Текст книги "Системный Кузнец XVIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Опять двадцать пять, – пробормотал он.

– Простите?

– Ничего. Веду кузнеца сегодня.

Ольх проводил его внимательным взглядом и больше не задерживал.

Через Корону Брок шёл, почти не замечая улиц. В голове стояло лицо Конрада: рыхлое после вина, довольное чужим страхом. Вспоминался Чёрный Замок после смерти Ульриха, ложь о Йорне и деревенские девочки, которых люди нового барона забирали во двор. Что происходило с ними дальше, Брок не вспоминать не стал. Вспоминать подробности сейчас не хотелось. Ярость и без них давила под рёбрами так, что каждый вдох приходилось проталкивать силой.

Ему следовало повернуть к Медному Ряду. Ольх велел привести Кая сегодня, а новость о сухих телах нельзя было оставлять до вечера. Но ноги всё равно понесли вверх, к бывшему дому Ансгара. Брок понял это только возле знакомых ворот и ругнулся на себя, однако обратно уже не повернул.

В светлом зале стояла бутыль каганатского напитка. Солнце било сквозь высокое окно, жидкость в стекле светилась густым янтарём. Рука потянулась к горлышку сама. Брок схватил бутыль, размахнулся и бросил её в холодный камин. Стекло лопнуло о заднюю стенку. Напиток залил старый пепел и сразу наполнил комнату резким запахом.

Сняв кафтан, Брок опустился на пол посреди вытоптанной дорожки Ци. Камень под ним хранил чужой путь, оставленный Ансгаром Вечное Дыхание. Первый вдох вошёл тяжело. На втором сила отозвалась в стенах и вернулась к грудному узлу. Брок повёл её вниз, через кости, потом поднял обратно. Огонь вспыхнул в животе и ударил к рёбрам.

– Ах вы ублюдки, – выговорил он на выдохе, вжимая ладони в колени.

Следующий вдох зачерпнул больше. Воздух над полом задрожал.

– Ах вы твари, – прохрипел Брок, и сила прошла по плечам, заставив суставы хрустнуть.

Он вдохнул снова. Дорожка Ансгара раскрылась глубже, Ци хлынула в тело, смешиваясь с собственным Огнём. Пол под ним загудел.

– Ах ты сволочь поганая, Конрад, мать его, Штейн.

Выдох.

Надо идти к Каю.

Надо идти к Каю.

Глава 9

Ворота за Мартой скрипнули и встали на место. Нино придержал створку, пока она не легла плотно, потом взял свой складной стул и побрёл к водокачке, бормоча, что вечером ещё зайдёт за кружкой, которую забыл у колодца. Корзина Марты осталась на скамье Берты. Полотенце съехало с неё набок, и под ним лежали два последних пирога, которые никто так и не взял.

Работа встала сама собой. Никто её не останавливал, просто Ульф всё сидел на чурбаке с надкушенным пирогом на колене, а без него Щепке одному было не раскачать коромысло, и уголь в горне потихоньку оседал под серой коркой золы. Я сидел на краю лавки, которую вчера принёс Нино, и смотрел на остывающие клещи гравёра. Губки у них уже выправились, оставалось подогнать ось, работы там было на четверть часа.

Все вокруг вроде бы чем-то занимались. Эйра у наковальни перебирала заготовки для оправки литейщика и откладывала их то в одну кучку, то в другую, хотя разницы между ними я отсюда не видел. Торн тёр большим пальцем край деревянного запястья, там, где ремень за день натёр кожу. Берта второй раз за последние минуты разглаживала полотенце на корзине. Алекс стоял в дверях правого крыла с пустой кружкой и разглядывал мостовую у себя под ногами.

И все они смотрели на меня. Каждый по-своему. Торн глянет и тут же уводит глаза к горну. Берта смотрит дольше, будто прикидывает цену. Ульф на меня совсем не смотрит, и от этого его взгляд я чувствую сильнее остальных. Только Щепка ничего не замечал. Он сидел на корточках у мехов и пытался подманить Пыха семечкой, а Пых сидел на балке и делал вид, что семечек в мире не существует.

Говорить никто не начинал. Я бы на их месте тоже не начал. С чего тут начнёшь? «Кай, а это случайно не ты высушил двоих у Костницы?» Так за столом не спрашивают.

Марта ушла, а её слова остались. Сушильщик у Взвоза, сухие, как вобла, в готовой могиле, известь сверху. Она пересказывала это как страшную сказку для зимнего вечера, а я слушал и считал, сколько людей уже успело повторить эту сказку между Подолом и Короной. Могильщик добежал до Серого Дома. Значит, бумага уже есть. Значит, кто-то в сером кафтане сидит над этой бумагой и думает, кому в городе было бы удобно и под силу так поступить с двумя практиками.

И каждый день эта история будет затягиваться потуже. Сегодня это слух у Марты, завтра станет вопросом у квартального, а послезавтра кто-нибудь в Белых Ступах положит ладонь на серую папку и спросит меня, где я был той ночью. Тогда это казалось делом, которое закончилось, а оно, выходит, только тогда и началось.

Я вызвал окно. Сам не знаю зачем, я и так помнил всё, что там было написано. Хотелось, наверное, чтобы кто-нибудь сказал это за меня, сухо и ровно, без Марты и без пирогов.

[ТЁМНАЯ ВЕТВЬ. Источник сигнатуры: собственная Ци носителя.]

[Открытые техники: «Изъятие потока» (режим «Селективное изъятие», избирательность 64%), «Удержание узла».]

[Отклик удовольствия при поглощении: естественное свойство сигнатуры.]

Я попросил справку. Окно мигнуло и развернулось ниже.

[СПРАВКА: тёмная сигнатура формирует устойчивую тягу к жизнеспособным энергетическим контурам.]

[Тяга сохраняется вне применения техник.]

[Интенсивность отклика возрастает пропорционально числу поглощённых контуров.]

[Подавление тяги средствами носителя: временное.]

Временное. Я перечитал это слово несколько раз, будто от этого оно могло поменяться на другое. Потом спросил прямо, как спросил бы мастера, который выдал мне инструмент со скрытым изъяном: можно ли от этого отказаться. Окно подумало, если про него вообще можно так сказать.

[Отказ от ветви: данных недостаточно.]

[Ветвь является частью текущей структуры культивации носителя.]

Вот и весь ответ. Ни упрёка, ни предупреждения сверх того, что уже было. Система разложила мне мою жажду по строчкам так же спокойно, как раскладывала когда-то качество угля или состав руды, и ей было совершенно всё равно, что этой жаждой я выпил человека, который просил меня его отпустить. Для неё два контура были вкладом в три и семьдесят шесть сотых процента. Хорошим вкладом, гораздо лучше честной драки.

Я подумал про Алекса. На Иль-Ферро я на него орал, когда его Система подсунула ему Скверну как снотворное для Сольфара. Я тогда был уверен, что его Система какая-то неправильная, кривая, что она ведёт его в гниль, а моя ведёт меня к наковальне. А сегодня вечером он показал мне иглу, и я сидел и прикидывал, как поставить на неё руны пробития. Выходит, у нас одна и та же штука в голове. Она просто показывает самый короткий путь к цели и не спрашивает, сможешь ли ты потом спать.

Только вот откуда эта ветвь взялась, я так и не понимал. Система её дала? Или она просто записала то, что во мне уже выросло? Девятая ступень встала на образце Раймо, на чужом устройстве, которое я снял с умирающего человека. Может, тело просто скопировало у него эту темноту вместе с остальным, и Система тут вообще ни при чём, она только дала этому название. А может, всё было во мне давно. Сколько лет я говорил себе, что сила мне нужна только для дела, для горна, для своих? Пять лет в Бухте ковал крючья и повторял себе, что мне хорошо. Может, именно эта ложь и копилась, как шлак в плохом расплаве, а потом нашла выход.

Ответа не было. Окно я закрыл.

Посидел ещё немного, глядя на клещи. Потом встал, и лавка подо мной скрипнула так громко, что Берта вздрогнула и тут же сделала вид, что поправляет корзину.

Я подошёл к наковальне. Эйра как раз взяла очередную заготовку, поднесла её к свету из горна и повернула ребром.

– Чем занята? – спросил я.

– Оправку литейщику подбираю. – Она не подняла глаз. – Он хочет длинную, на полторы пяди, а полосы все короткие, придётся сваривать. Смотрю, какая из них без расслоя.

– Вон та, слева, кажется, чистая.

– Знаю. Я её уже отложила.

Она положила заготовку в правую кучку, взяла следующую и снова поднесла к свету. Голос у неё был ровный, рабочий, и отвечала она по делу, только смотрела всё время на железо. Как будто между нами лежала эта полоса, и пока она разглядывает полосу, на меня смотреть необязательно.

Я постоял рядом. Хотелось взять у неё заготовку, сказать что-нибудь про расслой, про сварку, про что угодно, лишь бы она подняла голову. Не стал. Эйра перекладывала железо, а я слушал, как оно звякает о край наковальни, и чувствовал её молчание кожей, как чувствуют сквозняк из-под двери.

Торн за горном перестал тереть запястье. Алекс поставил кружку на порожек.

Я окинул взглядом двор. Ульф, Торн, Берта, Алекс, Эйра. Все ждали. Каждый знал свой кусок или догадывался о нём, Торн с Алексом знали больше всех, Берта сама думаю предположила все сразу. Ульф знал вообще не пойми откуда, своим нутром, как он знал всё. Эйра складывала пустоту по краям. Один Щепка ничего не понимал, сидел у мехов и протягивал Пыху ладонь с семечкой.

Ну и сколько я ещё собираюсь так стоять? До Белых Ступ? До того дня, когда Эйра узнает обо всём от дознавателя?

Я вышел на середину двора и остановился. Постоял молча, сам не зная, чего жду. Может, что кто-нибудь заговорит первым и избавит меня от этого. Никто не заговорил. Тогда я поднял руку.

– Кажется, пришло время нам с вами поговорить.

Все обернулись. Щепка тоже, с семечкой в пальцах. Пых на балке наконец посмотрел вниз.

Горло у меня пересохло, и я поймал себя на том, что ладонь, которую я поднял, сама по себе начала теплеть. Опустил руку, отвёл жар в Нижний Котёл. Признаваться в таком, оказывается, страшнее, чем лезть к Сольфару. Там хотя бы было понятно, куда бить.

Я пошёл к воротам. Отодвинул засов на калитке, выглянул наружу. Медный Ряд гасил горны, у соседнего двора подмастерье волок на плече мешок, далеко у водокачки маячила спина Нино. Возле наших ворот никого не было. Я закрыл калитку, задвинул засов и вернулся.

Говорить во дворе всё равно было нельзя. У соседей стены, у стен уши, а у Медного Ряда сегодня ушей больше, чем у любой другой улицы в городе.

– Пойдёмте в дом.

Я пошёл к жилому крылу, не оглядываясь. Шаги за спиной зазвучали не сразу, сначала кто-то один, потом остальные. Последним, судя по тяжёлому шарканью, шёл Ульф.

На кухне было ещё тепло от печи. Кастрюля, которую Эйра отскребла утром, стояла вверх дном на полке, на столе осталась доска с крошками от хлеба. Я сел на край короткой лавки у стены. Остальные рассаживались кто где. Берта села у печи, Торн прислонился к косяку и вытянул больную ногу, Алекс опустился на табурет у окна. Ульф устроился на полу, потому что лавка под ним жалобно ойкнула, а Щепка сел рядом с ним, привалившись к его боку. Пых пришёл последним, протиснулся в дверь, забрался Ульфу на колено и затих.

Эйра осталась стоять у стола. Руки она сложила на груди.

Никто ничего не спрашивал. Я смотрел на доску с крошками и пытался собрать в голове первые слова. Я ведь думал об этом разговоре, много раз думал, по дороге из Заречья, в «Трёх Балках», ночью рядом с ней. И всякий раз в голове выходило гладко, а сейчас всё рассыпалось, и я не мог ухватить ни одной фразы.

– Ну, – сказал я наконец, и голос вышел хриплым. Я кашлянул. – Я понимаю, о чём вы сейчас думаете. Я вижу, что вы уже догадались. Упырь у Взвоза, сухие тела, всё вот это.

Торн у косяка медленно выдохнул.

– Вы сами помните, той ночью у Избы я пошёл за двумя наёмниками. За теми, что хотели писаря убить. Торн нашёл их следы. И вы знаете, что я от них избавился.

Я поднял глаза на Эйру. Она слушала, не шевелясь. Для неё это всё было новым. Тогда за Морру она не ходила, у Избы её не было, и всё, что она знала про ту ночь, я обрезал на кладбищенской дороге.

– Эйра, тебе я этого не рассказывал, – сказал я ей. – Аврелий, писарь, вечером сбежал от нас. Потом оказалось, что его караулили двое. Люди того самого, в маске, что держал Торна в подвале. Им за писаря заплатили, чтобы он не успел вписать Виго живым. Я пошёл по следу, нашёл их на дороге между погостами, когда один уже занёс тесак над ним. Успел. Обоих свалил.

Эйра кивнула едва заметно. Ничего не сказала.

– Они были практики. Пятая ступень и шестая. Оба лежали покалеченные, один умирал, рёбра пробили лёгкое, тут бы и Алекс ничего не сделал. Второй мог жить. – Я помолчал. Слова застревали, но я их проталкивал. – У меня есть одна способность. Она появилась после того, как я встал на девятую ступень. Появилась сама, я её не искал и не просил. Я до сих пор не понимаю, откуда она взялась. Может, это из-за меня самого, из-за того, какой я. Я много лет хотел силы и много лет убеждал себя, что она мне не нужна, что мне хватит горна и своих людей. Может, вот оно всё и вылезло. Не знаю.

Ульф на полу засопел. Щепка поднял на него глаза и снова уставился на меня.

– В общем, у меня теперь есть тёмная Ци. Я могу забирать у людей их силу. Касаюсь, и их Ци течёт ко мне. Я так снял застой у Виго на Подоле, это вы видели, тогда это спасло ему жизнь. А на кладбищенской дороге я выпил тех двоих до конца. Второй просил меня отпустить его, обещал уйти из города и молчать. А я всё равно забрал всё, что у него было.

В кухне стало так тихо, что я услышал, как в печи осыпался прогоревший уголёк.

– И это, – продолжил я и сам удивился, что голос не дрогнул, – как жажда. Как будто пить хочешь, а перед тобой стоит ведро. Мне было хорошо, когда я это делал. Мне до сих пор бывает хорошо, когда я об этом вспоминаю. Вчера на Совете, когда Ланцо снимали, у меня под рёбрами разлилось то же самое тепло, и я его узнал.

Я посмотрел на свои руки на коленях. Обычные руки, в саже до запястий.

– Теперь я понимаю, что мне эта способность не нужна. – Я сказал это и услышал, что говорю правду, и от этого стало немного легче, будто я выдернул занозу и ранка наконец задышала. – Я хочу от неё отказаться. Я чувствую, куда она меня ведёт. Туда, где мне самому от себя будет тошно. Где я буду смотреть на человека и прикидывать, сколько в нём Ци.

Я снова поднял глаза на Эйру.

– Эйра, я тебе не говорил, потому что мне было стыдно. По-настоящему стыдно, понимаешь? Ты спрашивала, что ещё, а я отвечал «пока всё». Я больше так не могу. За эти дни много всего было, и я постарался рассказать тебе почти обо всём, а вот это так и не сумел сказать. Никому не сумел. Алекс знал только. Торн знал, что я пошёл за ними и вернулся один. И то они знали не всё.

Я перевёл взгляд на остальных.

– Я говорю вам это сейчас, потому что вы мои люди. Вы согласились быть со мной, жить здесь, делать одно дело. Вокруг меня всё собралось, этот двор, эта работа, и мне паршиво оттого, что я тащу это в себе и делаю вид, что ничего нет. Я найду способ убрать из себя эту жажду.

Эйра разомкнула руки и положила ладонь на край стола.

– Значит, – сказала она медленно, будто проверяя каждое слово на вес, – ты пьёшь людей – как тот сушильщик, про которого Марта говорила.

Как же это звучит. Я сидел и слушал эти слова, и они были правдой, и от правды этой хотелось встать и выйти на двор, к горну, сунуть руки в жар и держать, пока не перестанет звенеть в ушах.

– Получается, что так, – сказал я.

Эйра смотрела на меня. Пальцы на краю стола побелели.

– Ты понимаешь, насколько это опасно? Для тебя. И для нас всех. Если об этом узнают… Марта уже знает про тела. Весь Подол знает.

– Понимаю. – Я кивнул. – Понимаю, что это очень плохо. И Серый Дом, и все прочие. Я решу этот вопрос. Найду способ убрать это из себя. Мне не нужна ни культивация, ни ступени, ничего мне не нужно, если оно ставит вас под удар.

Я помолчал, подбирая следующее.

– Только пока я ничего другого сделать не могу, кроме как признаться. Я, честно говоря, просто потерялся. Знаете, сильным быть очень трудно. Раньше я думал, что сила решает всё. Оказалось, что она только заставляет решать больше. И отвечать за то, что решил, приходится тоже мне. Так что вот.

Я сжал колени ладонями.

– Если вы решите, что мне лучше уйти. Чтобы вы не имели со мной никаких дел и могли жить спокойно, без того, про кого шепчут как про упыря. Я это приму. Правда приму, без обиды. Двор останется вам, клеймо я передам Эйре, как только Дом Цехов это позволит. Я готов к любому вашему решению. И прошу вас простить меня за то, что я втянул вас в это. Глупо всё вышло. Очень глупо.

Я замолчал. Больше слов у меня не было.

Никто не отвечал. Щепка смотрел на меня круглыми глазами, рот у него был приоткрыт. Ульф гладил Пыха одним пальцем по спине. Торн разглядывал потолок. Алекс сидел, опустив голову, и вертел в пальцах пуговицу на рукаве.

Первой заговорила Берта. Она отодвинулась от печи, поставила локти на колени и долго смотрела на меня из-под седых бровей.

– Ты, конечно, натворил дел, – сказала она. – Тут уж чего говорить.

Она пожевала губами.

– Только люди эти были поганые. Я ж их видела за Валом, когда они с тем железнолицым ко мне во двор пришли. Такие за медяк ребёнку горло вскроют и спать лягут. Ты сделал, что сделал. Писаря спас. А писарь Виго живым вписал. Без того и двора этого не было б, и я б сейчас не сидела здесь, а сидела бы за Валом с пустыми руками.

Она замолчала, потёрла белый шрам над бровью.

– Бабка у меня была, с низовий Аргенты. Детям сказку рассказывала, про угольщика. Пошёл он в лес жечь уголь, а лесная хозяйка ему руку дала. Тронет он той рукой дерево, и дерево сохнет, а угольщику тепло. Тронет зверя, зверь падает, а ему ещё теплее. Он сперва только сухостой трогал, потом больное дерево, потом и здоровое начал. А потом пришёл домой и потянулся к жене.

Щепка заёрзал у Ульфа под боком.

– И чего? – спросил он.

– А того, что остановил руку, – ответила Берта, не глядя на него. – На волосок от неё остановил. Пошёл в лес, нашёл ту хозяйку и сказал, забирай. Бабка говорила, искушение даётся тому, у кого сила есть. Чтоб в нём светлое от тёмного отделилось, как окалина от железа отходит, когда бьёшь. В горне-то всё вместе горит, разбери, где что. А под молотом видно.

Она подняла на меня глаза.

– Видать, ты через это сейчас и идёшь. Через молот. И то, что ты сейчас вот так встал и сказал… Я не знаю, кто б ещё на такое решился. Мой Лотар бы не решился, а он мужик был честный. Так что ты для меня много сделал, кузнец. И сегодня тоже.

Она снова отвернулась к печи и принялась ворошить кочергой угли, которые ворошить было незачем.

Торн отлепился от косяка и переступил с больной ноги на здоровую.

– Я сам в жизни много скверного наделал, северянин, – сказал он глухо. – В Рудах и после. Целителя в Цитадели вон убил, хоть и не своей волей. И до того было всякое, о чём я тебе не рассказывал. Так что сказать мне тебе больше нечего. Нечего мне тебя судить.

Он помолчал и добавил:

– Ты меня через горы на себе нёс. Это я помню лучше, чем то, что ты на дороге делал.

Ульф перестал гладить Пыха. Он поднял на меня глаза, и лицо у него было серьёзное, каким я его видел нечасто.

– Кай добрый, – сказал он. – Ульф знает. Ульф будет с Каем до конца, где бы Кай ни был.

Он пошевелил губами, подбирая слова, и выговорил медленно:

– Только Ульф будет рад, если Кай больше не станет делать из живых мертвецов. Мёртвые потом ходят. Серые, как дым. Ульф их видит. Им холодно.

Я кивнул. В горле стоял ком, проглотить который не получалось.

Пых на колене у Ульфа поднял голову. Посмотрел на меня долгим взглядом, каким он не смотрел с тех пор, как на моих костях осели чужие потоки. Потом пискнул, коротко и вопросительно. Спрыгнул на пол, пробежал через кухню, взлетел мне по ноге и по рубахе на плечо. Я замер. Он ткнулся мордочкой в шею, туда, где у ключицы сидел чужой Металл, фыркнул, а потом потёрся о мою щёку, раз и другой, тёплый, как только что вынутый из печи камешек. Через сопряжение пришло тепло, ровное и спокойное, без брезгливости, которую я ловил от него все эти дни.

Я рассмеялся. Сам не ожидал, звук вырвался из груди, будто кто-то там открыл заслонку. Снял Пыха с плеча, взял в ладони и поднёс к лицу.

– Неужто ты меня простил? – спросил я.

Пых пискнул и цапнул меня за палец, совсем не больно.

Щепка всё это время сидел молча. Я ждал, что он испугается, отодвинется, что в его глазах я увижу то самое, чего боялся больше всего, увижу, как он смотрит на меня так же, как Марта говорила о сушильщике. Он не испугался. Он сидел, прижавшись к Ульфу, и смотрел на меня спокойно, даже слишком спокойно для тринадцати лет.

– Если они были плохие, – сказал он наконец, – так им и надо. Я бы тоже так сделал.

Сказал и вернулся к семечке, которую всё ещё сжимал в кулаке.

Меня это кольнуло. Он не услышал главного, того, ради чего я вообще открыл рот. Услышал только, что плохих людей можно выпить досуха, и решил, что это правильно. Я вспомнил, как он спрашивал у Терезы, отомщу ли я, и как во мне тогда сладко отозвалось «да». Может, в нём сейчас отзывается что-то похожее. Надо будет с ним поговорить, потом, отдельно, без всех.

Хотя, наверное, в его возрасте так и должно быть. Он видел, как убили Тито у колодца. Ему нужно, чтобы у плохого был конец.

Алекс поднял голову от пуговицы и улыбнулся краешком губ.

– Ты знаешь, что я об этом думаю, – сказал он. – На войне все средства хороши.

Берта перестала ворошить угли. Торн посмотрел на него искоса. Эйра повернула голову. Алекс развёл руками.

– А что вы на меня так смотрите? – Он хмыкнул. – Я бы на его месте и вовсе не стал тут распинаться и оправдываться перед всеми. Сделал и сделал. – Улыбка его стала тише. – Но я понимаю, о чём он говорит. Правда понимаю.

Эйра долго молчала. Потом, совсем тихо, так что я едва расслышал за треском печи, сказала:

– Спасибо, что рассказал.

Она провела ладонью по столу, смахнула в горсть крошки и так и осталась стоять с ними.

– Только я пока не понимаю, как к этому относиться.

Она высыпала крошки в печь, вытерла руку о штаны и обошла стол. Подошла ко мне, остановилась в шаге и посмотрела сверху вниз. Смотрела долго, внимательно. Я не отводил глаз. Пых у меня в ладонях затих.

– Я всегда вижу, когда ты говоришь правду, Кай, – сказала она. – И когда врёшь, тоже вижу. Ты думаешь, я не видела, когда ты мне «пока всё» говорил? Видела. А сейчас ты говорил, наверное, самую большую правду, какую я от тебя слышала.

Она помолчала.

– И после этого я не могу тебе не верить. И винить тебя я тоже не могу. Я сама знаю, как всё бывает запутанно. На Гряде я одной зимой такое делала, чтоб поесть, о чём тебе тоже не рассказывала.

Её взгляд опустился мне на грудь, на ключицу, где только что тёрся Пых.

– Я ведь чувствовала в тебе что-то новое, – сказала она тише. – Глубоко, у самых костей. Ветер там чужой, вёрткий, и ещё что-то тяжёлое, холодное. Я ночью рядом лежала и чувствовала. Думала, это шум какой-то после прорыва. Мало ли что после девятой ступени в теле гудит. А теперь понимаю.

Она подняла глаза.

– Это они? Те двое?

Я кивнул.

– Металл от одного. Ветер от другого.

Эйра медленно втянула воздух.

– И как ты думаешь это из себя убрать?

Я положил Пыха на колено. Он тут же перебрался обратно на плечо и устроился там, будто всегда там сидел. Я подался вперёд, ближе к ней, так близко, что увидел на её щеке угольную пыль, которую она размазала, когда вытирала лоб у горна.

– Я пока не знаю, – сказал я. – Правда не знаю. Буду искать. У Алекса спрошу, ещё у кого, если найдётся. Только больше всего я боюсь потерять…

Я запнулся. Слово было простое, а сказать его оказалось трудно.

– Вас, – договорил я. – И себя заодно. Того, кто с вами за одним столом сидит.

Эйра протянула руку и положила ладонь мне на затылок. Пальцы у неё были шершавые и холодные после колодезной воды.

– Я с тобой, – сказала она. – Мы тебя прикроем.

Она обернулась и посмотрела на остальных. Берта кивнула, не поднимая головы от печи. Торн кивнул, чуть дёрнув подбородком. Ульф закивал так усердно, что Щепку под его боком качнуло. Алекс кивнул последним, медленно, глядя мне прямо в глаза.

Я сидел и не мог сказать ни слова. Пых на плече тихо пыхтел мне в ухо.

Со двора донёсся стук. Кто-то колотил в ворота кулаком, тяжело и нетерпеливо, так, что железные полосы на створках отзывались гулом.

– Эй, кузнец! – гаркнули с улицы. – Открывай!

Голос был хриплый и знакомый до последней трещинки.

– Брок, – сказал Торн.

Эйра убрала руку с моего затылка. Я выдохнул и поднялся с лавки, придерживая Пыха на плече.

– Пойду поговорю с ним. Видимо, он новости принёс.

* * *

Перепела лежали на блюде в густом меду с разрезанными пополам инжиринами, и мёд, остывая, уже начинал схватываться по краю тарелки тонкой янтарной коркой.

Эймонд отрезал от тушки крыло, отправил его в рот, прожевал и потянулся за следующим куском раньше, чем проглотил первый. Вкуса он не почувствовал. Повар Солнечного Крыла, наверное, полдня возился с этими птицами, вымачивал их в чём-то с Лазурного Берега, выписанном ещё до войны за цену, о которой принцу лучше было не знать, а он жевал и смотрел вниз, на город.

С балкона Соль-Арк был виден целиком, до самого разлива Тройной Луки. Прямо под обрывом, почти в девяноста шагах внизу, лежал Пояс с тёмной черепицей и дымами. Над Медным Рядом дым к вечеру редел, там гасили горны. Дальше, за Подолом, серебрилась Аргента и уходила на юг, к Лиге, к Мариспорту, к вину Вальери, которого Эймонд не пил уже месяц, если не считать того графина, что стоял сейчас у его локтя. Мутная Морра тянулась с востока, через неё лёг Кожевенный мост, а за мостом поднимался низкий бурый дым малых плавилен у Земляного Вала. Соляная пристань стояла полупустой. Даже отсюда было видно, что у причалов торчат две-три баржи там, где раньше их теснилось три десятка.

Четверть часа назад слуга шепнул ему у входа в покои, что господин Вейт будет к ужину. Сказал и ушёл, а Эймонд с тех пор ел, не замечая, что ест. Взял ломтик копчёной рыбы, выжал на него лимон, положил на шафрановый хлеб, откусил. Шафран нынче стоил дороже серебра по весу, из Каганата его больше не везли, и повар хранил свою последнюю горсть в запертом ларце, выдавая по щепоти к особым случаям. Особый случай, выходит, сегодня наступил. Эймонд дожевал хлеб, запил вином и посмотрел на дверь.

Напротив стоял второй прибор, накрытый заранее. Серебро, тонкое стекло, белая салфетка, сложенная лодочкой. Тарелка гостя оставалась чистой, и на этой чистоте взгляд принца задерживался чаще, чем ему хотелось бы.

Вейт принесёт вести. Какие именно, Эймонд не знал, и от этого внутри у него всё время что-то подрагивало, тревожно и вместе с тем приятно, так бывает перед тем, как вскрываешь письмо, о котором давно думал. Он поймал себя на том, что улыбается в бокал, и стёр улыбку, хотя видеть её здесь было некому. Слуга у двери в покои смотрел в сторону, как его учили.

Ветер принёс снизу запах дыма и речной сырости. Эймонд поморщился, отщипнул кусочек засахаренного апельсина, положил его на язык и забыл о нём.

Справа, за крышами дворца, темнела крыша Зимнего Дома. Он и на неё посмотрел, коротко, потом ещё раз. Где-то там, под этой крышей, в покоях, куда его не пускали уже второй месяц, лежал дядя. Дышал, наверное, в сонном составе этого Ориана, с которым Эймонд даже не был знаком лично, и правил записками, которые выносили из спальни лекари Ольха. Эймонд посмотрел на крышу в третий раз и отвернулся к реке.

Дверь за спиной открылась.

– Ваше высочество, – слуга в ливрее Солнечного Крыла, с золотом по белому, склонился у порога. – Господин Вейт прибыл.

Эймонд махнул рукой, мол, впускай, и тут же сообразил, что во рту у него до сих пор кусок апельсина. Проглотил его, промокнул губы салфеткой и встал. Встать, наверное, было лишним. Принцу не пристало вскакивать перед человеком Троп, да ещё перед таким, у которого и имени настоящего, скорее всего, нет. Однако ноги уже подняли его, и садиться обратно было бы ещё глупее.

Он стоял у стола и чувствовал, как под рёбрами ворочается какая-то неуверенность, мелкая и противная. Откуда она взялась, он и сам толком не понимал. Хотя нет, понимал, конечно. Так было с самого начала, с того вечера, когда Вейт впервые пришёл сюда и заговорил о кузнеце. В этом деле от Эймонда почти ничего не зависело. Всё держалось на чужих руках, на людях, которых он в глаза не видел, на мастере из северной глуши, на лекаре этого мастера, на том, что Ольх не догадается раньше времени. Будь он уверен, что дело выгорит, пусть бы себе держалось на ком угодно, он бы и пальцем не пошевелил и спал бы спокойно. А так он всё время шёл по карнизу. Один неверный шаг, и полетишь. Хорошо, если на балкон, если повезёт и внизу окажется что-нибудь мягкое. А если ниже?

Он подошёл к балюстраде и глянул вниз. Белый известняк уходил отвесно, под ним лепились крыши Пояса, крошечные, как черепки в пыли. Голова слегка закружилась, и Эймонд отступил на шаг, положив ладонь на тёплый камень.

Ладно. Лучше думать о разговоре.

Вейт вышел на балкон тихо, Эймонд услышал его, только когда тот остановился у края ковра. На этот раз он выглядел придворным средней руки. Тёмное неброское платье без единого знака Дома, гладко выбритые щёки, лицо, которое забудешь, едва отведёшь глаза. Сколько ему лет, Эймонд так и не научился угадывать. В левой руке Вейт держал пару перчаток, сложенных вдвое. Правая свободно висела вдоль тела.

Он поклонился как положено, глубоко, неторопливо, и выпрямился.

– Ваше высочество.

– Садитесь, садитесь, прошу вас. – Эймонд указал на кресло напротив и сам опустился в своё. – Я велел накрыть и для вас. Перепела, рыба с Берега, хлеб… Попробуйте хоть что-нибудь, повар меня со свету сживёт, если тарелка вернётся нетронутой.

Вейт остался стоять. Он слегка наклонил голову, и в этом движении было что-то искренне виноватое.

– Благодарю, ваше высочество. Я не голоден и прошу меня простить. Право, мне неловко отказывать за таким столом.

– Ах, оставьте. – Эймонд откинулся на подушки и развёл руками. – Ну хотя бы сядьте. Такие вещи стоя обсуждать негоже, право слово, у меня от вас шея затечёт. И давайте пусть всё будет легко, без этой… без лишней тяжести. Я вас очень прошу. Мы с вами ужинаем на балконе, смотрим на город, говорим о погоде. Не надо делать из этого драму, per favore.

Вейт не двигался. Эймонд почувствовал, как в груди поднимается раздражение, и тут же подавил его улыбкой.

– Садитесь, caro. В конце концов, если дело сложится хорошо, перед вами будущий король, как-никак. – Он сказал это легко, почти шутя, и всё же сам услышал, как внутри фразы что-то ждёт ответа. – Так что можно сказать, я вам приказываю. Сядьте и отведайте со мной хоть немного этой прекрасной пищи.

Вейт улыбнулся одними губами, едва заметно, как улыбаются, когда принимают условия игры, и сел. Перчатки он положил себе на колено, и левая ладонь так и осталась лежать на них. Правой взял с блюда крошечный кусок сыра в виноградном листе, положил на свою тарелку и больше к нему не притронулся.