Текст книги "Системный Кузнец XVIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Образец я сохранил после лечения Гуннара, – начал он, держа склянку против лампы. – В чистом виде хворь цепляется к руслам и выращивает колонию. Ей нужен грудной жар. Она чувствует движение Ци, уходит от давления и ищет место, где ткань уже ослабла. Я пропустил вытяжку через белый осовец. Он удержал быстрые частицы. Потом осадил тяжёлую часть на жжёной раковине. Наверху осталась фракция, которая запускает угасание и быстро расходуется.

Он качнул склянку. Серая нить свернулась у стекла и снова распрямилась.

– В малой дозе ей хватает силы пройти от прокола к ближайшему руслу. Сердце теряет ритм. Ткань продолжает распадаться уже своим ходом. У голошея это заняло немного времени. След прокола почти затянулся до остановки сердца.

– А гниль уже вышла на солому.

Алекс посмотрел на клетку. Жилка возле его виска дёрнулась.

– После смерти птицы остаток получил мёртвую ткань и начал размножаться. Поэтому клетку сожгу. В живом теле доза выгорает быстрее, по моим расчётам. Система показывает отсутствие мутации в пределах наблюдения.

– Именно в пределах наблюдения, – напомнил я, указывая на погасшее окно. – Ты видел одну птицу и один день. Через неделю она может подняться и начать жрать всё, что движется.

– Мёртвое тело не поднимется, – произнёс Алекс с уверенностью лекаря, который уже проверил суставы и мозг. Потом задержал взгляд на серой полоске в соломе и поправился: – По доступным мне признакам. Дальнейшее поведение распада я ещё не видел. Для этого и нужны опыты.

Последние слова прозвучали тише.

– Ты сказал, что это тонкий путь, – напомнил я. – Что именно ты предлагаешь?

Алекс поставил склянку на стол и подвинул иглу ближе ко мне, удерживая её пинцетом за утолщение.

– Ядро может оставаться в холодной камере, – произнёс он, и голос снова ожил. – Оправу ты восстановишь настолько, чтобы нас допустили к ложу. Короля будут готовить к обряду, возможно, он окажется под сонным составом. Тогда хватит одного укола в место, где кожа тонкая. Сердце остановится спустя время. Мастер продолжит работу. Лекарь обнаружит смерть старого больного человека. В комнате останутся живые, Кай. Этого ты хотел.

Он наклонился вперёд, ловя мой взгляд.

– Один укол, – повторил Алекс. – Теодорик умрёт своей смертью. Разве мы приехали сюда ради другого исхода? Скажи.

Отвечать сразу не стал. Подтянул второй табурет и сел напротив клетки. Птица лежала у самых прутьев, клюв упирался в ржавое железо. Обычная смерть. Вот только солома под грудью уже темнела.

– Игла пробьёт практика? – спросил я через некоторое время.

Алекс откинулся и потёр пальцами переносицу.

– Железную Кожу обычным движением не возьмёт, – признал он, посмотрев на острие. – Если провести глубже через старую рану, состав попадёт в русло. Внутри он способен поразить и сильного практика. Его Ци начнёт выжигать фракцию, поэтому потребуется большая доза либо точное попадание возле грудного узла. С обычным человеком достаточно лёгкого прокола.

– У Теодорика есть ступень?

Алекс медленно опустил руку.

– Я не знаю. Должен был узнать раньше, согласен. В Башне про государя говорили как о больном старике. О его Закалке я ничего не слышал.

В высоких домах детей ставили в стойки едва ли не раньше, чем учили держать ложку. Так рассказывали в Каменном Пределе. Сам Конрад, по слухам, остался пустым и обходил настоящих практиков стороной, значит, кровь и титул ступени не гарантировали. Теодорик мог всю жизнь прожить без укреплённой кожи. Мог дойти до середины Закалки и растерять силу от болезни. Проверять это иглой возле королевского ложа пришлось бы один раз.

– Допустим, король без ступени, – проговорил я, опираясь локтями на колени. – Рядом с ним будет лекарь Патрициев. Такой человек увидит, откуда началось угасание. Даже если не узнает хворь, он найдёт прокол и след в меридиане. Ещё там Мариус Костолом – он уже на Пробуждении Духа, я видел по нему. Одно движение рядом с государем попадёт ему в глаза.

Алекс нахмурился. Большой палец прошёлся по краю стола, нащупал щепку и отломил её ногтем.

– Лекарю понадобится время, – возразил он, хотя прежней уверенности в голосе уже не было. – След можно спрятать в месте, где кожа повреждена лечением. У старика наверняка ставят иглы и проводят составы.

– Тогда первым станут проверять того, кто понимает эти составы. Тебя. Следом возьмут меня, потому что я привёл лекаря. Они оставят нас при ложе на весь обряд. Уйти после укола не получится.

Алекс повертел щепку между пальцами и бросил на пол. Лицо стало неподвижным.

– Если смерть наступит позже, – начал он, глядя на склянку, – мы получим промежуток.

– Какой?

Он промолчал. На птице опыт дал ему только приблизительное время. У человека сердце могло остановиться раньше. Практик продержится дольше. Королевские лекарства изменят ход состава, и заранее этого никто не узнает.

Поднялся и протянул руку.

– Дай иглу.

Алекс посмотрел на ладонь, потом взял пинцет и осторожно положил его мне на пальцы.

Игла весила меньше древесной занозы. Повернул её против лампы, и тонкий канал внутри на мгновение блеснул. Сделана хорошо. Если проверить состав на десятках животных, потом на человеке с похожими меридианами, получить время угасания и научиться уничтожать остаток, вещь станет страшным оружием. Она убивала без боя. Сильный практик мог пережить укол, только о самом уколе ему сперва требовалось узнать.

Однако все же игла плохо пробивала крепкую кожу. Рука лекаря должна подойти вплотную.

А если не вкалывать, а пускать на большой скорости и поставить руны пробития?

Мысль пришла готовой и задержалась. Лёгкая игла, короткий толчок, точное попадание в глаз или открытую рану. Я почувствовал её баланс через пинцет и заставил себя вернуть внимание к комнате.

– Работа интересная, – произнёс я, всё ещё разглядывая острие. – Продолжать опыты можно только в закрытом месте, где ты сумеешь сжечь всё заражённое. До безопасности тут далеко. Для короля эта вещь не годится. Слишком много неизвестного, и каждый лекарь возле ложа станет искать источник распада.

Алекс поднялся. Он стоял напротив, худой, осунувшийся, с чёрными пятнами реактивов на пальцах. Я ожидал возражения. Он мог напомнить про Бухту, про Сердце Владыки, про два тела у Костницы. Мог сказать, что другого удобного случая не будет.

– В Корону с этим не ходи, – продолжил я и протянул пинцет рукоятью вперёд. – Ни в коробе, ни под одеждой. Если иглу найдут у Белых Ступ, объяснять состав никто не станет. Нас возьмут сразу.

Алекс принял пинцет двумя пальцами. Лицо у него расслабилось, голос прозвучал мягко и почти убедительно.

– Я тебя услышал. Довод достаточный. В Белые Ступы игла не попадёт. Мы вместе – значит вместе.

Он уложил её на ткань, завернул и спрятал в узкий деревянный футляр. Футляр отправился на верхнюю полку, рядом со склянкой серого осадка. Я кивнул, хотя глаза всё ещё держались за это место.

Иглу Алекс убрал. Клетка оставалась под лампой, и тёмная полоска на соломе успела продвинуться ещё на палец.

* * *

Поздно вечером Эйра, Ульф и я вернулись в «Три Балки». Торн остался присматривать за домом, Алекс заперся в своём крыле и снова зажёг лампу, хотя обещал сжечь клетку сразу. Когда выходили со двора, в высоком окне двигалась его тень, а старая вытяжка выпускала тонкую струйку дыма. Запах гнили почти исчез. Почти. Я несколько раз оглянулся на трубу и каждый раз вспоминал иглу, лёгкую до смешного, способную затеряться в складке рукава.

В гостевом доме собрали вещи, рассчитались со смотрителем и предупредили, что уедем до рассвета. Он сперва пересчитал монеты, потом уже пожелал удачи и выразил надежду, что мы станем советовать его комнаты приличным людям.

Телегу нашли через конюха с соседнего двора. Возчик обещал явиться, когда ночные фонари начнут гаснуть, и запросил сверху за ранний час. Спорить с ним никто не стал. Марта к тому времени ушла спать, однако на кухонном столе ждала корзина с хлебом, прикрытая полотенцем, а сверху лежал маленький мешочек семечек для Пыха.

Ульф перетаскал дорожные сундуки к двери и улёгся в своей комнате. Эйра проверила ремни на наших мешках, сложила инструменты ближе к выходу и только потом поднялась наверх. Мы легли в последний раз на кровать, за которую всё ещё платили гостевому дому. Комната была тёмной. Через ставни проникала тонкая полоса света от уличного фонаря, и каждый раз, когда пламя за окном качалось, потолочная балка будто медленно сдвигалась.

Эйра устроилась у меня на груди. Её волосы пахли угольной пылью и водой из колодца Виго, а ладонь лежала возле моего плеча, тёплая, с шероховатой кожей у основания пальцев. Она говорила о завтрашней работе: вернулась к заслонке. Потом добралась до ручника, который хотела выковать под себя, и начала вполголоса рассуждать о длине рукояти.

– Мне уже всё равно, что первым принесут, – призналась она с тихим смешком, водя пальцем по ткани моей рубахи. – Хоть крюк для ведра. Лишь бы записать работу своим именем и поставить вещь на стол готовой. Неужели у нас всё-таки получилось?

Слова дошли с опозданием. Перед глазами снова возникла чёрная капля на острие, потом клетка и серая полоса, ползущая по соломе. Оправу ещё предстояло увидеть. Людей, которые хотели смерти Теодорика, я знал только по намёкам Вейта. Чтобы договориться с ними, требовалось войти в Корону и дать понять, зачем я пришёл. Любая попытка искать их снаружи привлечёт внимание раньше, чем откроется нужная дверь.

– А? – спросил я, повернув голову. – Ты что-то сказала?

Эйра приподнялась на локте. В полумраке лица почти не было видно, только глаза поймали свет из щели в ставнях.

– Сказала, что рада, – повторила она уже тише. Улыбка ушла, хотя голос сохранил тепло. – Завтра мы наконец будем ковать в своём дворе.

– Пока ковать будешь ты, – напомнил я, проведя ладонью по её спине. – Я могу застрять в Белых Ступах с первого же дня.

– Да, – произнесла Эйра после паузы. Она легла обратно, однако пальцы на моей груди больше не двигались. – Ты правда доверяешь мне двор? Полностью. Если я приму плохой заказ, сорву срок или испорчу первую работу под клеймом Виго?

– Сделаешь ещё одну.

Она тихо фыркнула, уткнувшись лбом мне в подбородок.

– Хорошо у тебя выходит. Так просто говоришь, словно железо каждый раз простит.

– Железо редко прощает. Зато мы можем взять другую полосу и попробовать ещё раз. С двором то же самое.

Эйра помолчала. За стеной кто-то прошёл по коридору, доски отозвались двумя скрипами, потом дом снова затих.

– Пообещай, что он станет нашим домом, – попросила она. Ладонь сжала рубаху у меня на груди. – Я хочу утром спускаться к горну и знать, что вечером ты вернёшься туда же.

Тяжесть пришла сразу, будто на рёбра положили холодную полосу. Можно было остаться. Вести заказы, учить Щепку, спорить с Домом Цехов из-за податей. Патриции нашли бы другого мастера или продолжили бы ломать оправу своими руками, но Сердце Владыки осталось бы у Теодорика.

Потом вспомнился мальчишка за мехами, его руки на высокой рукояти и спокойный вопрос о тех, кто сжёг Бухту. Король продолжал отдавать приказы. Может, вокруг него уже собирались люди, готовые остановить войну. Узнать это можно только внутри Короны.

Если увижу угрозу двору, сверну работу. Если Патриции потянутся к Эйре или Щепке, уйду из Белых Ступ сразу, даже с Ядром перед глазами. Мысль звучала твёрдо. Хотелось верить, что возле Сердца Владыки она останется такой же.

– Да, – сказал я и накрыл её ладонь своей. – Это будет наш дом.

Эйра ещё немного полежала, прислушиваясь к моему дыханию, потом подтянула одеяло выше и уснула. Мне сон долго не шёл. В комнате пахло её волосами, а под веками блестела тонкая игла.

* * *

Телега пришла раньше, чем погас последний фонарь. Возчик ворчал на туман и подгонял нас, словно сам платил за ожидание. Погрузка заняла несколько ходок по лестнице. Смотритель появился в дверях в длинной ночной рубахе, проверил, не прихватили ли мы казённый таз, после чего вручил мне расписку и заявил, что всегда верил в наше ремесленное будущее. Вера эта, судя по его лицу, родилась после слухов о Совете старшин.

К восходу вещи уже лежали во дворе Виго. Торн встретил нас у открытых ворот. За ночь он подогнал ремень на протезе и расчистил проход в жилой дом, зато на вопрос о сне только пожал плечом. Из правого крыла вышел Алекс, бледный и вполне бодрый. Ни клетки, ни полотна у него в руках не было. Из трубы пахло золой. Спрашивать при остальных я не стал.

После разгрузки отправились к квартальному. По правилам Книги Сильных новый адрес следовало внести сразу: меня, Эйру и Торна отмечали ещё при въезде в столицу, Алекс числился при нашей группе. Ульф увязался следом, потому что хотел посмотреть на чёрного кота Кряквы, о котором успел услышать от Щепки. Сам Щепка пошёл с нами и всю дорогу проверял карман, где лежал ключ от маленькой комнаты. Берта обещала открыть двор для заказчиков и встретила это поручение с таким видом, словно ей оставили крепостные ворота перед осадой.

В квартальной палате пришлось ждать, пока писец с бородавкой на носу найдёт прежний гостевой лист. Бертольд Кряква принял нас всей толпой, хотя сперва выглянул из кабинета и долго считал вошедших. Три лампы у него по-прежнему горели среди белого дня. Чёрный кот занимал низкий табурет для посетителей и уступать место никому не собирался.

– Двор Виго? – переспросил квартальный, подняв мягкие брови. Костяная палочка замерла у ногтя. – Тот самый двор, про который половина Пояса спорит с позавчерашнего утра? Вот ведь как дело повернулось. Слышал, мастер Кай, слышал. Смелый ход. Умные люди ночью спят, а вы цеховые ворота собственным железом украшаете.

Он смотрел на меня с живым любопытством, потом даже встал из-за стола, чтобы сравнить клеймо на копии решения с записью Сухарева. Я промолчал. Кряква ожидал рассказа и несколько раз поднимал глаза, однако в конце концов вздохнул, вписал новый адрес и поставил печать. Отдельно отметил жилое крыло, пересчитал практиков и велел у ворот называть двор Виго в Медном Ряду, пока писцы привыкнут к имени нового хозяина.

Когда вернулись, пройти внутрь удалось с трудом. Перед воротами стояли люди из соседних мастерских, а Берта держала оборону, прижав книгу заказов к животу. Кто-то принёс старые клещи с разболтанным шарниром. Молодой оружейник в промасленном переднике хотел выправить гарду на мече и заодно посмотреть на северянина, который свалил Ланцо. Дальше у стены ждал подмастерье с кривой оправкой. Судя по вытянутым шеям, работу принесли не все. Некоторым хватало повода заглянуть во двор.

Эйра остановилась рядом со мной. Вчера возле горна она распоряжалась уверенно, а сейчас десятки глаз заставили её сцепить пальцы за спиной. Светлые волосы были затянуты туже обычного, наруч закрывал ожог на запястье.

– Это Эйра, – сказал я собравшимся и положил ладонь ей на плечо. – Мой человек и кузнец, которому я доверяю двор. Пока меня нет, она ведёт работу. Приходите ко мне – разговариваете с ней. Приходите к ней – значит, пришли ко мне. Цену и срок называет она.

В толпе зашептались. Эйра глянула на мою руку, потом на людей. Щёки у неё порозовели, однако подбородок поднялся.

– По одному, – произнесла она, забирая у Берты книгу. Голос прозвучал ровно. – Сперва то, что нужно Ряду для работы. На оружие посмотрим после. Кто принёс клещи, проходи к наковальне и покажи, где ведёт шарнир.

Первым оказался гравёр с соседней улицы. Его клещи плохо держали узкую пластину и съедали край насечкой. Эйра проверила губки на свет, несколько раз свела рукояти и назначила цену по середине обычного ряда. Чуть ниже брать не стала: имя Виго уже висело над работой, дешёвая плата выглядела бы признанием слабости. Следом записала оправку для литейщика. Меч приняла только на осмотр и сразу предупредила, что срок назовёт после проверки хвостовика.

К полудню в книге почти не осталось свободного места на ближайших страницах. Люди всё шли. Одни хотели проверить нового мастера мелким заказом, другие рассказывали, что лично видели бирки на Совете, хотя в тот день даже близко к Двору Проб не подходили. Эйра каждого выслушивала, записывала имя и проводила пальцем по строке, прикидывая время. Пару раз сверялась со мной взглядом, потом перестала. Двор действительно оказался у неё в руках.

Первую пару клещей делали сразу. Эйра выбрала две полосы, отрезала заготовки и поручила мне проверить металл. Дальше работала сама. Ульф бил по её знаку, притормаживая кувалду перед каждым касанием, пока Щепка качал мехи. Мальчик держался у рукояти дольше, чем вчера, только через несколько подъёмов плечи задрожали. Поток воздуха сбился. Уголь затрещал, и Щепка отшатнулся.

Я придержал коромысло.

– Сила нужна, – сказал ему, показывая на мехи. – Кузнец весь день держит молот и заготовку, потом ещё таскает уголь. Одними пальцами здесь не выехать. Будешь заниматься телом каждый день.

Щепка посмотрел на свои тонкие руки, отошёл к стене и сразу упал на ладони. Первое отжимание вышло наполовину, на втором он ткнулся носом в камень. Ульф поставил кувалду и присел рядом, показывая, как держать спину. Через несколько мгновений оба уже пыхтели у стены: Щепка пытался подняться, а великан отжимался на одной руке и улыбался ему с пола.

Работа набрала ритм. Металл лёг на наковальню, книга наполнялась именами, Щепка снова встал к мехам после короткого отдыха. Первый день мастерской начинался именно так, как хотелось Эйре ночью. Она стояла у огня, короткими указаниями вела Ульфа и время от времени улыбалась, забывая прятать радость.

Марта появилась у ворот после полудня. Большую корзину она несла на согнутой руке, второй прижимала к боку глиняный кувшин. Встала на пороге, оглядела двор и сразу принялась искать кого-то среди людей.

– И где мой здоровяк? – громко спросила она, щурясь от дыма. – Совсем решил старую Марту забыть? Два вечера к ужину не пришёл, каша в горшке тоскует, помощница моя к каждому шагу на лестнице прислушивается.

Ульф выглянул из-за горна. Лицо у него просияло.

– Марта! – закричал он, бросая рукоять мехов. Щепке пришлось повиснуть на второй, чтобы коромысло не ударило его по плечу. – Ульф чувствует вкусный запах. Марта принесла пироги.

– А то что же я принесла, камни для твоей головы? – Марта рассмеялась, поставила корзину на скамью Берты и сразу развязала полотенце. – Сегодня пекла. Думаю, пропал великан в новой кузне, кормят его там небось углём да железной окалиной. Вот и пришла проверить. Вы ведь не погоните меня, если я иногда заглядывать стану?

Ульф уже держал пирог обеими руками и кивал так усердно, что Пых едва удержался у него за воротом. Эйра вытерла руки о фартук и принесла кружки. Марта налила ягодный взвар из кувшина, уселась возле Берты и стала раздавать еду сама, следя, чтобы Щепке достался пирог с самым целым краем. Торн получил два, потому что, по словам Марты, с одной рукой есть дольше и голод успевает вернуться.

Работу на несколько минут оставили. Уголь оседал в горне, клещи остывали на краю наковальни. Марта расспрашивала, кто где спит и течёт ли кровля над кухней. Узнав, что готовить собираются по очереди, она посмотрела на Ульфа, потом на Щепку и объявила, что уже видит скорую голодную смерть всего двора. Берта буркнула, что хотя бы кашу тут сварить сумеют. Марта одобрила её одним взглядом и отломила себе корку пирога.

– В «Трёх Балках» без вас пусто стало, – пожаловалась она, обмакивая корку во взвар. – Смотритель ходит да комнаты пересчитывает, помощница песен не поёт. Зато слухов нынче хватает. Вы про костницкого упыря слышали? Весь Подол уже шепчется.

Торн перестал жевать. Алекс сидел у двери своего крыла с кружкой в руке и медленно опустил её на колено. Берта перевела взгляд на меня, задержала на мгновение и отвернулась к горну.

– Какого ещё упыря? – спросила Эйра. Пирог она держала над ладонью, собирая крошки. Голос звучал спокойно.

Марта обрадовалась, что принесла новость первой. Она подалась вперёд и снизила голос, хотя слышал весь двор.

– У Костницы нашли двоих. Могильщики яму приготовили для одного покойника, а родня пришла и увидела, что земля тронута. Закричали, мол, чужого к нашему подложили. Стали копать, а там двое мужчин лежат, сухие, как вобла на верёвке. Кожа к костям прилипла. Рядом оружие, сверху известью присыпано. Один могильщик будто бы разум потерял, второй до Серого Дома бежал и всё крестился. Теперь говорят, по ночам возле Взвоза ходит сушильщик. Людей досуха пьёт и в готовые могилы складывает.

Ульф замер с надкушенным пирогом у рта. Жевать он перестал. Глаза его ушли куда-то за моё плечо, к пустому месту возле ворот.

– Сушильщик? – переспросил Щепка, придвинувшись к великану. – Это человек?

– Люди разное бают, малый, – ответила Марта, прикрыв корзину полотенцем, словно от одного разговора пироги могли испортиться. – Кто говорит, упырь из Костяного Яра. Кто говорит, душегуб с чёрным колдовством. Старухи вспоминают сухоходцев, которые из могил прыгают и дыхание высасывают. В Заречье детей теперь после заката со дворов забирают. А там ребёнка обычно разве река домой загонит. Перепугались все.

На дворе стало слышно, как уголь потрескивает под золой. Ульф медленно опустил пирог. Торн смотрел в свою кружку. Алекс провёл большим пальцем по ободу и не поднял глаз. Берта занялась полотенцем на корзине, разглаживая складку, которая и так лежала ровно.

Марта оглядела нас и нахмурилась.

– Вы чего притихли? Тоже страх взял? – Она покачала головой и указала коркой на Торна. – Пепельный вон всё с синяками ходит, значит, драться умеет. Кай ваш крепкий, такого с дороги ещё сдвинь. А ты, Ульф, хоть башней вырос, душа у тебя мягкая. По Заречью пока не шатайся один, слышишь? Упырю всё равно, сколько в человеке мяса.

– Ульф слышит, – ответил великан глухо. Пирог он положил на колено и больше к нему не притронулся.

Марта принялась рассказывать, как помощница «Трёх Балок» запирала заднюю дверь на два засова и поставила кочергу возле кровати. Остальные понемногу вернулись к еде. Разговор уже не ожил. Ложки стукались о кружки, кто-то кашлянул от крошки. Каждый избегал смотреть прямо на меня, и это получалось слишком заметно.

Эйра стояла по другую сторону горна. Взгляд её сперва задержался на Ульфе, потом перешёл к Торну. Торн знал. Алекс тоже. Берта думаю тоже догадывалась. Все молчали вокруг одной пустоты, и Эйра по всей видимости складывала её края.

Наконец она посмотрела на меня.

Пирог в её руке остался целым.

* * *

Брок ждал в приёмной Дома Белых Ступ так долго, что успел выучить трещину на мраморной плите у сапога. Трещина начиналась возле стены, огибала ножку скамьи и уходила под дверь кабинета.

Дважды мимо проходили писцы с бумагами. Один привратник сменил другого. Брок несколько раз вставал, доходил до окна и возвращался, потому что плюнуть на белый пол всё-таки не решался. За такой плевок здесь, пожалуй, выставят счёт отдельной строкой.

Секретарь появился бесшумно. Светлый кафтан сидел на нём так ровно, будто человек весь день провёл на вешалке.

– Господин ловчий, – произнёс он, склоняя голову. – Магистр Северин Ольх с радостью вас примет. Он ожидал вашего визита.

– Ага, ожидал, – проворчал Брок, поднимаясь со скамьи. Усы дёрнулись вверх вместе с губой. – Потому и морозил меня в коридоре полдня. Радость копил, видать.

Секретарь сделал вид, что не услышал, и распахнул дверь.

Северин Ольх стоял у высокого стола спиной ко входу. На тёмном кафтане серебрилась ветка белого осовца. Немолодые волосы были гладко зачёсаны назад. Магистр держал над лампой тонкую серебряную лопаточку, прогревая её край, затем опустил инструмент в чашу с прозрачным раствором. Движения выходили точными, пальцы замирали именно там, где требовалось. Даже здороваясь, Ольх сперва вытер лопаточку тканью и уложил её в футляр.

Брок передал условия Кая без украшений. К кузнецу допускают лекаря Алекса, а остальные остаются во дворе. Сторож при мастере будет один. Любой дополнительный соглядатай положит конец работе ещё до осмотра оправы. Все решения по металлу Кай принимает сам и отвечает только за то, к чему его допустили.

Пока говорил, хотелось сплюнуть после каждого предложения. Ещё сильнее хотелось закончить дело и уйти из комнаты, где даже запах стоял учёный: белый осовец, воск на бумагах и слабая горечь лекарских составов. Посредничество раздражало. Брок привык выслеживать зверя, а здесь его заставляли носить слова между людьми, которые заранее готовили друг другу петлю.

Терпеть приходилось ради пацана. По лицу Кая у ворот было ясно: кузнец уже выбрал дорогу и теперь проверял, где под ней треснет настил. Если кто и сумеет вытащить его из Белых Ступ, когда дело покатится в пропасть, то человек, стоящий рядом. Броку хотелось оказаться этим человеком. Может, тогда шесть мёртвых «Калёных» перестанут приходить во сне хотя бы каждую вторую ночь. Он сам пока не понимал, какую плату сможет принести за сделанное. Участие в этой работе казалось первым медяком из слишком большого долга.

Ольх выслушал до конца и разгладил сухими пальцами край лежавшего перед ним листа.

– Условия приняты, – произнёс он с вежливой лёгкостью. – Лекарь войдёт вместе с мастером. Сторож один – вы. Как договорились. Другие люди Дома останутся за дверью рабочей комнаты, если кузнец не даст причины изменить порядок.

Брок ожидал торга. Подготовил ругань, прикинул, сколько раз придётся повторить про мёртвых мастеров и развалившуюся оправу, и лёгкое согласие заставило его насторожиться сильнее любого отказа.

– Тогда дело сладилось, – сказал он, медленно расправляя плечи. – Кай человек… благонадёжный. Слово понимает. За работу отвечает, и за него я тоже ручаюсь.

Ольх поднял глаза. Уголки губ дрогнули. Он отошёл от стола и прошёлся по кабинету, сцепив руки за спиной. Каблуки стучали по камню с одинаковым промежутком. У окна магистр повернул, вернулся и усмехнулся.

– Чего смеётесь? – Брок нахмурился и подался вперёд. – Я что-то шутовское сказал?

– Благонадёжный, – протянул он, пробуя слово. – Благонадёжность. Хорошее качество для мастера.

Ольх остановился возле кресла. Улыбка сохранилась, взгляд стал внимательнее.

– Однако в нашем деле сперва идёт работа. Благонадёжность рассматривают после, когда мастер уже показал, какую пользу способен принести.

Он сел и открыл другую папку. Верхний лист был серым, с печатью Серого Дома у края.

– Вы слышали о находке возле Костницы?

Брок не ответил.

– Двое мужчин, – продолжил Ольх, ведя пальцем по строке. – Практики. Тела лишены жизненного потока так полно, что дознаватели сперва приняли их за старую нежить. Оружие осталось в яме. Известь тоже. Убийца торопился либо считал, что могильщики не станут проверять готовое место. Эти люди были связаны с делами, которые интересовали наш Дом. Их исчезновение заметили раньше, чем нашли тела. У нас есть веские доводы предполагать что ваш благонадёжный друг – сделал это с ними.

Брок медленно провёл ладонью по усам. «Кузнец грёбаный», – подумал он с тяжёлой досадой. Вот что значит пустить ремесленника заметать следы. Охотник увёл бы тела к реке, снял оружие и оставил стае такую дорожку, что дознаватели через месяц искали бы в другом конце провинции.

– И чего вы от меня хотите? – спросил он хрипло.

– Сейчас я хочу только ясности, – ответил Ольх. Его сухие пальцы легли друг на друга. – Кузнец нужен у оправы. Поэтому Дом принимает его условия. А вот после работы может возникнуть вопрос благонадёжности, и тогда сторожу, то есть вам, придётся решить, перед кем он отвечает: перед человеком, за которым присматривает, либо перед теми, кто поручил ему присматривать.

В комнате стало тесно. Брок остался на месте, хотя ступни уже требовали шага вперёд.

Они знали. Возможно, располагали только нитями. Этого хватало, чтобы держать петлю рядом. Пока Кай полезен, петля висит на крюке, а после обряда её снимут.

– Я сторону выбрал давно, – произнёс Брок, глядя Ольху в глаза. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. – Потому и пришёл сам, слово кузнеца принёс полностью.

– Прекрасно. – Ольх закрыл папку, придавив печать ладонью. – Тогда ведите мастера в Белые Ступы. Желательно сегодня. Чем раньше он увидит оправу, тем больше времени останется до обряда.

Брок кивнул. Теперь следовало идти в Медный Ряд и предупредить Кая. Сначала хотелось понять, кто вывел Серый Дом Кая и насколько близко дознаватели подошли. Ольх, судя по спокойному лицу, больше ничего даром не скажет.

Магистр взял со стола длинный лист, просмотрел верхнюю часть и словно между делом добавил:

– Возможно, вам будет приятно узнать, что на параде вы встретите земляка. Север далеко, и подобные встречи в столице случаются редко.

– Какого ещё земляка? – Брок подозрительно прищурился. – С Предела сюда приличные люди без нужды не ездят.

– Барон Конрад фон Штейн прибыл для церемонии. – Ольх коснулся ногтем строки. – Его публично назовут среди тех, чьи заслуги перед Альдорией заслуживают Солнечной Цепи. Ваши имена стоят в одной части списка.

Брок несколько мгновений молчал. Слова дошли до слуха, затем словно застряли, отказываясь складываться в смысл. Он шагнул к столу и упёрся ладонями в край так сильно, что дерево скрипнуло.

– Конрад фон Штейн получит цепь на одном параде со мной? – спросил он. Хрип перешёл в рычание. – Этот хмырь выйдет на площадь рядом со мной?

Ольх отодвинул лист. Взгляд скользнул к пальцам Брока, продавившим сукно.

– Вас это расстраивает?

– За какие заслуги ему дают цепь? – Брок наклонился ближе. – Скажите мне, магистр. За какие?

Собственная цепь вдруг стала тяжёлой, хотя ему ее ещё не дали. За какие заслуги получит её он сам? Увёл Сердце Морского Лорда. Убил шестерых людей, которые доверились ему на баркасе. Потом позволил столице сделать из себя героя. Ответ сидел в горле горьким комом, и Брок заставил себя ждать.

Ольх выпрямил папку, поправил край листа и заговорил с серьёзностью, которой лекари объясняют больному необходимость отрезать ногу.

– Война набирает силу. Короне требуются образы верности, понятные простому человеку. Барон фон Штейн сохранил северную провинцию в пору нашествия и участвовал в уничтожении глубинной твари, способной погубить целые земли. Вы знаете эту историю лучше меня.

– Мать Глубин, – выговорил Брок. В челюсти заболело от сжатых зубов.

– Да, именно так её называли. – Ольх кивнул и положил ладонь на список. – Конрад фон Штейн олицетворяет победу над северной тварью. Вы олицетворяете победу над морской. Площадь получит двух героев одной земли. Для парада это сильный образ.

Сильный образ. Брок медленно убрал руки со стола. На сукне остались вмятины от пальцев.