Текст книги "Системный Кузнец XVIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Тиль перевёл глаза на Ланцо. Старшина молчал, положив ладонь поверх первого свидетельства.

– В помещении видел, – ответил мастер после заминки. – При людях от цеха. Про каждую мелочь я теперь не скажу, дело тяжёлое было. На руки смотрел, ожоги узнал.

– Тогда о руке спрошу. У Виго один палец после старого перелома сросся криво. На какой руке?

Тиль посмотрел на собственные пальцы. Это движение он, кажется, сделал невольно и тут же спрятал кисть под край кафтана. За спиной у меня кто-то шепнул, что палец и вправду был кривой. Я не обернулся.

– На правой, кажется, – произнёс Тиль. – Я к нему с другой стороны стоял. Когда человек лежит, легко перепутать, с какой сам глядишь.

Я повернулся к Сухареву и попросил прочесть строку из выписки. Секретарь нашёл её сразу: сросшийся палец левой руки, примета проверена лично.

По ступеням пошёл шёпот. Тиль втянул голову в плечи, и я продолжил, стараясь сохранить тот же голос:

– Ещё у него под рубахой было пятно въевшейся окалины. Вы до плеча руку осматривали? На каком плече оно находилось?

– Покуда свидетельствовали, всех рубах я с него не снимал, – ответил Тиль уже сердито. – Я лицо его знаю. К чему мне по всему человеку пятна искать, коли я его узнал?

– Вопрос о приметах понятен, мастер Кай, – вмешался Ланцо, чуть подавшись вперёд. – Совет услышал ответ. Свидетель мог перепутать сторону, стоя возле тела, и сам это объяснил. Мы разбираем достоверность опознания, требовать от каждого память писаря было бы чрезмерно. Прошу вернуться к вашему месту.

Сразу садиться мне не хотелось.

В показаниях Тиля уже появилась щель, однако выдать её за готовое признание значило подарить Ланцо удобный повод оборвать меня.

Я ещё раз посмотрел на свидетеля. Тот стоял, стиснув край кафтана, и теперь избегал даже взгляда старшины. Клещ медленно провёл пальцем по строке выписки. Я вернулся на своё место, попросив Сухарева записать вопрос и ответ дословно. Секретарь кивнул и продолжил писать.

Ланцо подождал, пока утихнет шёпот, и поднялся. Кафтан расправился на нём ровно, борода чуть качнулась. Он оглядел стол, задержавшись на Ильзе, затем обратился ко всему двору.

– Мастера, мы достаточно услышали, чтобы найти решение без дальнейшего ущерба людям, – произнёс он мягко. – Перед нами распоряжение с подлинным знаком Виго. Есть поздняя запись Избы, требующая сверки. Есть два почтенных мастера, чья память и чьё имя сейчас поставлены под сомнение. Я полагаю возможным признать передачу клейма подтверждённой при жизни Виго, а расхождение в записях передать для исправления писцам. Таким образом, воля покойного будет исполнена, молодой мастер получит положенный разряд, и мы сохраним достоинство тех, кто служил ремеслу много лет.

Ножовщик кивнул первым. Я сидел почти напротив него и видел, как у него опустились плечи. За ним шевельнулся мастер, прежде говоривший со мной через ворота. Клещ продолжал читать, а Мех тяжело дышал через нос, откинувшись назад. Ильза пока не произнесла ни слова.

Меня удивило, как открыто он это предложил. По сути, Ланцо при полном дворе просил стол записать ложь «ошибкой писцов» и разойтись. И, судя по лицам, за столом это понимали. Дело нечистое, старшина ищет, как из него выйти с наименьшим уроном, и выход ему вполне могли дать. Признаваться ни в чём не нужно, достаточно опустить светлую бирку. А если Ланцо переживёт это дело и останется в своём кресле, он запомнит, чьи бирки были тёмными. Про цеховой склад, учеников по книге и проверщиков мне Тобиас уже всё объяснил.

– Вопрос двора рассмотрим следом, по существующему требованию Дома, – добавил Ланцо. – Предложение мастерицы Гримм остаётся в повестке. Мастер Кай, вы пришли добиваться признания передачи. Совет готов дать вам это признание. Полагаю, вы сумеете оценить решение, которое избавляет старого человека от тяжёлого разбирательства.

Он говорил со мной почти ласково. Я слышал ночного служителя, сидевшего над полной кружкой, и видел, как тот прикрывает большим пальцем пряжку сумки. Условия совпадали слово в слово. Здесь их произносили перед всеми, убрав ту часть, в которой одиннадцатилетнему мальчишке закрывали дорогу в ремесло.

На секунду я и правда заколебался. Разряд, конец этому дурацкому пределу в пять серебряных, старик при своём клейме, его внук при бондаре. Всё это можно было получить, просто промолчав. Потом я перевёл взгляд на Берту.

Лист лежал у неё на коленях, большой палец прижимал угол. Она слушала старшину, чуть наклонив голову, словно искала в его речи место для себя и не находила. Пять месяцев она прятала Виго за Валом и выкупила его долг на всё, что у неё было, чтобы двор не ушёл цеху, пока он жив. Деньги я ей потом отдал, только дело давно уже было в другом. Двор с горном, который Виго два месяца клал своими руками, был последним, за что она ещё могла драться ради него. А теперь ей предлагали дождаться, пока мой разряд уладят, и смотреть, как те же люди, что записали Виго в мёртвые, отдадут его двор по этой самой записи.

Объяснить ей после заседания, что я спасал Крепина, можно было бы. Я представил, как начну это объяснение, и поднялся.

– Такое предложение мне передали ночью, – сказал я. – С теми же условиями. Я снимаю разбор первого свидетельства, получаю разряд, двор остаётся в вашем распоряжении. Служитель назвал и то, что будет при отказе: у Крепина заберут клеймо, а слово за его внука перед бондарем Дом отзовёт. Мальчик останется без места. Эту часть предложения здесь тоже следует услышать.

По двору прокатился шум.

Я указал на человека с сумкой у боковой лестницы. Берта подняла лицо, Эйра повернулась вслед за моей рукой. Служитель стоял на прежнем месте, только пальцы теперь лежали на ремне порознь.

– Он приходил в «Три Балки», гостевой дом, где мы живём, когда постояльцы уже спали. Велел до начала собрания сообщить Сухареву, какие требования снимаю. Сказал, что старшина просил передать всё слово в слово. Человек здесь, мастера, его можно спросить.

Служитель опустил глаза.

Я следил за ним, ожидая, что он сейчас повернётся к Ланцо или попробует отойти за лестницу. Он остался на месте. На верхних ступенях заговорили громче, кто-то произнёс имя Крепина, и Мех стукнул ладонью по столу, призывая к тишине.

Ланцо дождался, пока его снова можно будет слышать. Лицо у него сохраняло выражение терпеливого сожаления, с которым он прежде слушал мои вопросы в кабинете.

– Вы предъявляете серьёзное обвинение, мастер Кай, – произнёс он. – И связываете его с решением, которое ещё не принято. Совет услышал ваши слова. Теперь необходимо понять, кто способен подтвердить ночной разговор. Вы говорили со служителем наедине?

Алекс встал, прежде чем я успел ответить. Он был бледен после бессонной ночи, рыжие волосы кое-как связаны на затылке. Лекарь подошёл к нижней ступени помоста и остановился возле меня.

– Я слышал разговор с лестницы, – сообщил он. – Спустился на стук и остался у перил. Слышал предложение отозвать требование, затем условие о разряде. Про бондаря и внука тоже слышал. Могу повторить, если секретарю требуется записать.

Ланцо посмотрел на него с едва заметной улыбкой.

– Ваш лекарь вновь оказывается единственным подтверждением вашим словам, – заметил он, обращаясь ко мне. – Мы уже выслушали его по часу смерти и по передаче. Теперь он свидетельствует ещё и о моих поручениях. Я уважаю верность спутников, однако Совет обязан учитывать их связь с просителем.

Алекс открыл рот, потом закрыл и посмотрел на меня.

Я вспомнил собственную просьбу оставить разговор о воротах и старшине мне. Рыжий это помнил тоже. Я чуть кивнул, давая понять, что услышал его показание, и повернулся к столу.

Ланцо держал разговор возле меня с такой настойчивостью, что ещё немного – и старшины начали бы решать, нравится ли им северянин.

Между тем в книге Избы стояла запись человека, который к нашей компании отношения не имел. Наёмный возчик тоже видел живого Виго. Можно было сколько угодно напоминать, кто кому заплатил, но проверить саму запись всё равно предстояло.

Я подошёл ближе к помосту и заставил себя говорить медленнее.

– Тогда прошу отложить голосование до вызова Аврелия Свечи, – сказал я. – В моём обращении с первого дня стоит требование сверить подлинную погостную книгу. Писарь видел Виго живым у своей двери и сам признал отказ принять его. Если печати недостаточно, пусть придёт с книгой и ответит на вопросы. Решение сегодня даст вам удобство, а ошибку потом придётся исправлять тому же Совету.

Клещ поднял глаза. Мех сдвинулся в кресле, но заговорить не успел: Ланцо уже взял свой лист с предложением и повернул его к секретарю.

– Совет собрался в назначенный день, мастер Кай. Мы дали время привести людей и представить бумаги. Дальнейшая переписка с Избой может продолжаться своим порядком. Предложенный мною выход позволяет сейчас исполнить волю Виго и прекратить спор, который вы сами просили разрешить. Сухарев, прочтите формулировку перед голосованием.

Секретарь принял лист. Я стоял у помоста, глядя, как он находит первую строку. До раздачи бирок ещё можно было потребовать, чтобы в запись внесли отказ от вызова писаря.

Я уже приготовился произнести это, когда за спиной заскрипела ступень.

Я обернулся. На третьей ступени стоял Крепин, всё в том же кожаном фартуке. Когда он вошёл, я не заметил. Старик придерживался рукой за чужое плечо, давая человеку время подвинуться, потом убрал ладонь и повернулся к помосту. Пальцы у него дрожали; он прижал их к животу и переждал, пока ближайшие люди перестали шептаться.

– Мастера, погодите с бирками, – произнёс он сипло, глядя поверх моей головы. – Я по своей подписи пришёл сказать. Коли свидетеля вам надо, так я здесь. Сам расскажу, как мы Виго опознавали.

Глава 6

Крепин спускался медленно: ставил на ступень одну ногу, подтягивал вторую, а сидевшие внизу подбирали колени, давая ему пройти. Руки он держал перед собой, сцепив пальцы у фартука. Возчик на краю нашей скамьи привстал, не зная, надо ли уступить место, да так и сел обратно, когда старик прошёл мимо.

Ланцо подался вперёд и положил ладонь на край длинного стола, за которым на помосте сидел Совет.

– Мастер Крепин, – произнёс он негромко, и заботы в голосе было столько, что две женщины на нижней ступени закивали. – Ты нездоров, это всем видно. Сядь, поговорим после. Никто не станет требовать с тебя ответа в такой день.

– Пусть говорит. – Мех грохнул ладонью по столу так, что в глиняной чаше подпрыгнули бирки, и развернулся к ступеням всем своим широким телом. – Говори, мастер. Громче, чтоб Ряд слышал.

Я до этого стоял у помоста, где меня застал скрип ступени, а теперь вернулся на скамью к Алексу. Рыжий отодвинул ногой короб. Ладони я положил на колени. Утром над кашей Торн просил не договаривать за старика, я пообещал и только сейчас понял, что сдержать это будет труднее, чем казалось. Может, старик пришёл, всё для себя решив, и ему всё равно, куда я смотрю. А может, и нет. Поймает мой взгляд и начнёт искать на моём лице, правильно ли говорит. Заметит это Ланцо – и тут же объяснит Совету, что именно заметил. Проверять мне не хотелось.

Поэтому я смотрел на лестницу. Человек с сумкой стоял на прежнем месте в тени, руки сложены на животе. Торн сидел ближе к проходу, вытянув больную ногу, и глядел туда же.

Крепин остановился в двух шагах от помоста и поднял голову.

– Я, мастера, сорок лет молотом говорю, – начал он сипло, – а языком не умею. Потому скажу коротко. Живого я похоронил. Бумагой.

Возчик перестал мять шапку.

Коротко у старика не вышло. Он начал с зимы и сбился на первом же слове.

– Взносы мне Дом переносил. Дважды. К Первому Огню и после, по… – Он пожевал губами, вспоминая. – По оттепели. Пени не взяли. Мальчишку у мехов, второго, вписали помощником по двору, а по книге мне его держать нельзя. Он матери медь носит, я его куда выставлю? Балка над навесом треснула. Проверщик месяц дал на замену, а потом другой лист пришёл: пока, мол, стоит, пусть стоит. – Крепин коротко кивнул, глядя в край стола. – Добрый ко мне был Дом. Я и не замечал, сколько добра набралось, покуда мне его по счёту не выложили.

На ступенях кто-то хмыкнул, на него зашикали. Женщина в прожжённом переднике сказала вполголоса, но так, что слышали все: «Добрый, как же». Ланцо смотрел на старика с участием и молчал.

– А этот всё ходил, – Крепин мотнул головой в сторону лестницы, не оборачиваясь. – С сумкой. Зимой ходил, и летом опять. Сядет у меня на лавку, отвару попросит. И все эти милости мне по порядку называл, одну за другой. Ничего не забыл. Лист оставил готовый, что Виго, сын Ортвина, помер. Внизу строка пустая, под имя. А после про внука моего заговорил. Что к бондарю его берут, место хорошее, что берут по слову Дома. А слово Дом может и назад взять.

Он помолчал. Пальцы на фартуке разомкнулись и сцепились снова.

– Имя я у себя поставил, за верстаком. А клеймо в присутствии приложил. Так велено было.

Клещ что-то пометил на краю листа. Ильза смотрела на старика в упор. Ножовщик опустил глаза к своим закопчённым пальцам.

– И про парня скажу, – вдруг добавил Крепин, хотя об этом его никто не спрашивал. – Про пепельного.

За столом переглянулись. Клещ поднял голову от листа, ножовщик нахмурился, Мех вопросительно глянул на меня. Ни о каком парне на Совете до сих пор речи не было. Старик, кажется, и сам это понял: замолчал, поискал глазами по ступеням, нашёл Торна и сразу отвёл взгляд.

– Работал у меня парень. Вон тот, с деревянной рукой. Хороший, левой учился. И за мной глядел, понимаете? За листом глядел. – Крепин досадливо дёрнул завязку фартука, слова не шли. – Служитель его увидел и говорит: чужому при нашем разговоре делать нечего, ушли его. И куда услать, сам подсказал. К водокачке, за оправкой у Нино. Нет у Нино моей оправки и не было никогда. А у водокачки парня уже ждали. В подвал увели, на цепь посадили. Я про то после узнал, когда он ко мне с перевязанной ногой пришёл.

Он поднял глаза на стол.

– Выходит, мешал он кому-то. И место, где его ждать будут, Дом сам назначил, через своего человека. А я парня туда и отослал. Что велели, то и сделал.

На ступенях загудели. Слово «подвал» пошло по рядам снизу вверх.

Торн сидел неподвижно. Деревянная кисть на его колене сжалась, ремень на предплечье скрипнул, а плотный мужик в кожаном переднике покосился на него и отодвинулся.

– Про себя ты сказал, – Клещ, не поднимая головы, постучал согнутым пальцем по копии свидетельства. – А подписей тут две. Второй кто? И он что видел?

– Эберт там уже сидел, когда меня привели. У двери, шапку на коленях держал. – Крепин потёр подбородок. – Спросил, что свидетельствовать надо. Служитель лист развернул и приметы ему прочёл. Про лицо, про ожоги на руках. Эберт спросил, кто уже подтвердил. Тот на меня показал. Я стоял со своим клеймом и молчал. Тогда и Эберт подписал.

Тиль, тот самый второй, стоял у нижней ступени, куда его отвели после допроса, и мял край кафтана обеими руками. Лицо у него посерело, он то и дело тёр шею под воротом. Только что он объяснял Совету, что у лежащего покойника легко перепутать правую руку с левой.

Ланцо дал шёпоту на ступенях подняться и стихнуть. Заговорил он не с Крепиным, а со столом.

– Мастера, я выслушал почтенного Крепина с тем вниманием, какого заслуживают его годы. Но Совет должен знать и другое. Нынче, ещё до света, северянин стоял у ворот мастера Крепина. Люди в Ряду это видели. Старик провёл с ним разговор, а теперь мы слышим от старика такие речи. Я не утверждаю, что одно связано с другим. Я лишь прошу Совет помнить о времени и о месте.

Ладони на коленях потеплели. Ци пошла к ним сама, как всегда, когда меня накрывает злость – сукно под пальцами нагрелось. Я отвёл поток вниз, в Нижний Котёл, и держал, пока жар не ушёл из рук.

Оправдываться я не собирался. Я встал.

– Ходил, – сказал я. – До рассвета. Сказал мастеру, что его ждёт, если он заговорит. Про клеймо сказал и про внука. Спросите у него, о чём я его просил.

Мех повернулся к Крепину. Старик посмотрел на меня впервые с тех пор, как спустился, коротко, и снова на стол.

– Ни о чём не просил, – ответил он. – Сказал: клеймо отберут, внука к бондарю не возьмут. Как ваш человек сказал, почти теми словами. Только тот говорил, чтоб я боялся. А этот – чтоб знал.

По ступеням прошёл низкий гул. Наверху кто-то засмеялся и осёкся. Я сел. Пройди я утром мимо рассохшейся бочки, как накануне, и сейчас мне нечего было бы сказать.

Ланцо переждал гул. Перстень на его безымянном пальце повернулся раз, потом ещё раз.

– Я никого к мастеру Крепину не посылал, – произнёс он ровно. – Ни со свидетельством, ни тем более с угрозами. Если служитель Дома позволил себе лишнее, он проявил усердие, которого от него не требовали, и с него за это спросят. Старик напуган, мастера. Он путает то, что ему сказали, с тем, что ему послышалось.

Спорить с Ланцо нельзя: опять выйдет слово северянина против слова Дома, а к этому стол за утро привык. Ножовщик ещё до прихода Крепина первым закивал, когда Ланцо предлагал списать подлог на ошибку писцов. Промолчать тоже нельзя, тогда последним останется «старик путает». Но тот, кто ночью говорил со мной, стоял в двадцати шагах у лестницы, и старшина только что сделал его крайним. Выгораживать Ланцо ему больше незачем, а промолчит – отвечать будет один. Уйти не выйдет, у прохода сидит Торн. И про ночной разговор Алекс Совету уже рассказал.

Я снова поднялся и повернулся к лестнице.

– Повтори старшине, что ты мне ночью говорил, – попросил я, не повышая голоса. – Слово в слово.

Служитель поднял глаза. Сначала на меня, потом на Ланцо.

– Служитель Дома отвечает перед старшиной, а не перед просителем, – сказал Ланцо. – Совет его не вызывал.

– Совет вызывает. – Мех даже не повернул к нему головы. – Ты сам его сейчас назвал, Гвидо. Пусть скажет, в чём усердствовал.

Ланцо опустил взгляд в лист перед собой и стал разглаживать его ладонью, хотя лист лежал ровно. Пальцы служителя на ремне сжались так, что из-под большого выглянула пряжка, и тут же разжались.

Он вышел из тени на шаг и остановился. Посмотрел на Ланцо, будто ждал, что тот поднимет глаза от листа. Ланцо не поднял. Служитель сглотнул и поправил ремень на плече. Голос у него оказался тот же, что над полной кружкой в «Трёх Балках», почтительный и ровный.

– Старшина велел передать слово в слово, – сказал он. – Я передал слово в слово.

Ступени притихли. Наверху кто-то охнул, на него зашикали. Ладонь Ланцо замерла на листе.

И повторил. Что если собрание признает свидетельство ложным, мастера Крепина попросят сдать клеймо. Что внука его осенью берёт бондарь потому, что Дом замолвил за мальчика слово, а после такого разбора Дом слово заберёт, и бондарь возьмёт другого. Что без бондаря мальчику в мастера не выйти, а дед его уже ничему не научит, руки к весне откажут. Что с клеймом уйдёт и двор, под присмотр Дома, как ушёл двор Виго, и останется старик на старости лет без двора, а внук пойдёт на подёнщину. Говорил он на весь двор тем же голосом, что ночью мне одному, и ни одного слова не переставил. Договорив, он посмотрел прямо на Ланцо.

– Это всё, старшина. Больше вы мне ничего не велели.

На верхних ступенях кто-то уронил шапку. Она покатилась вниз по камню, со ступени на ступень, и никто её не поднял.

Крепин стоял, опустив голову. Пальцы у него больше не были сцеплены, руки висели вдоль фартука.

Тиль заговорил раньше, чем его спросили. Смотрел он на край стола, не на Ланцо и не на нас.

– Двор мне год назад цех выхлопотал, – выговорил он глухо и замолчал так надолго, что Мех уже открыл рот. – Как было отказать старшине… – Тиль сглотнул и потёр лицо ладонью. – Тела я не видел. Мне прочли, я и подписал. Двадцать лет в Ряду, а подписал.

Мех медленно выдохнул через нос. Клещ положил перо.

Сухарев сидел над книгой, а уши у него горели так, что это было видно с моего места.

– Тимофей, прочти Совету номер моей подачи и число, – попросил я. – И каким числом в цеховой книге внесено свидетельство о смерти Виго.

Секретарь нашёл строку и прочёл номер и дату, ту же, что в моей расписке. Мою подачу задним числом никто не переписал. Потом Сухарев отлистал на месяцы назад и прочёл запись о смерти. По её числу выходило, что Виго умер за несколько дней до того вечера, когда Аврелий Свеча видел его живым у двери Избы и сам вписал это в погостную книгу.

Клещ подтянул к себе выписку Аврелия и положил рядом с книгой Сухарева. Спорить тут было уже не о чем: по цеховой книге мастер умер раньше, чем приехал в телеге к Избе и назвал себя писарю.

Мех оглядел стол и поднялся, упёршись кулаками в край.

– Ставлю на бирки, – сказал он. – Цеховую запись о смерти оружейника Виго, сына Ортвина, снять как данную под принуждением. Час смерти принять по погостной книге Избы. Передачу клейма признать совершённой при жизни. – Он помолчал и прибавил проще, уже для ступеней: – Кто за то, чтоб снять ложь, кладёт белую. Кто за то, чтоб живых хоронить, тёмную.

Ланцо к биркам не притронулся. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел мимо чаши.

Бирки опускали по одной. Мех бросил свою не глядя, и она стукнула о дно громче всех. Ильза положила аккуратно, двумя пальцами. Клещ подержал бирку над чашей и отпустил. Старшина литейщиков и мастер, говоривший со мной через ворота, клали молча, прикрывая бирку ладонью. Ножовщик тянул дольше всех. Он посмотрел на Меха, потом на Ильзу, потом на пустое место перед Ланцо, где бирки так и лежали нетронутыми, и только тогда протянул руку. Бирка у него была белая.

Сухарев высыпал чашу на сукно и разложил бирки по цвету. Светлых вышло больше.

Секретарь обмакнул перо и поднял голову. Над крышами Двора Проб как раз ударили Часы Строителей, и он вписал решение под этот удар, проговаривая каждое слово вслух, чтобы ступени слышали, что уйдет в книгу.

Перед глазами у меня развернулось окно.

[Передача мастерского клейма признана Советом Старшин.]

[Клеймо: «Наковальня и молот с закрытым швом» (оружейник Виго, сын Ортвина).]

[Статус: мастерский разряд Виго. Год привратного стояния снят. Предел заказов снят.]

Клеймо лежало за пазухой в тряпице и упиралось краем в рёбра, как утром. Весило столько же. Только утром это был кусок железа с насечкой, который я грел на воротах ради своего дела. А теперь всё, что я под ним выкую, Ряд будет класть рядом с работой Виго и смотреть, не разойдётся ли шов.

– А с клеймом мастера Крепина как? – спросил Клещ сухо, не поднимая головы от листа.

– Клеймо при нём, – ответил Мех. – Спрос с того, кто его к подписи привёл.

Крепин так и стоял у помоста. Посмотрел на Меха, потом на Клеща, губы шевельнулись, но звука не вышло. Он ждал своей очереди и, кажется, не расслышал, что судить его не станут. Возчик поднялся со своего края, взял старика под локоть и усадил на скамью рядом с собой.

Мех объявил перерыв на четверть часа перед вторым делом, о дворе Виго. Я подошёл к Сухареву, пока тот присыпал запись песком.

– Тимофей, к следующему делу понадобится книга уступленных требований. Та, куда Дом пишет, кому и за сколько продал чужие долги.

Секретарь посмотрел на меня, потом на Берту на нашей скамье, и уши у него порозовели заново.

– Она у казначейского писца, мастер. Я схожу.

Он ушёл через боковую дверь. Долг Виго Дом давно продал на сторону: об этом мне говорила Ильза у себя во дворе, а потом меняла Вица в своей конторе. И запись о продаже должна была лечь на стол раньше, чем Ланцо успеет повернуть дело по-своему.

В перерыв никто не ушёл. Ступени гудели, люди говорили разом, перебивая друг друга, сверху вниз из рук в руки передавали глиняный кувшин с водой. Возчик сходил к бочке под навесом и принёс Крепину ковш. Старик держал его двумя руками и никак не мог донести до рта.

Служитель с сумкой стоял у лестницы. Его никто не звал и никто не отпускал, а уйти сам он, похоже, не решался. Торн пересел на край скамьи, к проходу, и глаз со служителя не сводил. Совет тут был уже ни при чём: водокачку для него выбрал именно этот человек.

Эйра наклонилась к Берте и что-то вполголоса ей говорила. Берта слушала, не поднимая головы, и возилась с тряпицей на своём листе: развязала, разгладила на колене, завязала туже прежнего. Это был вексель Виго. Берта выкупила его у Дома Цехов на всё, что у неё было, и хранила за Валом, там же, где прятала самого Виго.

Вчера вечером Эйра пересказала мне, как Ильза учила Берту не прятать глаза под капюшоном, читать медленно, а если собьётся, начинать строку заново и прощения не просить. Сама Берта ещё у себя во дворе говорила, что при Ланцо у неё всё из головы вылетит. И вот она сидела на нижней ступени с листом на коленях, капюшон лежал на плечах.

Сухарев вернулся с книгой. Переплёт был толстый, кожаный, вытертый на углах до светлого – секретарь нёс её обеими руками. Положил на край стола, открыл на заложенной тесёмке и сел.

Ланцо выпрямился в кресле. Лицо прежнее, ровное и доброжелательное. Не видь я, как он только что смотрел мимо чаши, решил бы, что первое дело его не задело.

– Мастера, переходим… – Голос у него сел на первом же слове. Ланцо кашлянул в кулак и начал заново: – Переходим к распоряжению двором. Совет признал, что мастер Виго умер не тем днём, каким его записали, а позже. Для двора это ничего не меняет. Мастер умер должником. По уставу двор, за которым числится цеховой долг, после смерти хозяина отходит Дому в счёт непокрытого. Дом, как и внесено в повестку, передаёт его мастерице Гримм. К записи о смерти это касательства не имеет.

Порядок я знал от Ильзы. Двор стоит за долг закладом. Пока мастер жив, его не продашь и не сдашь: живой может погасить долг и забрать двор себе. Только платить он должен сам, из своих рук, а у Виго за душой не было и медяка, потому он пять месяцев и прятался за Валом. Умер должником – двор уходит в уплату. Ланцо говорил правду, но не всю: должен Виго был давно уже не Дому.

Я встал.

– Держательница векселя здесь, – сказал я. – Пусть прочтёт.

Берта поднялась раньше, чем Ланцо успел ответить, вышла на площадку и встала там, где недавно стоял Крепин. Лист держала перед собой, обе руки на виду. С моего места были видны белый шрам над бровью и жилка на шее. Совет она, кажется, застала врасплох: ножовщик глядел с любопытством, литейщик нахмурился, а Ланцо слегка поднял брови, как в лавке, когда входит человек, перепутавший дверь.

Берта развернула лист и начала читать.

– «Обязательство долговое. Дано мастером оружейником Виго, сыном Ортвина, Дому Цехов Соль-Арка под поручительство цеха по заказу…»

– Кем дано? – перебил Ланцо мягко. – Повтори, будь добра, я не расслышал. И сумму назови сразу. Совету незачем слушать бумагу целиком.

Берта замолчала. Палец на краю листа побелел. Я ждал, что она сейчас потеряется и протянет лист мне, и уже придумывал, что отвечу. Не протянула. Нашла глазами начало строки и прочла заново, с первого слова, так же медленно. Извиняться не стала.

Кто-то на ступенях хмыкнул. Ильза, не меняя лица, едва заметно кивнула.

Дальше Ланцо не перебивал. Берта прочла про долг Виго перед цехом под поручительство за большой заказ и про рост за год. Сумму назвала, когда дошла до неё, а не когда спросили: больше сорока пяти золотых. Дальше шла уступка требования под печатью Дома и её собственное имя. Опустила лист и осталась стоять.

– Тимофей, – сказал я, – открой книгу уступленных требований. Запись о долге Виго.

Сухарев уже держал палец на строке и прочёл её вслух.

Требование Дома Цехов к оружейнику Виго, сыну Ортвина, уступлено на сторону примерно за треть записанной суммы, плата принята мелкой монетой, запись скреплена печатью Дома. Меняла Вица рассказывал мне, что его приказчики считали эту плату два часа. Так платит человек, который втолкал в бумагу всё, до чего дотянулся. Берта стояла у помоста прямо, ни на кого не глядя.

Клещ подтянул к себе книгу, перечитал строку сам, проведя по ней согнутыми пальцами, и поднял голову.

– Требование продано, – сказал он сухо и повернулся к ступеням, чтобы слышали все. – Долг Виго Дому больше не принадлежит. Дом его продал и деньги взял, вот запись под его же печатью. Теперь Виго должен не Дому, а ей. – Он кивнул на Берту. – Двор за долг закладом стоит. Пока должник жив, заклад не трогают. Помер должником – заклад идёт тому, кому должен. А должен он ей. Свой долг Дом уже раз продал, второй раз его двором не возьмёшь. – Он прикрыл страницу ладонью. – Сходится.

У себя во дворе Клещ говорил мне почти то же самое: всё сходится, Виго явился живым, писарь его видел. И добавил тогда: «И что с того?» Сейчас добавлять ничего не стал.

Ланцо помолчал. Перстень под большим пальцем сделал полный оборот.

– Остаются подати за присмотр, – произнёс он. – Пять месяцев Дом платил за двор подати, держал ключ у смотрителя, следил за кровлей. Каждый медяк вписан во встречное требование, как велит устав. Пока оно не погашено, двор висит на Доме.

Больше ему цепляться было не за что, и он это знал. Подати – гроши, да только устав и тут за него. У Берты их нет, всё ушло на вексель. Не заплатит – Дом скажет, что за двором висит его встречный долг, и решать судьбу двора станут уже в кабинете, без нас. Заплачу я – Ланцо напомнит: чужая монета за чужой долг считается подарком, Дом брать её не обязан. Да ещё объявит на весь двор, что северянин покупает себе двор через бабу. Значит, платить должна она сама. Из своих рук.

Я подошёл к помосту, отвязал кошель и положил на край настила рядом с Бертой. Золотых там было несколько, подати за пять месяцев стоили куда меньше. Сказать я ничего не сказал, просто вернулся на скамью.

– Чужая монета, мастер Кай, по уставу есть подарок, – сказал Ланцо с сожалением. – Держатель требования волен его не принять. – Он чуть повернулся к ступеням. – А Ряд волен видеть, чьими деньгами и чьими руками северянин берёт себе двор.

Наверху кто-то хохотнул, и сосед подхватил вполголоса: «Через бабу, стало быть». Смысл дошёл до всех: чужаку с пределом в пять серебряных двор по уставу не взять, вот он и подсунул вместо себя вдову из Заречья, а деньги сунул свои.

Я этого ждал, именно так и прикидывал, когда клал кошель. Шея всё равно загорелась, и Ци тут была ни при чём. Сидят, сволочи, на тёплых ступеньках и ржут. Ни один за пять месяцев не дошёл до Вала узнать, жив ли Виго. А Берта всё это время меняла ему горшки, отдала за его долг всё до медяка, и для них она теперь баба, через которую северянин покупает двор. За себя мне было бы плевать. За неё хотелось подняться наверх и разбить кому-нибудь лицо.

Берта посмотрела на кошель. Потом взяла его, взвесила на ладони и повернулась к столу.