Текст книги "Системный Кузнец XVIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Каким образом он её признает? – спросил я. – В его книге Виго умер раньше, чем продиктовал лист. Вчера ему это мешало. Что же завтра Сухареву писать велят?

Служитель провёл пальцем по краю ремня, подбирая ответ, и впервые за разговор посмотрел на мой ворот, будто хотел понять, лежат ли документы при мне.

– Старшина предложит признать распоряжение подтверждённым при жизни мастера, а расхождение в часе и дне записи оставить для исправления писцам. При общем согласии старшин такие дела разрешаются, – объяснил он. – Обвинения свидетелям для этого не требуется. Вы получаете признанную передачу. Дом получает возможность завершить старое дело без ущерба людям, которых оно коснулось.

Я некоторое время разглядывал его сложенные руки и пытался понять, где тут подвох. Выходило вот что. Ланцо соглашался признать передачу клейма, а разницу в датах объявить обычной ошибкой писцов: перепутали день, с кем не бывает. Стереть правду совсем он не мог. Запись Аврелия уже стояла в погостной книге Избы, копии моих листов лежали у Сухарева, и одним ночным разговором этого не спрячешь. Зато можно было провести Совет так, чтобы там никто не задал главного вопроса: если Виго в тот день был жив, кого же тогда опознавали Крепин и второй мастер, когда подписывали свидетельство о его смерти? Стоит этому вопросу прозвучать, и выйдет, что оба подписали ложь. Вот его-то Ланцо и хотел убрать вместе с моим требованием сверить книги.

Я помолчал и заметил, что дышу глубже обычного, будто перед тяжёлым ударом молота. Предложение, если подумать, было неплохим. Разряд Виго, а с ним конец стоянию и дурацкому пределу в пять серебряных. Ну и что, что двор уйдёт Ильзе? Разве не за разрядом я два дня ходил по чужим дворам?

Разряд был мне нужен. С ним можно было брать настоящую работу и отвечать на заказы, с которыми приходят такие люди, как Брок. Предложение Патрициев, которое Брок принёс к дверям «Трёх Балок» несколько дней назад, до сих пор лежало у меня в голове со всеми его условиями, и для него разряд тоже пригодился бы. Честное предложение, деловое: уступаешь в одном, получаешь в другом, и все расходятся довольные. Только перед глазами вдруг встал Виго на телеге у запертой Избы, как он просил Берту поправить мешок под головой. И его клеймо на воротах, которое я сам туда вбил, чтобы весь Ряд видел. Выходит, вбил, а через три дня тихо сторговал за разряд? Сделать так было можно, и никто, кроме меня самого, меня бы потом не упрекнул. Но мне ещё и очень хотелось посмотреть на лицо Ланцо в ту минуту, когда он при всём Совете проглотит своё поражение. Этот старый паук пять месяцев сидел у себя в кабинете и ждал, когда живой человек наконец умрёт, чтобы забрать его двор, а теперь предлагал мне поделить добычу. И раз он прислал торговаться ночью, значит, завтрашнего дня он боится. А кто боится, тот уже слабее.

– Про ворота можете передать ему то же, что я сказал в кабинете, – проговорил я, чуть отодвигая пустую кружку. – Если Серый Дом захочет меня расспросить, я туда приду. Ци в железо пускал я и отвечать за это буду сам. Разговором с дознавателем меня от бумаг Виго не отвадить.

Служитель кивнул. Лицо у него осталось прежним, приветливым. Похоже, Ланцо заранее предупредил его, что про Серый Дом я отвечу именно так. Он подался немного ближе, локти на стол так и не поставил и заговорил тише, заставляя меня прислушаться.

– Я не о вас, мастер. Позвольте объяснить, что ждёт мастера Крепина. Вы знаете, под чью ответственность подают свидетельство о смерти. Два мастера подтверждают, что видели тело и узнали покойного. Если завтра вы потребуете признать свидетельство ложным, отвечать придётся тем, чьи имена стоят внизу. Крепин приложил к нему своё клеймо.

В кабинете Ланцо уже напоминал о старике и его внуке. Я понимал намёк ещё тогда, но слушать то же самое здесь, ночью, оказалось неприятнее. Мне на миг очень захотелось взять его кружку и затолкать ему в рот, чтобы он наконец замолчал со своим ровным голосом. На лестнице тихо скрипнула доска. Я краем восприятия уловил знакомый слабый поток Алекса и оставил взгляд на госте. Рыжий спустился на несколько ступенек и остановился там, куда не доставал свет лампы, так что с моего места был виден только нижний край перил. Дальше он не шёл. Видно, проснулся и теперь слушал, не желая мешать.

– Это всё я уже слышал, – сказал я служителю и чуть усмехнулся. – Про клеймо и про внука старшина мне в кабинете рассказывал. Крепин мне не родня и не друг, если вы не заметили, я у него на похоронах гвоздь из рук забрал и в вашу дверь вбил. Так чем же вы меня пугать пришли? Говорите, что у вас нового.

Гость слегка развёл пальцы, показывая, что готов ответить со всей доступной ясностью. Голос его оставался ровным.

– Если собрание признает свидетельство ложным, мастера Крепина попросят сдать клеймо, пока будут решать, может ли он дальше работать у горна. Порядок таков, не я его придумывал. – Служитель помолчал, давая мне время. – Внука его осенью берёт к себе бондарь, хороший мастер, к нему очередь на учеников. Берёт потому, что Дом слово за мальчика замолвил. После такого разбора Дом это слово назад заберёт, и бондарь возьмёт другого. Старшине не хотелось бы, чтобы до этого дошло. Подумайте сами, мастер. Без бондаря мальчику в мастера не выйти, в другой цех без слова Дома его тоже не возьмут. Дед его уже ничему не научит, руки у старика к весне совсем откажут, это весь Ряд видит. А если клеймо заберут, то и двор его уйдёт под присмотр Дома, как ушёл двор Виго. Останется Крепин на старости лет без двора, а внук пойдёт на подёнщину. Старшина просил так и передать, слово в слово.

– Мальчик здесь при чём? – спросил я, всё ещё глядя на его руки. – Подпись ставил дед. Учиться ребёнок собирается у другого мастера.

– Место дают семье, за которую готовы отвечать, – произнёс служитель с терпеливым выражением человека, объясняющего известный порядок. – У бондаря хватает просьб от достойных людей. Дом поддержал именно Крепина, поскольку много лет знает его и доверяет ему. Если доверие придётся отозвать, это коснётся и рекомендации. Вы добьётесь разбора и погубите собственного поручителя, мастер Кай. Старшина просит вас помнить, кто первым назвал в цехе ваше имя своим словом.

В ладонях стало жарко. Я заметил это по деревянной поверхности стола: под пальцами прогрелось место, и вместе с теплом поднялось знакомое желание закончить разговор одним движением. Человек сидел близко. Легко было представить, как я схвачу его за ремень, вытащу из-за стола и заставлю наконец заговорить своим голосом, со страхом, который он так старательно разносил по чужим дворам. Я успел даже прикинуть, где удобнее перехватить пряжку, затем медленно убрал руки и отвёл Ци к Нижнему Котлу.

Служитель следил за мной. Движение он, кажется, заметил: большой палец на ремне замер, а в водянистых глазах мелькнуло что-то быстрое и настороженное, как у пса, который услышал, что хозяин снял со стены плеть. Мелькнуло и пропало. С места он не поднялся. Я заставил себя посмотреть на полную кружку гостя. По воде в ней пробегала слабая дрожь, и мне понадобилось секунд десять, чтобы она успокоилась. Да и толку? Напугай я сейчас этого человека хоть до икоты, завтра Ланцо всё равно сядет во главе стола, а подпись Крепина всё равно будет стоять в книге. Ничего из этого не исчезнет оттого, что я вытрясу душу из посыльного.

– Ответ нужно передать до начала собрания, – добавил гость, выдержав паузу. – Сухарев будет на месте с утра. Достаточно назвать ему, какое из требований вы снимаете. Старшина велел сказать, что своё слово он сдержит при всём Совете.

– А если я откажусь? – спросил я. – Вы отсюда прямо к Крепину пойдёте?

– К мастеру Крепину я хожу по делам Дома, мастер Кай, – ответил служитель так же ровно. – А дела у Дома найдутся всегда.

Больше я ничего не спросил. Служитель подождал, затем поднялся, поправил сумку и положил возле кружки медяк. К воде он так и не притронулся. На прощание поклонился почти так же, как при входе, сам отворил дверь и вышел на улицу. Холодный воздух прошёл по полу, шевельнул огонёк лампы. За дверью удалились шаги, а смотритель всё ещё сидел у себя и не показывался.

Я подтянул к себе пустую кружку. От долгого сидения край рукава собрался под локтем, и я расправлял его, пока в голове повторялось сказанное о бондаре. Про внука мне было известно раньше. Про подпись тоже. Сегодня к этому добавили удобное решение для меня самого: получить разряд и позволить писцам разобраться с датами так, чтобы никто из старых мастеров не пострадал. Старый приём: соврать тебя никто не просит, просят всего лишь промолчать и объясняют, что от твоего молчания всем станет только лучше. Можно было объяснить себе, что Виго всё равно умер, его волю признают, а Крепин доживёт свой век возле горна. Я попробовал додумать эту мысль до конца и упёрся в Берту, которая завтра должна была войти на Совет со своим векселем.

Ей ещё предстояло добиваться расчёта по бумаге, выкупленной на всё, что у неё было. Ланцо собирался завершить передачу двора Ильзе, а я при таком уговоре получал бы своё и помогал ему обойти вопрос о лжи. А Берте пришлось бы слушать это рядом. Я представлял, как скажу ей после собрания, что ради Крепина согласился, чтобы смерть Виго осталась делом писцов, и слова никак не складывались.

А ведь старик сам поставил клеймо. Никто моей рукой его туда не прижимал. Я снова вспомнил похороны и тихое удовольствие, с которым тогда забирал у Крепина гвоздь, хотя при Берте говорил только об обычае. Хотел, чтобы он понял, каково это. Понял он, судя по лицу у могилы, достаточно. Теперь человек Ланцо принёс мне продолжение того же наказания, только вместе со стариком в нём оказался мальчик, которого я почти не знал.

Алекс спустился, осторожно ставя босые ступни на доски. Рубаха у него перекосилась на плече, волосы лежали на щеке; он убрал их пальцами, посмотрел на оставленный медяк и сел на край соседней скамьи. Я спросил, давно ли он слушал. Рыжий ответил, что проснулся от стука и застал предложение отозвать требование, поэтому повторять всё с начала не пришлось.

– Крепин поставил подпись сам, – сказал он негромко, проводя ладонью по лицу. – Ты сейчас сидишь так, будто завтра тебе предложат выбрать, кто из них умрёт. Виго уже умер. Крепин живой и за свою руку отвечает сам. Человек от Ланцо пришёл переложить это на тебя, потому что со стариком у них уже получилось.

Я посмотрел на Алекса. Он говорил устало, без привычной колкости, и я понимал каждое слово. Днём, проходя мимо ворот Крепина, я и сам думал примерно так же: старик сам подписал, сам и отвечает. Только днём эту мысль можно было оставить у бочки, свернуть за угол и пойти к другому двору. А утром мне предстояло встать перед старшинами и положить выписку на стол, и от того, что я положу её своими руками, старику станет хуже, кто бы там ни был виноват.

Я помолчал. В зале было тихо, только на кухне иногда потрескивали остывающие угли в печи, да за стеной смотритель шуршал своей книгой. Лампа у конторки коптила, и по потолку тянулась тонкая тень от балки. Пахло остывшей похлёбкой и воском. Дом спал, и где-то наверху, над нами, спала Эйра, которая вечером сказала, что я добрый.

– Да знаю я, чья подпись, – ответил я и хмыкнул, потерев пальцем ручку кружки. – И зачем этот гладкий приходил, тоже знаю. Смешно выходит, рыжий. Мальчишку этого я в глаза не видел, он мне никто. А мне его сейчас на руки сунули, как чужого младенца на базаре, и стоят ждут: неси, мол, раз взял. И вроде понимаю, что это их грех, а бросить его посреди дороги почему-то не выходит.

Алекс некоторое время сидел молча. Потом потянулся к полной кружке гостя, остановился, посмотрел на воду и вернул руку на колено.

– Про мальчишку тебе рассказал человек, который этим самым мальчишкой его деда и держал, – сказал он сухо, тем ровным голосом, каким объяснял больным, почему лекарство горькое. – Крепина ты сам об этом не спрашивал. Может, старик давно решил, что внук и без бондаря проживёт, а может, и нет. Ты не знаешь. Я зато знаю, что завтра будет со мной. Я встану и скажу, когда у Виго остановилось сердце. Он попросил записать его волю, я записал. Значит, отвечать за эту запись мне, и я отвечу.

Мы помолчали. Алекс смотрел на меня устало и прямо и я первым отвёл глаза к окну. Он, кажется, что-то понял по моему лицу, чуть кивнул сам себе и тоже отвернулся.

Сказать ему было нечего. За два дня мне второй раз говорили одно и то же, просто разными словами. Днём у бочки Торн сказал, что Крепина надо спросить самого, пусть сам и решает. Теперь Алекс говорил, что за подпись отвечает старик и что про внука я знаю только со слов человека Ланцо. Торну я тогда ответил, что прийти к старику значит давить на него. Алексу я не смог ответить ничего, потому что оба они, выходит, были правы, а я весь день прятался за удобной отговоркой. Я кивнул и остался сидеть, пока Алекс поднимался обратно. На повороте он оглянулся, предложил хотя бы прилечь до утра, но ждать обещания не стал. Скрипнули доски наверху, закрылась дверь. Я слышал, как за стеной смотритель передвигает что-то на своём столе, и хотел попросить ещё воды, однако кружка гостя по-прежнему стояла передо мной полная.

Я пересел так, чтобы видеть окно. С улицы изредка доносились шаги ночного караула, потом они затихли. Бумаги оставались наверху, между дощечками, и я точно помнил, как вложил выписку печатью к ткани. Утром нужно будет взять их, разбудить остальных, дождаться Берты с Эйрой. Я пытался думать об этих обычных приготовлениях и всякий раз вспоминал дым над навесом Крепина. Старик был дома, когда мы проходили. Торн остановился возле его ворот и подождал, а я пошёл дальше.

Смотритель вышел забрать посуду. Медяк служителя он взял последним, повертел у лампы и опустил в карман. Я проводил его взглядом, потом снова посмотрел на окно. Решения у меня так и не было, а ночь шла и стремилась к утру. Соглашаться на сделку Ланцо мне не хотелось, это я понял ещё за столом, глядя на гладкие щёки его посыльного. Но и положить выписку на стол, не сказав Крепину ни слова, выходило подло, будто бьёшь человека в спину, пока он стоит у горна. Значит, оставалось одно: пойти к старику, пока он не ушёл из дома, и сказать ему всё прямо. Я поймал себя на том, что уже прикидываю дорогу от водокачки к рассохшейся бочке: третий поворот направо.

Глава 5

У рассохшейся бочки пахло мокрым деревом. Верхний обруч сполз, и одна клёпка выступала над остальными так, что на неё удобно было положить ладонь. Я постоял, придерживая её пальцами, потом попробовал заглянуть в щель между воротами. Во дворе было темно. Под навесом угадывался край наковальни, возле стены белело что-то свёрнутое, а дальше взгляд упирался в закрытую дверь дома. Обычно в эту пору у Крепина уже раздували горн, но до первого боя Часов, кажется, оставалось ещё какое-то время, и стучать я медлил.

Я поднял руку к створке и услышал шаги за спиной. По улице от Дома Цехов шёл человек, слегка задевая носком камни, и по этому шарканью я узнал Крепина раньше, чем разглядел его под низкой крышей соседнего двора. Кожаный фартук висел поверх рубахи, завязки болтались у бедра. Старик держал руки возле живота и время от времени потирал одну ладонь другой, словно возвращался от воды. Увидев меня, он остановился посреди улицы. Между нами оставалось несколько шагов; я убрал руку с ворот, а он посмотрел на место, которого я собирался коснуться.

– Рано ты, голубчик, – проговорил Крепин сипло и провёл ладонью под носом. – Мои подмастерья ещё не подошли, горн холодный. И отвару тебе пока не поставлю. Ты давно тут?

– Только подошёл. Хотел застать тебя до работы, мастер. Днём нам обоим будет уже трудно поговорить спокойно.

Он кивнул, всё ещё стоя на середине прохода. Слева от него, за крышами, серело небо, и я видел, как от дыхания чуть шевелятся редкие волосы возле его рта. Крепин казался совсем озябшим. Я посторонился, освобождая дорогу к калитке, но старик подходить к ней не стал: дошёл до бочки, положил ладонь на выступающую клёпку и осторожно опёрся. Обруч скрипнул.

Я всю дорогу прикидывал, с чего начать. Пока шёл от «Трёх Балок», слова складывались вполне внятно, а тут они вдруг сделались похожими на речь человека с сумкой, который этой ночью так же обстоятельно объяснял мне, что произойдёт с чужим внуком. Пришлось начать с самого простого.

– Сегодня на Совете я положу выписку Аврелия, – сказал я. – Ту, где записано, когда Виго приехал к Избе и когда умер. От требования сверить её с вашим свидетельством я отступать не собираюсь. Если старшины примут выписку, с тебя спросят за подпись. Я пришёл сказать тебе об этом заранее. Сам.

Крепин медленно провёл большим пальцем по краю бочки. Дерево под ногтем было светлее, чем рядом: здесь, видно, часто опирались. Старик смотрел на этот светлый участок и молчал, пока из соседнего дома кто-то выливал воду в канаву. Я дождался, когда перестанет плескать, и добавил, что ночью ко мне приходил служитель Ланцо. Крепин сразу поднял голову.

– С сумкой? – спросил он, и губы у него неприятно стянулись. – Через плечо носит, ремень широкий? Умеет он поздно прийти. И рано умеет. Чего сулил?

– Разряд Виго. Ланцо признает передачу клейма, если я сниму требование разбирать первое свидетельство. Даты оставят писцам, двор уйдёт Ильзе. Про тебя он тоже говорил. Про клеймо, которое придётся сдать, и про бондаря, к которому внук собирается.

При слове о внуке Крепин оглянулся на свои ворота, затем снова уставился в бочку. Я сообщил, что согласия служитель от меня не получил. Он велел передать ответ Сухареву до начала заседания, и утром я подтвержу, что требования остаются. Старик слушал с таким лицом, будто эту часть разговора уже представлял себе целиком.

– К гвоздю ходил, – сказал он после долгой паузы. Голос оказался ещё тише прежнего, и мне пришлось наклониться. – Все три дня толкуют, а я всё собирался посмотреть. Днём там люди. Подойдёшь, начнут спрашивать, кто ковал, зачем ковал. Вот нынче и вышел, пока Ряд спит.

Я посмотрел вдоль улицы, откуда он пришёл. Я думал, Крепин давно его видел. Выходило, всё это время он ходил мимо разговоров о собственной работе, так и не решившись приблизиться.

– Шляпка моя, – продолжил он, слегка поводя ладонью, как будто гвоздь лежал на ней. – С краю место есть, где я вторым касанием подровнял. Сторож лампу поднял, я и разглядел. Хорошо ты его посадил. У меня бы так в полосу не вошёл.

Он говорил о гвозде с вниманием мастера, и от этого начинать следующий разговор было особенно тяжело. Я сунул пальцы под пояс, потом вынул. Стоять перед ним и прятать руки тоже было глупо.

– У могилы я хотел тебя обидеть, – сказал я. – Когда забрал гвоздь. У меня был свой, Виго видел его при жизни и держал у себя, так что для крышки я выбрал бы его в любом случае. Только твой я забрал при всех нарочно. Мне хотелось посмотреть, как ты это примешь.

Крепин поднял глаза. Я ждал, что он отвернётся или опять заговорит про железо. Он смотрел прямо, и постепенно возле рта у него проступила злость – старая, усталая, которую человек долго оставлял при себе.

– Принял, – выговорил он наконец. – Видел ты, как я принял? Стоял потом у ямы, руки девать было некуда. Берта отвернулась, когда я поклонился. И правильно сделала, чего уж теперь. Только ты меня, голубчик, ни о чём спросить не пожелал. Вынул из руки, сказал своё и пошёл крышку бить. Я рот открыл, а ты уже к гробу повернулся.

Я помнил, как он открыл рот. Помнил даже мелкое движение кадыка, на которое тогда посмотрел с неприятным вниманием. Торн после похорон упрекнул меня именно в этом: старика оставили со своей подписью и с ожиданием, когда с него наконец спросят. Я тогда ответил, что и так знаю всё, что он скажет, а теперь Крепин стоял передо мной, и начинать рассказ ему снова приходилось с того места, на котором я его оборвал.

– Спросить следовало всё, – признал я. – Я знал про внука и решил, что остальное могу додумать сам. Расскажи, как было. Если можешь, с того дня, когда у тебя работал Торн.

Крепин опустил голову и некоторое время поправлял завязку фартука. Она попала под пояс рубахи, он вытянул её, расправил и вдруг сердито дёрнул за свободный конец.

– С того дня… – повторил старик. – До того дня ещё зима была. Взносы мои переносили, ты про них, может, слышал. Дважды переносили. Потом мальчишку у мехов вписали дворовым помощником, потому что второго подмастерья мне по книге держать нельзя. Он матери домой медь носит, я его куда выставлю? А балка над навесом треснула, я всё собирался заменить. Проверщик написал, месяц дал, потом пришёл другой лист, что пока можно оставить. Вот этот с сумкой и стал мне каждую милость по порядку вспоминать.

Он говорил, глядя на ворота своего двора. Я тоже посмотрел туда, невольно представляя балку изнутри: ту самую, под которой мальчишки качали мехи, пока Крепин вёл полосу у малой наковальни. Во время первого визита я почти не замечал кровли. Старик угощал меня отваром жены и рассказывал про работу, которую мог делать с закрытыми глазами; мне тогда понравилось, что мы просто сидели и разговаривали, а он, оказывается, уже тогда видел в собственном дворе каждую вещь, за которую его можно было взять.

Оправдывало ли это подпись, я для себя решить не мог. Старика обложили со всех сторон и держали за внука, за мальчишку у мехов, который носит матери медь, за старую балку, и я не знал, сколько бы продержался сам на его месте, с его руками и в его годы. Зато знал другое: в тот вечер Виго лежал за Валом живой, и Крепин всё равно взял перо. Одно другого не отменяло, и сложить их в одно у меня так и не получилось.

– Бумагу оставил, – продолжил Крепин. – Велел к концу седмицы имя поставить. И про малого сказал, про бондаря. Дочь уж с мастером говорила, место хорошее, мальчика кормить будут, одежду дадут. Я сперва всё твердил, что тела не видел. Он соглашался. Сидел тут, соглашался, а потом опять про мальчика. Так и ушёл. Лист у меня под навесом лежал, пепельный твой его заметил.

На имени Торна старик остановился. Я молчал, пока он прочищал горло, и поймал себя на желании помочь ему вопросом. Вопрос уже был задан. Оставалось дать человеку договорить.

– Парень со мной работал, – сказал Крепин. – Старательный. Левой молот держал плохо, зато слушал, когда показывал. Я ему полосу ставил по-другому, чтобы плечо так сильно не выворачивал. Он ведь за мной глядел, я понимал. И возле листа всё оказывался. Когда служитель ещё раз пришёл, увидел его, попросил меня к воротам выйти. Сказал, чужому при нашем разговоре делать нечего, пошли его с поручением. А я и послал.

Крепин прижал ладонь к бочке крепче. Дерево снова скрипнуло, и я увидел дрожь в пальцах, которую он до этого сдерживал, сцепляя руки.

– К Нино? – спросил я. – За оправкой, которую ты ему обещал принести? Торн сказал, что ты уверил его, будто бумагу подписывать не станешь.

Старик коротко втянул воздух. Он посмотрел на меня, затем на закрытую калитку соседнего двора и ответил уже совсем сипло:

– Уверил. Сам сказал, чтоб шёл спокойно. Служитель про водокачку подсказал, будто там железо передать можно. Я и повторил. Оправки у Нино моей отродясь не было. Хотел я, чтоб парень ушёл, пока я имя ставлю. Всё думал, управимся быстро, он вернётся, а лист уже унесут. Я и смотреть ему в лицо боялся. Про подвал я тогда ничего не знал, кузнец. Про это узнал, когда он ко мне за гвоздём пришёл. С ногой перевязанной.

Я вспомнил Торна в доме Берты. Сапога на нём не было, цепь стёрла кожу у щиколотки, и он всё равно пошёл за мной к свалкам, где я оставил Раймо.

Крепин сейчас смотрел на меня так, будто ждал, что я возьму его за ворот. Ладони у меня и правда потеплели. Я разжал их и подумал, что старик боялся смотреть Торну в лицо точно так же, как я на похоронах не захотел смотреть в лицо ему самому. Злиться после этого получалось хуже.

Я заставил себя сначала разобраться в услышанном. Служитель хотел убрать свидетеля из двора и сам назвал водокачку. Связь с засадой напрашивалась, только одной этой подсказки для уверенности пока было мало. Я запомнил её и оставил при себе.

– Где ты в итоге подписал? Здесь, у себя? И второй мастер при этом был?

– Имя здесь поставил, – ответил Крепин. – За верстаком. Потом с ним пошёл в присутствие, клеймо приложить и подтвердить перед писцом. Так велено было. Второй уже там сидел. Эберт Тиль, с нижнего прохода, он ещё двор прошлым летом получил через Дом. Тиль возле двери сидел, шапку на коленях держал.

Имя я услышал впервые. Господин Вейт, который сообщил мне о подписи Крепина, описал второго именно так: мастер из Ряда, получивший двор при содействии цеха год назад. Теперь у подписи появилось имя, которое можно было назвать секретарю.

– Тиль тело видел? Он при тебе говорил, где опознавал Виго?

Крепин потёр подбородок и помедлил, вспоминая.

– Он спросил, что свидетельствовать требуется. Служитель лист перед ним развернул, стал читать про лицо, про ожоги на руках. Эберт спросил, кто уже подтвердил. Тот на меня показал. Я стою со своим клеймом, молчу. Эберт тогда тоже подписал. Разговора про тело при мне больше не было. У печати нас писец спросил, свои ли знаки приложили. Мы сказали, свои.

– Значит, ты слышал, как ему прочли приметы, – уточнил я. – А про то, что он видел самого Виго, он при тебе ничего не сказал?

– Ничего, – проговорил Крепин и устало прикрыл глаза. – Я ведь тоже рядом стоял. Про себя-то я точно знаю, что никого не видел. И он на меня глядел, когда соглашался. Потом служитель лист забрал, понёс к старшине. Гонец уже внизу ждал.

Я медленно выдохнул. Пока что рассказ Крепина доказывал его собственную ложь и показывал, как получали вторую подпись. Про Тиля стоило спрашивать самого Тиля. У Аврелия в выписке были приметы, которые Берта назвала у телеги: криво сросшийся палец на левой руке, ожог правой ладони, въевшаяся окалина на левом плече. Писарь проверял их по одной, подняв свечу, и я стоял рядом. Тому, кто действительно осматривал мёртвого кузнеца, можно было задать несколько простых вопросов.

Мне захотелось попросить Крепина повторить всё это на Совете. Слова уже просились на язык: «Раз уж ты сам всё понимаешь, мастер…» И я прекрасно знал, что скажу дальше. Напомню, как мы с Алексом вытащили его на площади, как он сам обещал отплатить вдвое, как они с Виго двадцать лет знали друг друга. Сработало бы наверняка, старик и так стоял передо мной виноватый. Только это было бы то же самое, что делал с ним человек с сумкой: тот давил на внука, я давил бы на совесть. Я остановился. Крепин уже смотрел на мой рот, ожидая продолжения.

– На Совете тебя могут вызвать из-за подписи, – сказал я. – Я хочу, чтобы ты знал, что там лежит. Аврелий записал явку Виго живым и собственный отказ открыть книгу вовремя. Он за свою запись отвечает. Алекс скажет про сердце, возчик подтвердит дорогу. Я потребую разобрать прежнее свидетельство. Чем это кончится для твоего клейма, обещать я тебе ничего не могу.

Крепин слушал, слегка покачиваясь на ногах. Защиты для его внука у меня не было, у меня самого пока не было ни разряда, ни двора, и пообещать её старику, чтобы он легче решился, было бы слишком удобно.

– Пойдёшь ты говорить или останешься дома, решать тебе, – добавил я. – Я пришёл предупредить. И спросить следовало давно, с этим ты прав.

Старик долго смотрел на меня, будто искал ещё какое-то условие. Потом за его спиной скрипнула калитка, и в проём высунулся босой мальчишка в рубахе до колен. Рубаху он придерживал у груди, щурился на серую улицу и сперва уставился на деда, затем на меня.

Со двора донёсся сонный женский голос, требовавший вернуться в дом и надеть башмаки.

– Дед, тебя бабка ждёт, – сообщил мальчишка, с трудом подавляя зевок. – Она думала, ты у горна. А ты опять за ворота ушёл. Это тот кузнец, про которого вчера у водокачки говорили? Который у Дома железо рукой грел?

Крепин повернулся всем корпусом. На лице ещё держалась тяжесть нашего разговора, и мальчик, кажется, заметил её: перестал зевать и отступил на шаг назад, во двор.

– Этот, – ответил старик. – Ступай к бабке, малой. Сырые камни, ноги застудишь, потом мне от матери твоей слушать. Я сейчас приду, никуда больше не ухожу.

Мальчишка кивнул, но задержался, глядя на мои ладони.

– Ловко, – произнёс он с тихим уважением. – У нас Пель сказал, что гвоздь теперь вместе с воротами снимать придётся. Он туда щепку совал, так под шляпкой даже щёлочки нет.

Я невольно усмехнулся. Крепин издал короткий хриплый звук, похожий на смешок, и махнул внуку, чтобы уходил. Со двора позвали ещё раз, теперь заметно сердитее. Мальчик исчез, прикрыв за собой калитку, а старик какое-то время смотрел на неё. Я понял, что разговор надо заканчивать: скоро здесь проснутся все, и Крепину придётся объяснять домашним, почему северянин стоит у него под воротами до рассвета.

– Гвоздь пока там останется, – сказал я, оглянувшись на улицу к Дому Цехов. – Старшина грозился осмотреть полосу. Если вынимать станут, я попрошу, чтобы отдали тебе.

Крепин повёл плечом, словно фартук вдруг сделался неудобным.

– Пускай сидит, голубчик. Работа добротная, вынимать жалко. Я поглядел на него, постоял… Рядом Вигов знак, насечка хорошо вышла. Он её всё ногтем чистил, когда забьётся. Надо было ему давно новое клеймо сделать, я говорил, а у него всякий раз чужой заказ раньше своего.

Он замолчал, и я тоже посмотрел в сторону Дома, хотя с этого поворота ворот было не видно. Крепин снял ладонь с бочки, протёр её о фартук и взялся за калитку.

– Ступай, кузнец, – произнёс он, придерживая створку. – Я старый, думаю медленно. Мне ещё отвар пить, малой вон проснулся. Ты к своим иди, они тоже, поди, ждут.

Я кивнул и отошёл. Уже возле соседнего двора Крепин окликнул меня, и я обернулся. Он стоял в узком проёме, чуть выставив наружу согнутую спину.

– Бондаря дочь хочет, – сказал он, понизив голос. – Говорит, прокормит вернее. А малой к огню тянется. Всякий раз, как приходит, возле мехов сядет и сидит, пока не позовут. Я ему этой осенью молоток дать собирался. Лёгкий у меня есть, от отца ещё остался.

Он замолчал. Дышал тяжело, с сиплым присвистом, будто только что поднялся по крутой лестнице, и смотрел мимо меня, на мокрые камни мостовой. Потом поднял руку и посмотрел на пальцы.

– Только руки вот трястись стали, кузнец, – сказал он, и горечи в голосе уже не прятал. – С утра особенно. Не выучу я его уже. Молоток-то дам, а показать, как держать, не сумею.

Сердце у меня коротко и больно сжалось. Думать тут было не о чем. Передо мной стоял старый мастер, у которого жизнь понемногу кончалась, и он знал это лучше меня.