Текст книги "Системный Кузнец XVIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Зачем на самом деле приходил Брок, я ей так и не сказал. Недоговорённость лежала между нами в темноте почти ощутимо, будто в постели нас было трое.

Глава 3

Утром я спустился в общую залу «Трёх Балок» раньше остальных и занял стол у окна, подальше от кухонной двери. Постояльцы ещё спали, только Марта гремела горшками за стеной. Я разложил перед собой бумаги Виго. Сверху легла выписка Аврелия, под ней лист передачи клейма, а маленькую отметку Сухарева с номером записи я сунул между ними, чтобы не потерялась. Восковая печать Избы выпирала над листом и всякий раз упиралась в сгиб. Я обернул бумаги куском полотна, чтобы печать не протёрла лист, и прикинул, как нести всё это за пазухой.

План сложился ещё вчера, в кабинете Ланцо. Старшина сказал на прощание, что с людьми говорить мне придётся самому, и сказал это как угрозу. А я услышал подсказку. Судьбу клейма решит Совет, то есть старшины цехов, которые сядут за один стол и поднимут руки. Ланцо выступит первым и назовёт дело по-своему: чужак принёс бумагу от покойника. Если старшины впервые услышат о Виго с его слов, так и проголосуют. Значит, до Совета нужно обойти их самому, показать бумаги и объяснить, где ложь. Хотя бы нескольким. Хотя бы тем, кто зимой отказался подписывать смерть Виго.

Из кухонной двери вышел Торн с кружкой отвара, которую, видно, выпросил у Марты. Он сел напротив, поставил кружку на край стола и некоторое время смотрел, как я перекладываю листы.

– Алекс сказал, ты по старшинам собрался, – проговорил он. – Я с тобой пройдусь. У Крепина пока стоял, наслушался, кто где живёт и с кем ругается. До некоторых дворов доведу. Он про весь Ряд рассказать успевал, покуда полоса грелась.

Я посмотрел на его сапог. Торн вытянул ногу под столом и слегка оттянул голенище, давая воздуху пройти к перевязке. После плена у Раймо щиколотка ещё беспокоила его, хотя вчера к ужину он спустился почти без хромоты. Деревянную кисть от Дитмара сегодня закрывал длинный рукав; из-под ткани выступали только кончики резных пальцев.

– Ходить придётся много, – предупредил я. – Мне нужно, чтобы на Совете кто-нибудь поддержал сверку книг. Ланцо положит перед ними своё предложение, назовёт Виго покойником, который передал клеймо после смерти, и пойдёт дальше. Хочу поговорить с ними заранее, пока у каждого есть время прочесть бумаги спокойно.

– Думаешь, они не знают? – Торн подул на отвар и отпил. – Вчера весь Ряд у ворот про Виго кричал, я слышал.

– Покричали и к вечеру забыли, – ответил я. – А тут печать Избы и две записи о смерти, которые между собой не сходятся. С печатью спорить труднее. Изба городская, и её книгу Ланцо не перепишет. Если Совет отмахнётся от выписки, выйдет, что старшины при всех решили: цеховая бумага правдивее городской, а живой Виго им не указ. За такое не каждый захочет поднимать руку. Проще сказать: сверим, и пусть книги сами решают.

Торн пожал плечами, будто оставлял мне право так думать. Я и думал. Мне казалось, всё упирается в доказательства: покажи людям документ, объясни, где ложь, и спорить станет не о чем. Торн допил отвар, придерживая край кружки двумя пальцами, и поднялся со скамьи. Я предложил выйти ближе к полудню: пусть щиколотка ещё полдня побудет в покое, до Ряда путь неблизкий и весь в подъёмах. Но он ответил, что к полудню в Ряду станет теснее и люди совсем уйдут в работу. В этом он был прав. Я убрал документы и пошёл наверх сказать Эйре, куда мы направляемся; она уже оделась и стояла у сундука, затягивая наруч на левом запястье.

Про Берту Эйра спросила сразу. Вчера она решила идти вместе с ней на Совет, чтобы Берта не осталась одна в зале, где её никто не знает и где старшины будут смотреть на неё сверху вниз, и теперь хотела знать, когда лучше забирать её из Заречья. Я объяснил, что сегодня внесу имена у секретаря, как обещал, а завтра можно будет провести Берту по дороге к Дому Цехов. Она сама просила заранее показать вход, и, наверное, так ей будет спокойнее. Эйра выслушала, попросила вечером рассказать, что получилось у старшин, и поправила край полотна, в которое я завернул бумаги: он торчал у меня из-под ворота рубахи.

До Медного Ряда мы добрались, когда солнце уже освещало верхушки труб. Вчера возле Дома Цехов люди бросали работу ради гвоздя в воротах, но сегодня молоты слышались почти из каждого двора. У замочника разгружали железо, и возчик сердито отгонял мальчишку, пытавшегося проскользнуть под поднятым концом полосы. Мы остановились пропустить телегу, и я по привычке взял Торна под локоть, чтобы он не оступился на мокрых камнях. Он тут же высвободил руку.

– Нормально всё, Кай. Нянька мне не нужна.

Я кивнул и больше руку не протягивал, хотя видел, как осторожно он переносит вес на больную ногу.

У правой створки Дома Цехов ещё стояли любопытные, но пройти по ступеням теперь можно было свободно. Гвоздь Крепина сидел на своём месте. Рядом темнел оттиск Виго, и я задержал на нём взгляд, вспоминая, как вчера старый кузнец узнал знак по насечке на молоте. Тогда толпа шумела до самых окон Ланцо. Сегодня один из двух стоявших у створки мастеров заметил меня и поздоровался, слегка приподняв подбородок. Я ответил ему и вошёл в приёмную.

Сухарев вписал Берту в отдельный лист, затем сверил подписи на передаче клейма. Имя возчика пришлось разбирать вдвоём: мужчина писал крупно, зато две последние буквы слил в такую петлю, что я сперва прочёл совсем другое. Секретарь произнёс имя вслух, дождался моего кивка и записал рядом с остальными свидетелями. По его просьбе я указал, кто придёт вместе со мной. Первым назвал Алекса: он записывал последнюю волю Виго и сидел у телеги, когда остановилось сердце, так что про час смерти старшины должны были услышать от него самого. Эйру Сухарев отметил как спутницу держательницы векселя, после чего провёл пером короткую черту под последней строкой.

– Подойдите загодя, мастер Кай, – сказал он, придерживая лист ладонью. – Свидетелям лучше держаться вместе. У ворот назовёте дело Виго и покажете отметку, которую я вам вчера выдал. Если кто замешкается, за ним придётся посылать, а собрание ждать каждого отдельно едва ли станет.

Я уточнил, остаётся ли среди моих требований сверка с погостной книгой Аврелия. Сухарев нашёл нужную страницу и показал строку. Всё было на месте. Вчера Ланцо пытался представить дело так, будто мой лекарь записал и последнюю волю Виго, и удобный для нас час его смерти. Поэтому запись самого писаря была особенно важна: Аврелий видел Виго живым у своей двери и подтвердил это под печатью Избы. Я снова прочёл требование, поблагодарил секретаря и забрал подлинники.

На улице мы остановились решить, с кого начинать. Имена старшин Торн запомнил почти все: Крепин за работой любил перечислять, кто в Совете сидит и кто с кем не здоровается. С дворами было хуже. Про старшину ножовщиков Торн помнил только, что двор у него в боковом проходе за медной лавкой и над воротами висит старая вывеска с ножом. Проходов за медными лавками оказалось три. Во втором мальчишка с корзиной угля ткнул пальцем в ворота, над которыми висела вывеска с выцветшим ножом. Первого мастера, старшину ножовщиков, я смутно помнил по Двору Проб: он сидел среди старшин, подальше от Ланцо, и тогда я почти на него не смотрел. За стол Совета он садился наравне с остальными, и его голос стоил столько же, сколько голос Тобиаса или Ильзы. Мужчина возился у порога с ремнём передника. На приветствие ответил охотно, даже сам указал на лавку, а услышав имя Виго, вздохнул и велел мальчишке из глубины двора принести воды.

Разговор начался хорошо. Мастер помнил Виго ещё с тех времён, когда тот только получил свой двор, и рассказал, как однажды спорил с ним из-за воротной полосы. Я выслушал, достал выписку, объяснил, откуда взялись две даты смерти. Он слушал внимательно, иногда покачивая головой; на словах о телеге у запертой Избы потёр щёку и тихо выругался. Лист он взял обеими руками, осторожно, чтобы закопчёнными пальцами не задеть написанное.

– Жаль Виго, – сказал он, возвращая бумагу. – Всё жаловался, что хорошее железо дорожает, а цену на работу поднимать совестно. Я ему говорил, совесть твоя нам всем боком выходит. Закажет человек у него, потом к нам придёт и дивится, отчего дороже. Такой уж был. Как решил, так и держался.

Я спросил, поддержит ли он моё требование на Совете: прежде чем решать судьбу клейма, прочитать обе записи и выяснить, почему одна появилась раньше настоящей смерти. Мастер опустил руки на колени. Из двора принесли воду, и он долго поправлял кружку на неровной доске лавки, хотя та стояла вполне прочно. Я подождал, полагая, что он подбирает слова для согласия.

– Я при Ланцо двадцать лет стою, юный мастер, – произнёс он наконец. – Ты своё дело на стол положишь и уйдёшь, а я тут останусь. У меня на той седмице железо с цехового склада получать, и какое мне выдадут, доброе или с раковинами, решает его кладовщик. Осенью учеников по книге сверять станут, и сколько у меня лишних рук у мехов, тоже в его книге писано. И так каждый год, покуда руки держат. Ты уж не обессудь.

– Я не прошу вас ругаться с Ланцо, – сказал я. – Только сказать при всех, что книги надо сверить. Здесь печать Избы, за ней стоит книга. Если запись верная, её всё равно придётся признать, так пусть признают сразу.

Он посмотрел на выписку, которую я ещё держал перед собой, потом перевёл взгляд к воротам. По улице как раз проходил человек с пустыми корзинами; мастер проследил за ним до поворота и только после этого ответил, что на собрании выслушает всё, что положат перед старшинами. Отказа я так и не услышал, и от этого стало совсем паршиво. Скажи он «нет», я бы вычеркнул его и пошёл дальше. А так он оставлял себе оба пути: завтра за столом посмотрит, куда клонится Совет, и поднимет руку вместе с большинством. И сделать с этим я ничего не мог. Повторять просьбу я не стал. Убрал лист, поднялся с лавки, и хозяин проводил нас до самой улицы, пожелав мне доброго исхода дела. Пожелал он это тихо, почти возле моего уха.

Клеща мы нашли быстрее. Торн помнил, что старшина медников держит двор там, где медники выставляют котлы прямо на улицу, а там первый же подмастерье показал на его ворота. По дороге я всё ещё пытался объяснить себе первый разговор возрастом мастера. Человек прожил в Ряду большую часть жизни, привык к порядку, за один приход чужака такого не изменишь. С Клещом, думал я, будет проще. Именно он на пробе проверил мою дюжину дверных петель, переставляя половины на раме, и объявил честную оценку, когда Ланцо уже приготовился говорить об условиях моего стояния. Я хорошо запомнил его руки: два пальца правой навсегда согнулись, зато вещь он держал уверенно и точно.

Клещ принял нас стоя у верстака. Под его ладонью лежала медная крышка, край которой он только что проверял на посадку. Он отложил её, прочитал сначала выписку, затем передачу клейма и вернулся к первой бумаге. Я успел обрадоваться этой основательности. Человек в самом деле разбирался: палец его несколько раз переходил от строки о явке к строке с часом смерти, который записал Алекс, и обратно.

– Здесь всё сходится, – сказал он своим сухим голосом и положил бумаги на свободный угол верстака. – Виго явился живым. Писарь видел его. Передачу успели записать до кончины. Правда. И что с того?

Сказал он это тем же ровным тоном, каким на пробе объявлял, что ось идёт плотно. Так говорят о вещи, которая уже лежит на верстаке и никуда не денется. Меня это «и что с того» насторожило. Выходило, что правду он признаёт, а дальше у неё начиналась цена, и цену эту он уже как будто для себя посчитал.

Я изложил просьбу ещё раз, теперь подробнее. Клещ слушал, проводя большим пальцем по краю крышки. Когда я закончил, он заговорил, так и не подняв головы.

– А про тех двоих, что первое свидетельство подписали, ты подумал? Сверит Совет книги, выйдет, что они покойником признали человека, который ещё дышал. За такое спрашивают как за ложь под клеймом. И спросит с них Совет. Клеймо снимать станут, людей судить. Двух мастеров Ряда. И руку за это мне поднимать.

– Иначе не получится, – ответил я. – Пока прежняя запись стоит, Ланцо будет объявлять передачу недействительной на каждом собрании, какое ему понадобится. И кто-то ведь должен объяснить, чьё тело они опознавали, пока живой Виго лежал за Моррой у Берты и ел хлеб с ложки.

Клещ опустил крышку на её место и слегка повернул. Медь скользнула с тихим скрипом, зацепилась, и он тут же отметил ногтем участок возле края. Я ждал. Мастер, кажется, совсем ушёл в свою работу, но затем поднял глаза и сказал, что заранее обещать мне голос не станет.

Я не стал отвечать сразу. Упрашивать было бесполезно, это я уже понял по первому мастеру. Давить тоже: Клещ кажется был из тех, кто от нажима только крепче упирается. Оставалось поймать его на его же слове. Зимой он сам отказался ставить подпись под смертью Виго. Значит, где-то внутри у него эта черта уже проведена.

– Зимой вы отказались подписывать такую бумагу, – сказал я спокойно и положил ладонь на выписку. Об этом в Ряду говорили открыто, я слышал ещё в дни поисков Виго. – Сейчас есть человек, который видел его живым после указанной даты. Можно спросить писаря, можно открыть книгу.

– Зимой спросили, видел ли я покойника. Я покойника не видел, лист вернул чистым, – ответил Клещ, глядя на меня прямо. – Теперь ты зовёшь меня рассудить чужие подписи. Бумаги я на собрании прочту. До собрания обещаний у меня для тебя нет.

Я забрал листы с верстака. Клещ успел накрыть их чистой дощечкой, чтобы на бумагу не летела металлическая пыль, и мне отчего-то особенно запомнилась эта забота. В моих петлях он разобрался так же аккуратно. В выписке тоже. Бумагу он поберёг, а вот за то, что в ней написано, вставать не собирался. На Клеща я досадовал, хотя обижаться было не на что. Он прямо сказал, что думает, и пообещал ровно то, что собирался сделать: прочесть бумаги на собрании. Честный человек, который честно решил остаться в стороне. С таким даже поспорить не о чем, и от этого было ещё досаднее. На улице я ещё раз посмотрел на печать Аврелия, словно за время разговора с ней могло что-нибудь случиться, и спрятал документы.

У следующего двора нам вообще предложили поговорить через ворота. В щели появилась часть лица, затем я услышал, что хозяин занят. Я назвал дело, показал край выписки, подождал. Человек за створкой спросил, кто направил меня к нему, и Торн ответил, что дорогу подсказал сам. Щель стала уже. Пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать последние слова.

– Ланцо помнит всех, кто к тебе ходил, – произнёс мастер. – И кто с тобой у ворот стоял, ему к вечеру тоже расскажут. Тебе что, ты, может, завтра со своим клеймом в другой город уедешь. А мне тут жить. Ступайте. Ничего я вам не скажу, и на Совете тоже.

Засов задвинули без хлопка, осторожно, будто и этого боялись. Я постоял перед закрытой створкой. Этот хотя бы сказал прямо. Но от прямоты легче не стало. Человек за воротами боялся кажется даже того, что его увидят рядом со мной. Торн постоял рядом, переступая с больной ноги на здоровую, затем предложил идти к бронникам. Я кивнул и отошёл от ворот.

Дальше по улице мальчишка нёс воду, останавливаясь через несколько шагов, чтобы перехватить тяжёлое ведро; я невольно проводил его глазами до калитки и поймал себя на подсчёте чужих взглядов. Из этого окна наш разговор было видно. От той лавки тоже. Вчера я радовался, что меня узнают в Ряду, а сегодня, выходит, должен был думать, как бы мой приход не навредил хозяину двора. Думать об этом я не собирался. Виго пять месяцев умирал за Валом, пока цех делил его двор, а люди, которые знали его двадцать лет, боялись одного: как бы Ланцо не увидел их рядом со мной. Меня это злило, и злился я на них самих.

Двор Тобиаса Меха искать не пришлось: бронников слышно за два переулка, удары по листовой стали ни с чем не спутаешь, и мы просто пошли на звук. У Тобиаса грохот стоял такой, что первые слова моего приветствия утонули в ударах по листу. Старшина бронников обернулся, велел работающим продолжать и вывел нас подальше от наковален. Массивный, в широком кожаном переднике, он занял почти весь проход у стены, а Торну указал на низкую скамью. Торн сел без спора и сразу вытянул ногу.

До конца объяснения Тобиас меня дослушать не дал. Увидев выписку, он потребовал показать, где стоит печать, затем прочёл запись о явке и громко спросил, подлинник ли это. Я подтвердил, и он вернул бумагу, придерживая пальцем угол, чтобы ветер не поднял лист.

– Поддержу сверку. Я зимой его человека со двора выгнал с таким свидетельством. Второй раз дело привычное, – сказал он и поправил передник на животе. – Только ты, мастер Кай, по моей руке остальных не считай. Я встану, а за мной никто не встанет оттого только, что я встал. Меня в Совете давно держат за крикуна, который с Ланцо по привычке лается. Кого уже обошёл?

Я рассказал. При имени первого мастера Тобиас кивнул, словно другого и не ждал. Клеща выслушал внимательнее, после чего уточнил, обещал ли тот выступить сам. Пришлось повторить ответ почти слово в слово. Тобиас потёр ладонью бороду и посмотрел на Торна, который сидел, разглядывая носок сапога.

– Значит, пока я один. Одного мало, – проговорил он уже тише, хотя перекрикивать работу всё равно приходилось. – Клещ чужой подписи на себя не возьмёт, это я тебе могу сказать. А как свою руку поднять при всех, тут он сначала на соседние руки поглядит. У каждого свои расчёты с Домом. Железо выдаёт цеховой склад, учеников вписывает цеховая книга, проверщик по дворам ходит от цеха. Кого ты нынче спрашивал, тот сейчас сидит и прикидывает, какое железо ему на той седмице выдадут и не найдёт ли проверщик трещину у него в кровле.

– Вчера у ворот Дома Цехов пол-Ряда кричало, что цех живых хоронит, – заметил я. – И никто не боялся. Ланцо через окно всё слышал, я сам у него в кабинете сидел.

Тобиас коротко усмехнулся и отвернул голову в сторону улицы, где рабочий как раз затягивал верёвку на связке листов.

– Кричали, – согласился он. – Подмастерья кричали, бабы, мелочь всякая. Толпа поорёт и разойдётся, у толпы имени нет, её Ланцо к себе в кабинет не вызовет. А старшина за столом сидит с именем, и имя это Ланцо на всю жизнь запомнит. У одного сын на пробу записан, у другого деньги за поставку в цеховой казне застряли. Вот и считай, мастер. Правда у тебя есть, это все видят. А у них дети, железо и долги. Мне-то проще: я с Ланцо двадцать лет лаюсь, мне уже терять нечего.

Я помолчал, расправляя на выписке загнувшийся угол. Я ходил по дворам как с доказательствами: покажу печать, объясню даты, и люди согласятся, потому что спорить не с чем. А никто и не спорил. Виго видели на Подоле, про настоящие похороны слышали, бумагу с печатью признавали. Все соглашались, что правда за мной, и никто не собирался говорить этого вслух. У каждого было своё маленькое дело, которое держал в руках Ланцо: железо со склада, ученики по книге, сын на пробе. О нём человек вспоминал раньше, чем о Виго. Злиться на них после слов Тобиаса выходило уже не так уверенно. Я ведь и сам ходил по дворам не за одной только справедливостью. Мне нужно было клеймо Виго, разряд, право брать настоящие заказы. Не будь этого, стал бы я обивать чужие ворота ради строки в книге? Может, и стал бы. А может, погоревал бы о Виго и вернулся к петлям. Выходило, что в этом деле каждый тянет своё, и я тоже. Разница только в том, что моё совпало с правдой, а их – нет. Ну и ладно. Раз так устроена жизнь, искать надо способ, при котором старшинам станет выгоднее или хотя бы не страшнее встать на мою сторону.

– С Ильзой-то говорил? – спросил Тобиас и прищурился так, будто ответ знал заранее.

– Про покупку знаю от Эйры, она у Ильзы работала, – ответил я. – И от Ланцо. Он мне в кабинете прямо сказал, что её предложение уже внесено в повестку. Сам я к ней пока не ходил.

Старшина хмыкнул, подвинулся от прохода, пропуская подмастерья с охапкой ремней, и понизил голос, насколько вообще умел его понижать.

– И правильно, что не ходил, толку бы вышло мало. Я вчера у неё был, так прямо и спросил, зачем ей чужой двор, когда своего хватает. Двор, говорит, всё равно уйдёт, не мне, так кому-нибудь из ланцевой родни. А горн Виго два месяца своими руками клал, камень для него трижды перебирал. Пусть хоть горн достанется человеку, который его на третьей зиме не развалит. – Тобиас развёл руками, и передник на животе натянулся. – Ругаться я с ней не стал. Ильза если что решила, её с места и молотом не сдвинешь, сам, небось, видел. – Он помолчал и добавил тише: – Ты не думай, я её уважаю. Баба честная, по железу судит, Ланцо её двадцать лет съесть не может. Потому я и не ждал от неё такого. Хочу верить, что она и правда печь бережёт. А про то, что Ланцо подыгрывает, и думать неохота. Я ей даже человека в новый двор обещал подыскать, к горну, ещё до всей этой истории. – Тобиас сплюнул в угольную пыль. – Обещал, так найду. А на душе всё одно паскудно.

Я кивнул. Горн я видел своими глазами; мы с Эйрой тогда успели прикинуть, как пойдёт работа, хотя провели во дворе совсем немного времени. И довод Ильзы звучал разумно. Если, конечно, она сама в него верила. Со стороны она выглядела мастером, который спасает хорошую печь. Только как ни крути, двор этот она собиралась взять по бумаге, где живого человека записали мёртвым. Про эту бумагу Ильза знала, а сама, по словам Эйры, зимой называла такие дела последним делом. Спасать печь можно по-разному, и не всякий способ потом повернётся язык назвать спасением.

Перед уходом я спросил о человеке, который зимой принёс Тобиасу свидетельство. Мех описал служителя с гербовой сумкой на широком ремне. Тот говорил тихо, садился охотно, держал руки сложенными на животе и всё время ссылался на заботу старшины. Такие приметы подходили многим цеховым служкам, и я уточнил, этот ли человек ходил к Крепину. Тобиас ответил, что не раз видел его у Крепина: тот сидел на лавке у ворот и пил хозяйский отвар, будто родня. Торн поднял голову, выслушал и подтвердил, что видел у Крепина такого посетителя перед подписью.

Мы попрощались. Уже в воротах я оглянулся: Тобиас снова стоял у наковален и орал на подмастерья за перекошенный лист, будто нашего разговора и не было. Хороший мужик. Громкий, прямой, и на Совете встанет, раз пообещал. Только это один голос против стола, за которым все сидят со своими складами и сыновьями. Если так пойдёт и дальше, я выложу выписку, Тобиас скажет своё, остальные промолчат, и Ланцо проведёт отмену как по маслу. Нужно было что-то, что заставит молчащих заговорить. Что именно, я пока не знал.

От бронников мы вышли, когда Часы Строителей уже отбили полдень. Торн шёл медленнее, и я подстроился под его шаг, хотя мысленно всё ещё бегал от двора к двору. Можно было заглянуть ещё к нескольким мастерам. Тобиас назвал, с кем имело смысл говорить, но по каждому имени добавил столько оговорок, что я пока решил дать бумагам полежать за пазухой. Их края уже размягчились от постоянного разворачивания.

На знакомом повороте показалась рассохшаяся бочка Крепина. Я увидел её раньше ворот и вспомнил, как впервые пришёл сюда по приглашению старика, которого мы с Алексом защитили на площади, когда толпа обвиняла его в продаже чужого бракованного меча. Тогда Крепин сам вызвался поручиться за меня перед цехом. Потом мы пили отвар у его наковальни, и он говорил, что к старости особенно ценишь беседу, в которой никто ничего от тебя не добивается. Я хорошо помнил эту фразу, даже место на лавке, где сидел. Теперь она звучала совсем по-другому. Тогда мне было приятно, что старик рад мне просто так, без дела. А через несколько дней к нему пришёл человек с сумкой, и всё кончилось подписью под смертью друга. Обидно было, что из всего Ряда первым, кто мог стать мне здесь своим, оказался именно он, и всё так скверно вышло.

Створки теперь были закрыты. Над навесом поднимался дым, за оградой негромко стучали. Старик, должно быть, работал. Я мог остановиться, постучать и подождать, пока откроют; пальцы сами шевельнулись возле пояса, но я сунул ладонь под ремень, придерживая кошель. Торн взглянул на меня, затем на ворота. Мы прошли ещё несколько шагов, пока он заговорил.

– Зайдёшь? – спросил он.

Я не ответил.

– Ты не думай, я его не жалею, – сказал Торн. – Был бы он помоложе, я б ему сам голову пробил, говорил уже. Только мне с его головы проку никакого, а тебе завтра его слово нужнее всех прочих. Он единственный, кто может сказать при всех, что подпись из него выдавили. Ты его так и не спросил, северянин. А может, он ждёт, чтоб спросили. Я в то утро к нему пришёл сказать про похороны, так он гвоздь из ящика достал раньше, чем я договорил. Будто пять месяцев сидел и ждал, когда позовут.

– Нет.

Я остановился, чтобы Торну не приходилось слушать на ходу.

– Прийти к нему сейчас значит давить, – сказал я. – К нему уже приходили давить, с сумкой и ласковыми словами. Приду я, и выйдет то же самое, только с другой стороны. Он скажет мне «да» со страху, как им подписал, а завтра перед Ланцо со страху же отопрётся. Такое слово мне не нужно, его за минуту развалят.

Всё сказанное было правдой. Только не всей. У могилы я сам отказался с ним говорить. Забрал гвоздь, не дал ему слова сказать и отвернулся. А теперь прийти, постучать и попросить о помощи? Дать заднюю через два дня, потому что мне понадобился его голос? И если совсем честно, мне просто не хотелось его видеть. Не хотелось смотреть на трясущиеся руки и слушать про внука. Проще было считать, что со стариком всё решено.

Торн выслушал меня и помотал головой.

– Красиво говоришь. Только тебе надо, значит, иди и делай. А нравится тебе старик или нет, это уже потом. У нас в Рудах так: крепь трещит, лезешь и подпираешь, хоть бы ты с тем, кто её ставил, вчера на кулаках дрался.

Я ничего не ответил.

Торн смотрел на меня некоторое время, потом перевёл взгляд к бочке и медленно пошёл дальше, больше не споря. Странно было слышать это именно от него. Крепин отправил его за выдуманной оправкой к водокачке, где поджидали люди Раймо, и причин сердиться на старика у Торна было больше, чем у кого-либо. А постучать в эти ворота предлагал он. Я догнал его возле угла и несколько минут шёл рядом, слушая, как каблук его больной ноги осторожно опускается на камни.

У водокачки собрались подмастерья с пустыми вёдрами. Пока один крутил медный ворот, остальные устроились возле каменной тумбы, и самый высокий забрался на нижний выступ, прижав под подбородком пучок пакли. Он старательно разделил его надвое, подражая бороде Ланцо, и важно водил рукой над головами остальных.

– Дело откладывается до следующего собрания! – важно объявил он. – Кто против?

Сидевшие перед ним дружно закивали. Кивали старательно, с преувеличенно серьёзными лицами, как кивают взрослые, когда не поняли, о чём речь, но поняли, что спорить не стоит. Один, мелкий и веснушчатый, было поднял палец и открыл рот, но сосед тут же потянул его за локоть вниз и страшным шёпотом, на всю улицу, спросил: «Ты что, а склад?» Веснушчатый поспешно закивал вместе со всеми.

– Вот и хорошо, – объявил «Ланцо» и погладил паклю. – Поверьте старику, сынки. Устав на то и устав.

Сыграно было так похоже, что я остановился. Мальчишка и голос понизил, и слова растягивал по-ланцевски, и даже гладил свою паклю тем же движением, каким старшина разглаживал бороду у себя в кабинете. Остальные прыснули, повалились друг на друга и снова принялись кивать, уже нарочно, наперегонки. Первый раз за день мне стало смешно.

Нино сидел у стены на своём складном стуле. Он приоткрыл слезящийся глаз, потом второй, цепкий, и навёл его на мальчишек.

– Совет у них, – проскрипел он. – Вёдра пустые стоят, хозяева воды ждут, а у них Совет. Набирайте, пока я вас самих в желоб не макнул. Всем Советом.

И снова уставился на улицу, будто ничего не говорил. Мальчишки послушались только после второго окрика. Тот, что изображал Ланцо, полез с выступа, уронил паклю в лужу и принялся вытряхивать её, пока товарищи смеялись ему в спину. Когда он пробегал мимо с ведром, я поймал его за плечо и сунул в ладонь серебряный.

– За что? – Он уставился на монету, потом на меня, явно ожидая подвоха.

– За Ланцо. Похоже вышло.

Мальчишка расплылся в улыбке, зажал монету в кулак и умчался к своим, пока я не передумал. Торн усмехнулся и покачал головой, но ничего не сказал.

Я задержался возле желоба, будто собирался умыться. По моим подсчётам получалось всё то же: Тобиас обещал поддержать, остальные оставили себе возможность промолчать. На Ильзу рассчитывать мешала её покупка. Крепин сидел за закрытыми воротами, к которым я сам только что отказался подойти. Я уже почти протянул руку к воде, но заметил, что передо мной подставляют ведро, и отступил, пропуская мальчишку.

* * *

Вечером Эйра выслушала мой рассказ об обходе, сидя у окна с распущенными волосами. Когда я дошёл до разговора с Тобиасом, она перестала крутить в пальцах ремешок наруча, который держала на коленях.

– Тобиас так и сказал, что Ильза горн Виго сберечь хочет, чтобы тот в чужих руках на третьей зиме не развалился? – Эйра смотрела на меня, чуть наклонив голову, будто проверяла, не пересказываю ли я на свой лад. – Это на неё похоже. Она и мне у ворот Виго говорила, что двор всё равно уйдёт. Я тогда подумала, что она сама себя уговаривает, чтобы спать спокойнее.

– А сейчас что думаешь? – спросил я, раскладывая бумаги возле лампы, чтобы разгладились сгибы.

Эйра ответила не сразу. Провела пальцем по ремешку от пряжки к краю и обратно, подняла глаза к потолку, где от лампы покачивалась тень балки.

– Сейчас не знаю, Кай. Имя Берты ты у секретаря записал? – Я кивнул, и она тоже кивнула, словно отметила что-то про себя. – Тогда утром схожу за ней и покажу дорогу, как ты ей обещал. Сама схожу. У тебя завтра и без того есть куда ходить.

Она стала собирать волосы, пока я расправлял на столе лист передачи. Про Ильзу Эйра больше не спрашивала, и я тогда решил, что этот разговор закончился.

Эйра плела косу, как всегда перед сном: зачёсывала волосы пальцами назад, разбирала на три пряди, придерживала конец зубами и свободной рукой шарила по подоконнику в поисках шнурка. Свет лампы падал на неё сбоку, по плечу и по голой ноге, которую она поджала под себя на скамье, и я какое-то время смотрел на это, забыв про лист передачи. Весь день я ходил по чужим дворам, слушал, как люди объясняют мне, почему им нельзя, и вернулся в «Три Балки» с таким чувством, будто таскал на себе мешок угля от самой Рудной пристани. А здесь сидела она, плела косу и вполголоса ругалась на прядь, которая всё выбивалась у виска. Внутри стало тепло и спокойно, как бывает, когда после мороза заходишь в натопленную кузню. Я оставил бумаги у лампы, подошёл и опустился на колени возле скамьи, так что её лицо оказалось чуть выше моего.