висках проступили бурые пятна, и сам он немного ссутулился. Мантия была светлая, по образцу этого Дома, и сидела на нём так, словно была с чужого плеча. А в остальном всё тот же, и голос, и смех, и эта манера смотреть на тебя с любопытством.

Он смотрел на меня и видел, что я его узнал. Ему это, кажется, нравилось.

– Капитан Родерик, – сказал Ориан. – Помнишь такого?

Я кивнул. Горло не слушалось.

– После того как ты так ловко исчез из Чёрного Замка, капитан решил идти дальше по ступеням. Попытка прорыва вышла неудачной. Отказали ноги. – Он сказал это ровно, будто зачитывал запись из лекарской книги. – Лечил его я. Был там один тяжёлый этап, пришлось ввести его в искусственный сон, иначе он бы этого не вынес. И во сне капитан бредил.

Он помолчал, глядя на меня.

– «Мальчик, – говорил он. – Кай. Мы несправедливо с ним обошлись. Передай ему…» – Ориан развёл руками. – А что передать, так и не сказал. Очнулся, ничего не помнил. Я спрашивал. Так что вот, мальчик. Передаю, что есть.

И засмеялся опять, тихо, низко, смех покатился под свод, к цепям и крюкам.

Я стоял и не знал, что с этим делать. Родерик, капитан с прожжённой накидкой, который снял пост у чёрной лестницы и оставил мне монеты под валуном. Отказали ноги. Ходит ли он теперь? Жив ли? Кто его сейчас лечит, если его лекарь стоит здесь, в Короне, в чужой мантии, и смеётся?

За спиной скрипнула дверь. Створки, которые полминуты назад открывались беззвучно, теперь кто-то распахнул сильнее, и они ударились о стену.

Я обернулся.

В зал входил немолодой человек в тёмном кафтане, волосы гладко зачёсаны назад, руки сложены за спиной. По вороту шла тонкая светлая вышивка, ветка с мелкими цветами. За ним вошли несколько человек в светлом, ученики или алхимики, с перемазанными пальцами, и ещё один, крупный, широкий в кости, с подпалённой бородой и в кожаном фартуке поверх светлого кафтана. Этот смотрел прямо на меня неласково.

Никого из них я не знал. Но по ветке на вороте и по тому, как держались за его спиной остальные, догадаться было нетрудно.

Человек с веткой оглядел зал, Ориана у колпака, Алекса у стола с кольцами, меня посреди всего этого, и руки у него за спиной так и не шевельнулись.

– Ну что ж, – сказал он. – Вижу, вы уже познакомились.

Продолжение: /reader/667877/6409665