Текст книги "Системный Кузнец XVIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Погибший при исполнении пожарный Дмитрий просыпается в теле юного подмастерья Кая в суровом мире где власть измеряется силой кулака и качеством стали. Единственный шанс Дмитрия на спасение от голодной смерти – таинственная Система, которая дает ему цели, навыки и суровый ультиматум: достичь первой ступени Закалки Тела за три дня... или умереть окончательно. Теперь ему предстоит не просто выжить под грузом молота и насмешек, но и доказать всем, что даже из «никчемного щенка» можно выковать настоящего Мастера.

Системный Кузнец XVIII

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Интерлюдия 1

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Системный Кузнец XVIII

Глава 1

Я проснулся, чувствуя тёплые пальцы Эйры между своими, и какое-то время лежал с закрытыми глазами, стараясь сохранить положение руки. Она уснула так ещё вечером, когда мы закончили разговор, вернее, когда я попросил отложить его и сослался на усталость. За ставнями уже светлело. Сквозь щель в дереве на потолок ложилась бледная полоска, по которой можно было разглядеть край балки, а снизу доносился скрип. Я успел услышать, как что-то тяжёлое поставили на пол, и только после этого над крышами прошёл первый утренний удар Часов Строителей.

Эйра шевельнулась от звука и придвинулась ближе. Её ладонь оставалась сухой, большой палец лежал у моего запястья, как раз возле старого ожога. А середина той же ладони помнила другое прикосновение. Во сне к ней прикоснулся жгут той огромной сети Ци, к которой были привязаны древние Лорды, и кожа будто сохранила его тяжесть, как помнит рука место, где долго лежал инструмент. Я осторожно согнул свободные пальцы, проверяя ощущение. Рука слушалась как обычно. Можно было бы потереть её о простыню и забыть, если бы возле самого края зрения всё ещё не держались тусклые буквы.

[ПОДКЛЮЧЕНИЕ ДОСТУПНО.]

Я перевёл взгляд на ставни. Строка переместилась вместе с ним, задержалась над щелью и начала медленно бледнеть. Значит, сон закончился, а предложение оставалось при мне ещё какое-то время. Я дождался, пока последняя буква растворится, потом посмотрел туда снова. Пусто. В груди ровно работал Костный Очаг, возвращавший Ци через замкнутые кости; его привычный ритм помогал убедиться, что я действительно лежу в комнате «Трёх Балок». Под боком чуть продавился тюфяк, когда Эйра во сне подтянула колено.

В первый раз Шар-Кадэн, тот голос, что стоит над всеми древними Лордами и держит их на своих жгутах, заговорил со мной в каверне под Иль-Ферро, возле Сольфара. Тогда сеть сомкнулась вокруг тела, и смысл приказа пришёл прямо в голову: служи. Ответ у меня нашёлся сразу, короткий и грубый, что-то вроде «хрена с два», и я выдал его, даже не задумавшись. Этой ночью голос просил иначе. Он показал мне мокрую пустоту на месте Морского Лорда, того самого Левиафана, которого убили «Пробойниками», выкованными нами с Эйрой и Ульфом, и предложил встать туда самому, чтобы по его жгутам получить силу, до которой обычный практик добирается десятилетиями, если вообще добирается. Теперь я лежал и пытался восстановить, как именно туда входили жгуты. Один проходил снизу, второй огибал место, куда сеть предлагала мне встать. Кажется, оба должны были замкнуться возле грудного узла. Или я уже додумывал это сам? Хотелось увидеть ещё раз и проверить.

На этой мысли я задержался. Лежал рядом с Эйрой, слушал её дыхание и прикидывал, каким образом чужая сила могла бы войти в мой круг. В предложении сети оставалось многое, чего я толком не понял, и именно к этим местам возвращалось внимание. Как удержать такой поток? Что произойдёт с собственной Ци? Сумею ли я отпустить жгут, если он однажды войдёт в меридианы? Последний вопрос вроде бы должен был остановить остальные, однако я уже искал на него ответ, примеряя устройство сна к собственному телу. Пришлось разжать челюсти: зубы оказались стиснуты.

Тут я себя и поймал. Я искал в себе злость, ту самую, с которой отвечал голосу в каверне, и никак не мог её найти. Внутри сидел интерес, спокойный и деловитый, с каким я обычно разглядываю незнакомый сплав: а как оно устроено, а если попробовать, а выдержит ли. От этого в животе стало холодно. Зов, который пугает, отгоняешь не думая. С интересом так просто не выходит, он говорит изнутри твоим же голосом, и спорить с ним приходится как с самим собой.

И всё-таки неужели это и правда дорога к Перерождению? К той стадии, о которой в этом мире говорят как о сказке: практик переплавляет себя целиком и выходит за пределы человека. Дорожка, конечно, скверная. Встать в эту сеть означало занять место, где до меня стояли огромные древние создания, Сольфар под Иль-Ферро, Левиафан в море, и стать одним из них. Одним из узлов в чужой схеме, под началом того, о ком я даже толком ничего узнать не могу. Кто такой Шар-Кадэн, чего он хочет, зачем ему вдруг понадобился человек? Ответов у меня не было.

Зато был вопрос попроще, и я задал его Системе: сколько вообще людей доходит до Перерождения обычным путём и сколько на это уходит лет?

[ЗАПРОС ПРИНЯТ. ДАННЫЕ ОГРАНИЧЕНЫ.]

[Оценка по известным носителям девятой ступени Закалки Тела.]

[Переход к стадии «ПРОБУЖДЕНИЕ ДУХА»: десятки практиков из десятков тысяч.]

[Средний срок подготовки: от десяти до тридцати лет.]

[Переход к стадии «ПЕРЕРОЖДЕНИЕ»: вероятность стремится к нулю.]

[Подтверждённые случаи в доступных данных: единичные. Срок: более века.]

[Внешний путь (сеть): срок не определён. Вероятность не рассчитывается.]

Десятки из десятков тысяч, и это только до Пробуждения. А дальше ноль, и те единицы, что дошли, потратили на это больше века. Я перечитал последнюю строку дважды. Выходило, что прошлой ночью мне просто так, между делом, предложили то, до чего за всю историю этого мира добирались считаные люди. И где-то под рёбрами, стыдно признаться, шевельнулось что-то очень похожее на гордость: из всех голос выбрал именно меня. Так чувствует себя рядовой работник, которого вдруг вызывают к самому большому начальству и предлагают должность, о которой остальные и мечтать не смеют. Головой понимаешь, что даром там ничего не дают, а приятно всё равно.

Во рту держался металлический привкус. Я провёл языком возле десны и прислушался к слабой тяжести у костей предплечья. Металл, забранный у одного из наёмников на кладбищенской дороге, шевелился там мелкой крупицей; вчера я почти перестал замечать его, а сейчас он отзывался на каждое воспоминание о сети. Попробовал оставить его в покое. Дрожь прошла выше, к локтю, и я медленно выдохнул, уводя поднявшуюся Ци в Нижний Котёл. Очаг Равновесия подхватил движение. Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем чужая крупица улеглась возле кости и во рту стало легче.

Эйра открыла глаза, когда я уже собирался высвободить ладонь. Сначала посмотрела на наши руки, потом подняла лицо ко мне; светлые волосы прилипли к щеке, и она сдула прядь с таким сонным неудовольствием, что я едва не улыбнулся.

– Что тебе снилось? – спросила она негромко, ещё толком не проснувшись. – Ты под утро пальцами шевелил. Я сперва подумала, что хочешь встать, потом поняла, что спишь.

– Кузня, – ответил я. Голос прозвучал совершенно обычно, чуть сонно, как у человека, которому и правда нечего рассказывать.

Эйра улыбнулась, прикрыла глаза и прижалась лбом к моему плечу. Её пальцы немного ослабли, и я мог бы теперь убрать руку, однако остался лежать. Она тихо пробормотала, что кузнецу, видимо, и во сне работы хватает, потом зевнула, спрятав лицо у моей рубахи. Всё получилось легко. Я даже успел ответить ей какой-то мелочью про молот, который вечно лежит слишком далеко от наковальни, и услышал собственный голос уже после того, как сказал.

Вечером я запинался, рассказывая о смерти Виго, а про кладбищенскую дорогу и двух наёмников просто промолчал. Помнил место, где оборвал фразу, и взгляд Эйры, задержавшийся на моём лице. Промолчать всё-таки одно дело. Сейчас я ей соврал, прямо в глаза, и соврал гладко, с первого раза, будто давно этому учился – я даже не успел решить, врать или нет, язык решил за меня. Эйра лежала спокойно, а у меня во рту снова появился слабый вкус железа. Рассказать сон можно было с любого места, хотя бы с того, что мне снилась вода: пустое место, где раньше жил Морской Лорд, и вода, которая стекала из него в темноту. Мне хватило бы сказать это сейчас, пока мы ещё лежали рядом. Эйра потянулась, задев пяткой край одеяла, и попросила подать ей рубаху с сундука. Я сел и потянулся за одеждой.

Пока она одевалась, я умылся над лоханью в углу, поливая себе из кувшина с полки. Вода за ночь остыла; на дне кувшина плавала тонкая щепка, видимо, отколовшаяся от полки. Я выловил её пальцем и долго держал, прежде чем положить возле мыла. За спиной Эйра затягивала наруч на левом запястье, закрывая старый ожог. Вчера вечером она оставила его открытым и сама положила ладонь мне на колено. Я заметил, что смотрю на ремешок, и повернулся к столу под окном, в двух шагах от кровати. Там под сложенным полотном лежали бумаги Виго и его клеймо, завёрнутое в тряпицу.

Лист передачи клейма немного покоробился от сырости, которую набрал у Приказной Избы. Я разгладил его ладонью, проверил, хорошо ли читается оттиск, затем развернул выписку Аврелия. Писарь указал, когда Виго явился живым и когда умер после передачи клейма; печать Избы сохранилась целой. С этими бумагами я собирался идти к Ланцо, старшине кузнечного цеха. Если передачу признают, мне достанется мастерский разряд Виго, и год мелких заказов, назначенный после пробы, наконец закончится, толком не начавшись. После Ланцо я собирался на Рыбный конец к Щепке, я обещал Энрике прийти к мальчишке днём, а оттуда за Вал, к Берте и Ульфу. Я снова сложил листы, отделив печать мягким куском ткани, и убрал за пазуху.

– Ты сразу в Дом Цехов пойдёшь? – спросила Эйра, подходя к столу. Она остановилась рядом и посмотрела на клеймо, которое я ещё держал в руке. – Я могу проводить тебя. Или подождать в приёмной, пока ты будешь говорить со старшиной.

– Сначала позавтракаем, – ответил я и завернул клеймо. – А к Ланцо я схожу сам. Мне нужно добиться, чтобы бумаги приняли и внесли передачу в книгу. Как вернусь, расскажу, что он решил.

Я замолчал и посмотрел на неё. Свет из щели в ставнях лёг ей на скулу, волосы она ещё не убрала, и я поймал себя на том, что разглядываю её лицо, как в первый раз. Красивое лицо, резкое, будто высеченное ветром с её Гряды. Вчера она отказалась от двора, который предлагала ей Ильза, отказалась, потому что не захотела строить своё на чужой смерти, и вернулась ко мне. Я был ей за это благодарен так, что словами не выразить. А рядом с благодарностью сидела тревога: вернулась она к человеку, про которого знает меньше половины.

Я взял её лицо в ладонь, провёл большим пальцем по щеке и поцеловал в губы.

– Я рад, что ты со мной, – сказал я тихо, не убирая руки. – И больше не стану пропадать так надолго, чтобы ты сидела здесь одна и не знала, живой я или нет. Обещаю.

Глаза у неё загорелись, и она уже открыла рот, чтобы ответить, но я продолжил:

– И ещё. Помнишь, я говорил, что пробу ты выбьешь себе сама, а я лезть не стану? Я тогда думал, что так правильно, что любая моя помощь отнимет у тебя твою победу. А вышло, что ты одна ходила по чужим дворам и договаривалась с Ильзой, пока я смотрел со стороны. Хватит. Отныне я буду просто тебе помогать. Не спрашивая, нужно ли, и не дожидаясь, пока попросишь. По-моему, мужчина рядом со своей женщиной так и должен делать.

Эйра долго смотрела на меня, не мигая, потом чуть прищурилась, и в уголках губ появилась улыбка.

– Не спрашивая, значит, – повторила она негромко, будто пробовала слова на вес. – Смотри, Кай. Я запомню.

Брать её с собой мне не хотелось, и причину я понимал сам. Про ворота Эйра ещё не знала. Вчера я вернулся ночью, она уткнулась мне в плечо и сказала, что я пахну дымом, а я ответил, что за Валом всё пахнет дымом. Про гвоздь и клеймо на двери Дома Цехов не сказал ни слова. Если Ланцо заговорит о воротах при ней, объяснять придётся сразу всё, а к этому я готов не был. Узнает она всё равно, и скоро: про ворота в Ряду наверняка уже говорят, к вечеру слух доберётся и до «Трёх Балок». Я это понимал. Просто хотел, чтобы она услышала всё от меня, вечером, спокойно, а не в кабинете старшины между двумя его вежливыми фразами. И понимал заодно, что пять минут назад пообещал ей не пропадать, а сам уже решаю, о чём ей пока не говорить.

Эйра забрала со скамьи полотенце и повесила его сушиться на спинку табурета. Я уже взялся за дверь, когда она окликнула меня и протянула пояс, оставленный на сундуке. Я глянул вниз: рубаха висела поверх штанов навыпуск, пояса на мне и правда не было. Кошель с Древним Камнем висел под рубахой на шнурке со вчерашнего вечера, я с ним и спал, и его привычная тяжесть, видимо, убедила меня, что я одет полностью. Пришлось вернуться. Эйра придержала дверь, пока я застёгивался, и мы спустились вместе.

Внизу, в общей зале у кухонной двери, нас встретила Марта, кухарка «Трёх Балок». Сразу за стол она нас не пустила: сначала оглядела меня с головы до ног, как мать оглядывает сына, заявившегося домой под утро, и под этим взглядом я почувствовал себя провинившимся мальчишкой. Она стояла у печи с длинной деревянной лопатой, на краю лопаты дымилась лепёшка, и кухарка сперва перенесла её на доску, тщательно проверила корку, затем повернулась ко мне.

– Живые явились, стало быть, – проговорила она сердито, вытирая ладонь о передник. – По три ночи где-то ходят, а потом садятся с таким лицом, будто их вчера как положено ужином накормили и спать уложили. Я вам кашу держала, мастер Кай. Держала, пока она к горшку не приросла, а смотритель с меня ещё и за лишний уголь спросил, будто я для себя топила.

Я сел на скамью, и она тут же поставила передо мной миску. Каша ещё шевелилась от жара; в углублении возле края медленно таял кусочек масла. Марта пододвинула к Эйре лепёшки и достала с полки большую плошку, которую в последние дни ставила Ульфу. Уже зачерпнула ковшом, когда я напомнил, что великан остался за Моррой у Берты.

– Слышала я, – отозвалась она, задержав ковш над плошкой. – Пепельный ваш вчера сказал. У женщины горе, здоровяк при ней остался, дело хорошее. Только он там сам-то ест? За чужим присмотрит, а о себе забудет. Я ему с вами заверну, когда пойдёте. И для его угольной мыши семечек положу.

Пустую плошку Марта так и оставила на столе. Алекс сидел у стены с кружкой, рыжие волосы связаны кое-как, под глазами тёмные круги; на вопрос, сколько ему каши, он показал пальцем середину миски. Марта посмотрела на его осунувшееся лицо и молча налила до краёв. Спорить он не стал. Поднял на меня глаза, задержал взгляд на секунду дольше обычного и снова уткнулся в кружку. Вчера в лодке он сказал, что мы с ним теперь стоим совсем рядом, и я до сих пор не решил, как к этим словам относиться. Может, он и сейчас что-то почуял после моей ночи? Хотя вряд ли: связь между нашими Системами оживает, когда мы работаем над одной вещью, а в остальное время молчит. На всякий случай я занялся кашей.

Торн вошёл, когда я почти доел. Прихрамывал он ещё заметно, хотя сапог на повреждённой ноге сидел свободнее вчерашнего. До стола добрался молча, отодвинул скамью бедром и устроился рядом с Алексом, положив правую руку на край доски. Я посмотрел на неё и замер с ложкой возле миски. Пальцы лежали чуть согнутыми, большой был отведён в сторону; на ногте указательного виднелась светлая полоска, а возле сустава проходила складка кожи. Потом Торн повернул предплечье, и я увидел, как утренний свет скользнул по древесному волокну.

– Забрал всё-таки? – спросил я, положив ложку. – У Дитмара? Когда успел, ты ведь вчера еле по лестнице поднялся.

Торн посмотрел на кисть с нескрываемым удовольствием и немного подтянул рукав, показывая край кожаного крепления.

– Дитмар её с учеником ещё днём прислал, пока мы за Валом Виго хоронили, – объяснил он. – Смотритель у себя за конторкой держал. Я вечером спустился горячей воды для ноги попросить, он мне свёрток и отдал. Я резчику мерку оставил до всей этой истории с подвалом, вот он и закончил. Велел пока носить понемногу, чтоб ложе к культе притёрлось. А как смогу к нему дойти, ещё подгонит.

Он сам протянул руку, когда заметил мой взгляд, и я повернул её ближе к окну. Работа была хорошая, очень хорошая: Дитмар вырезал даже маленькую неровность возле основания большого пальца, перенесённую, должно быть, со здоровой руки Торна. Крепление пока держалось на ремнях. Пальцы составляли с ладонью одно целое, и я вспомнил, что металлические части обещал сделать сам, когда у нас появится место для работы.

– Для начала мне такой хватит, – произнёс Торн, заметив, куда я смотрю. Он аккуратно забрал кисть и положил её на стол. – Резчик велел с твоим железом погодить, пока я к дереву привыкну. Под рукавом глядишь – вроде своя. Вчера надел да мимо конторки прошёл, так хозяин только на сапог мой и глянул, я ж ногу берёг, хромал сильно. А на руку и глазом не повёл, будто так и было всегда.

Эйра попросила показать ладонь. Торн повернул её к ней и сидел прямо, с плечами, расправленными так, как я давно у него не видел. Она провела пальцем вдоль резной складки, похвалила работу возле ногтей и вернула руку на место. Марта тем временем поставила перед ним кашу и отошла к печи; деревянная кисть коротко стукнула о край блюда, когда Торн подвинул его к себе.

Торн потянулся за лепёшкой правой рукой. Наверное, хотел подцепить её снизу, посадить на чуть согнутые пальцы и перенести к себе. Лепёшка соскользнула, задела миску и упала ему на колено, откуда медленно сползла на пол. Торн проводил её взглядом. Марта обернулась от печи и застыла с ковшом в руке, Алекс перестал дуть в кружку. Эйра чуть подалась вперёд, затем осталась сидеть, положив ладони на стол.

Торн наклонился, поднял лепёшку левой рукой и стряхнул с неё сор. Деревянная кисть всё ещё лежала возле блюда, сохраняя то самое удобное на вид положение, в котором резчик её вырезал.

– Похожая, да не моя, – проговорил он наконец, разглядывая пальцы, и уголок рта у него дёрнулся. – В голове я уже хлеб взял. Руку, выходит, спросить забыл. Знаю ведь, что пальцы не гнутся, деревяшка она и есть деревяшка, Дитмар мне это три раза повторил. А рука сама пошла, будто забыла.

Я вспомнил, как на улице Пояса он просил меня найти мастера, глядя куда-то мимо: рабочая рука ему не нужна, пусть будет просто похожая, чтобы прохожие перестали пялиться на культю. Такую он и получил. Только тело про это не знало: оно помнило живую руку и потянулось за хлебом по старой привычке.

– Так бывает, – сказал Алекс, не отрываясь от кружки, тем же ровным голосом, каким объяснял больным, как пить порошок. – Без руки ты уже привык и правой ни за чем не тянулся. А тут на культе снова тяжесть, и пальцы краем глаза видны. Тело и вспомнило, что рука у него когда-то была, и решило, будто она вернулась, та самая, живая. Привыкнет, что эта деревянная, и перестанет путать. Месяц, может, два.

Торн поднял деревянную кисть, повертел её так и эдак, будто присматриваясь к инструменту, который попал в руки впервые.

– Ну хоть по столу стучать сгодится, – сказал он и осторожно стукнул деревянными костяшками по доске. Звук вышел гулкий, как от колотушки ночного сторожа, и Торн, прислушавшись, первым хмыкнул. Эйра рассмеялась, прикрыв рот ладонью; Марта подошла, отобрала у него поднятую с пола лепёшку и сунула свежую: хлеба у неё полная печь, нечего с полу подбирать. Торн попытался возразить, но кухарка уже ушла к печи. Я смеялся вместе с ними и в какой-то момент заметил, как легко это получается. Слышал собственный смех, видел крошку у Торна на подбородке, и рядом со всем этим продолжал помнить вопрос о жгуте, который во сне подходил к грудному узлу.

Под столом Эйра коснулась моего колена. Я посмотрел на неё с небольшой задержкой, когда она уже начала убирать руку, и успел накрыть её пальцы. Она улыбнулась, ещё смеясь над чем-то, что Марта сказала Алексу. Я сжал её ладонь и вернулся к остывающей каше. Ел я уже не глядя, думая о другом, и ложка раз за разом цеплялась за щербинку на краю миски, а мне всё не приходило в голову повернуть миску другой стороной.

* * *

Толпу у Дома Цехов я услышал ещё за квартал, раньше, чем увидел сам Дом. Обычно голоса в Медном Ряду тонут в ударах молотов, а сегодня ближайшие мастерские стояли с открытыми воротами и пустыми проходами возле горнов. Молоты молчали, и над улицей стоял ровный гул сотен голосов, похожий на то, как шумело море в Бухте, если слушать его из-за камней. Только из глубины квартала изредка доносилась чья-то работа. Мимо меня мальчишка волок мешок с угольной мелочью, наверное, нёс хозяину, дотащил до водостока, бросил там и побежал вперёд, протискиваясь между взрослыми.

Я остановился у угловой лавки. Над головами виднелся каменный молот на фронтоне Дома Цехов, тот самый знак, под которым я недавно шёл на пробную работу. Тогда у меня забрали личный инструмент и поставили к чужому горну ковать дюжину петель. Сегодня возле входа собрались люди в рабочих передниках, и многие пришли так, словно вышли из кузни на минуту. Мужчина рядом со мной держал в руке клещи, видно, выскочил от горна и забыл их повесить. Он приподнимался на носки, стараясь увидеть створку.

До ступеней пришлось добираться боком. Кто-то сердито велел мне подождать, однако следом толпа сдвинулась, и я оказался возле одного из каменных мастеров, что стоят по сторонам арки и держат перед грудью свои изделия. Просителей сегодня пускали через левую створку. Правую, ту самую, над которой я работал ночью, так и оставили закрытой, и возле неё под аркой стоял сторож с колотушкой, видимо, чтобы любопытные не лезли к железу руками. На полосе, окованной по краю створки, темнело выжженное мной пятно, а внутри него сидел гвоздь Крепина. Шляпка за ночь покрылась тонким налётом. Рядом хорошо читалось клеймо Виго: маленькая наковальня, над ней короткий молот с поперечной насечкой, похожей на закрытый шов.

Пожилой кузнец в залатанном фартуке провёл над ним пальцем, остановившись совсем близко к металлу. На кончике пальца чернела окалина, которую он, вероятно, так и не отмыл после вчерашней смены.

– Виго это, – сказал старик, оглядывая стоявших рядом. – Видите насечку поперёк молота? Он её всегда поправлял, как знак забьётся. Я у него нож ещё по молодости брал, там такая же. Так он живой был всё это время? Мне зимой сказали, будто на родину увезли хоронить.

– Позавчера по Подолу его везли, – отозвался мужчина за моим плечом. – Живого. Сестра у медной лавки была, сама слышала, как он с возчиком ругался. Потом говорили, что к Избе повезли, смерть свою отменять. Вчера уже за Валом схоронили. Люди от плавилен пришли, рассказали.

Возле створки сняли шапку. Я заметил это краем глаза и посмотрел на того, кто стоял под аркой: невысокий мужчина держал шапку у живота и разглядывал знак, слегка шевеля губами. Вряд ли все здесь знали Виго близко. Наверное, кто-то видел его только у общего склада или спорил с ним о цене железа. Всё равно они пришли и теперь смотрели на клеймо, которое цех собирался убрать вместе с именем хозяина.

Женщина в прожжённом переднике пробралась к нижней ступени, выслушала последние слова и плюнула возле ворот. Голос у неё оказался сиплым, привычным к дыму.

– Цех живых хоронит, вот до чего дожили, – произнесла она, глядя на привратника под аркой. – Виго вон до писаря довезли, а двор его уже делят. Мой муж помер, так писцы его полгода из податной книги вычеркнуть не могли, я за покойника подать до самой весны носила. А тут живого человека в мёртвые записали и глазом не моргнули. Видать, когда цеху надо, рука у писцов сразу проворнее ходит.

Толпа загудела, подхватывая её слова. Привратник велел освободить ступени, но дальше распоряжения дело у него не двинулось. Я смотрел на гвоздь и чувствовал, как понемногу распрямляюсь. Вчера ночью, когда железо краснело под ладонью, я представлял себе это утро, хотя такой толпы воображение всё-таки не рисовало. Теперь передо мной стояли настоящие люди. Женщина возле ступени уже рассказывала соседу про мужа, старый кузнец объяснял мальчишке, почему по насечке можно узнать руку Виго. Ряд услышал его имя.

– А полосу-то кто грел? – спросили сбоку негромко. – Я до света шёл, сторож ещё воду на неё лил, так пар под арку поднимался. Молотом тут, что ли, ночью работали? Сосед мой три удара слышал.

– Да какой там молот, – отмахнулся коренастый мужик с опалёнными бровями, не оборачиваясь. – Ты полосу эту видал? Её в горне греть надо, а горн к воротам не притащишь. С улицы её и в день не раскалишь, хоть сотню углей под неё сунь. А тут за одну ночь гвоздь вошёл и клеймо стало, будто в горячий лист на наковальне.

– Практик грел, – сказал кто-то третий, понизив голос. – Руками. Тут без Ци никак.

Люди вокруг на миг притихли, будто слово «практик» под аркой Дома Цехов прозвучало слишком громко. В столице практиков побаиваются, это я успел усвоить. Потом молодой парень в кожаном переднике хмыкнул и сплюнул себе под ноги.

– Кто бы ни грел, а мужик смелый, – сказал он громко, нарочно в сторону привратника. – И правильно сделал. Цеху давно надо было вот так, прямо в ворота, вбить, чтоб знали: Ряд не слепой.

Ему отозвались сразу несколько голосов. Я поправил свёрток за пазухой и поднялся по ступеням к открытой левой створке. Оборачиваться не стал, хотя последние слова услышал с удовольствием. Значит, сторож после моего ухода подошёл к двери, остудил полосу и скорее всего доложил начальству. Этого я и ждал. Вчера ночью у этих ворот я решил, что прятаться больше не стану: пусть видят, пусть спрашивают. Толпа за спиной говорила ровно то, что я хотел сказать цеху сам, только громче и сразу сотней голосов.

В приёмной пахло свежими чернилами. Несколько просителей сидели у стены, прижимая к себе завёрнутые образцы работы. Тимофей Сухарев поднял голову от книги, увидел меня и задержал взгляд чуть дольше обычного. Ещё на пробе я заметил, что волнение у него выдают уши, они сразу краснеют; сейчас они оставались бледными, только пальцы слишком быстро легли на край страницы.

– Мастер Кай, к старшине? – спросил он тихо, когда я подошёл к столу. – По делу Виго, полагаю. Гвидо Ланцо велел проводить вас, как только явитесь.

Выходит, меня тут ждали. Сильно я не удивился: весь Ряд знал, что северянин ищет пропавшего Виго, и после сегодняшнего утра старшина вполне мог сообразить, что я явлюсь с бумагами.

– По передаче клейма, – уточнил я, вынимая бумаги. – Виго распорядился им перед смертью. Здесь его воля, а вторая бумага подтверждает, когда он умер. Мне нужна отметка о подаче обоих листов, Тимофей. Сегодняшним числом.

Сухарев посмотрел на печать Избы, подвинул к себе книгу входящих, куда записывают всё, что приносят в Дом Цехов, и вписал оба моих листа. Я следил за пером. Про число я сказал не зря. Ещё в первые дни в столице господин Вейт, человек, который ходит за мной по пятам с первой ночи, предупредил: этот писец может поставить на прошении другую дату и отправить бумагу в архив, где она пролежит до скончания века. На деле Сухарев оказался совсем другим. После моей пробы он сам, тайком от Ланцо, сунул мне обратно моё прошение о дворе с чужой пометкой «отложено до разрешения имущественного спора». По этой пометке я и понял, что у двора есть живой хозяин, и пошёл искать Виго. Сейчас секретарь закончил строку, присыпал чернила песком и выдал мне маленький листок с номером записи, что-то вроде расписки, что бумаги поданы именно сегодня. Теперь переписать дату тихо уже не выйдет. Номер я перечитал, прежде чем убрать листок.

– Подлинники покажете старшине, – пояснил он, поднимаясь. – После приёма я сниму списки и сверю при вас. Так будет удобнее для дела. Прошу за мной.

Мы прошли мимо ожидавших людей. Один из них уже открыл рот, собираясь напомнить о своей очереди, однако увидел, что меня ведёт сам секретарь, и откинулся к стене. Сухарев повёл меня наверх. По лестнице доносился уличный гул, и возле поворота секретарь на мгновение замедлился, словно хотел что-то сказать. Я тоже остановился. Он поправил ворот кафтана и пошёл дальше, оставив меня гадать, была ли эта заминка вообще обращена ко мне.

Кабинет Ланцо находился в боковом выступе здания, откуда через узкое окно можно было взглянуть вдоль фасада на вход. Утренний свет лежал на краю стола. Старшина сидел с раскрытой книгой и при моём появлении прикрыл её ладонью, сохранив место. Седая борода, разделённая у подбородка, лежала на кафтане волосок к волоску. Руки в перстнях он сложил поверх книги, и я снова отметил, какие они гладкие. Ильза Гримм говорила про него, что клещей он не держал двадцать с лишним лет, зато все эти годы учит мастеров правильно стоять у горна.

– Садись, мастер Кай, – предложил он мягко и указал на стул. – С утра у нас людно. Надеюсь, через толпу прошёл без неприятностей? У нас ведь как: услышит народ полслова, остальное сам додумает, и через час весь Ряд уже знает то, чего и в помине не было.

Намёк я понял: старшина заранее давал мне знать, что всё, что кричат под его окнами, для него пустые слухи. Улыбался он приветливо, а глаза за этой улыбкой всё время бегали: к моим рукам, к свёртку за пазухой, к окну, из которого доносился гул толпы. Так смотрит человек, который про себя считает, сколько у него осталось. И его счёт я, кажется, понимал. Если у меня бумага, что Виго умер позже, чем записал цех, то выходит, что цех записал в мёртвые живого, а старшина его двор уже пообещал Ильзе. Такое пятно Совет старшине может и не простить. Прятал он тревогу хорошо, просто перстень на безымянном пальце всё время поворачивался под большим.

Он налил отвар в небольшую чашку и подвинул её ко мне. Я сел, положил документы на свободный край стола и оставил руку рядом, придерживая загнувшийся угол. Ланцо взглянул на бумагу, затем на мои пальцы и терпеливо дождался, пока я их уберу.

– Виго передал мне клеймо при свидетелях, – сказал я. – Всё записано его словами. Писарь Приказной Избы подтвердил, что мастер был жив в тот вечер, когда диктовал. Он лично сверил приметы после смерти. Прошу внести передачу в цеховую книгу.

Ланцо ответил не сразу. Сначала посмотрел на бумаги, потом на меня, долго, словно примерялся, с кем имеет дело. Слова «мастер был жив в тот вечер» он, конечно, услышал. Если это подтвердится, у него развалится всё, что он пять месяцев строил вокруг этого двора. Руку к листу он протянул медленно, как тянутся к заготовке, не зная, остыла ли она после горна.