Текст книги "Системный Кузнец XVIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Слышу, мастер, – сказал я. Больше у меня ничего не нашлось.

Крепин постоял ещё немного и закрыл калитку. Пока я шёл обратно к водокачке, за одной из оград начали раздувать горн; дым сперва стелился вдоль кровли, потом понемногу поднялся над трубой.

* * *

Эйра сидела у окна уже одетая. Ставня была приоткрыта, и полоска холодного света лежала на сундуке, где я оставил бумаги между дощечками. Она повернула голову, когда я вошёл, посмотрела на мои плечи и перевела взгляд к поясу. Я снял плащ, повесил его возле двери, однако садиться не стал. На столе стоял кувшин с водой. Поздно вечером я ушёл отсюда, сказав, что хочу пить. Внизу меня нашёл человек Ланцо, а после его ухода я так и просидел в пустой зале над кружкой, пока окна не посерели. Спать не хотелось. Теперь кувшин с водой почему-то бросился мне в глаза первым.

– Я к Крепину ходил, – сказал я, пока Эйра ещё ничего не спросила. – Так и не лёг. Под утро решил, что нужно успеть до Совета. Ночью внизу был человек Ланцо, служитель с сумкой. Принёс от старшины предложение.

Эйра опустила руку, которой поправляла ремешок наруча, и подвинулась на скамье, освобождая место. Я сел рядом. От неё пахло мылом; на щеке осталась тонкая розовая полоска, наверное, от складки подушки. Рассказать про служителя оказалось проще, пока я смотрел на эту полоску и слышал за стеной, как кто-то возится с чем-то. Обычное утро продолжалось, хотя у меня после ночи никак не получалось почувствовать его обычным.

Я передал условия Ланцо, стараясь держаться того, что служитель действительно сказал. Когда дошёл до угрозы внуку, Эйра сжала пальцы на колене, но перебивать не стала. Я рассказал, как Алекс спустился с лестницы, как напомнил, что Крепина никто из нас толком не спрашивал, и как я отправился в Ряд, пока там ещё было темно.

– Ты сам к нему пошёл? – уточнила Эйра, глядя мне в лицо. – Торна с собой не брал? Он вчера ногу растирал так, что я думала, опять распухла.

– Один ходил. Торн спал, когда я ушёл. У бочки старика дождался, он от Дома Цехов возвращался. К своему гвоздю ходил.

Эйра провела большим пальцем по шву на штанине и тихо выдохнула. Я рассказал ей про подпись. Про оправку у Нино тоже рассказал, стараясь отделить то, что знал Крепин, от того, что мне самому хотелось к этому добавить. Эйра слушала очень внимательно, а когда я дошёл до второго мастера, попросила повторить имя.

– Эберт Тиль, – сказал я. – Тот самый, кому Дом год назад помог со двором. Вейт о нём говорил, имени тогда не назвал. Крепин видел, как ему перед подписью читали приметы по листу.

– И старик придёт сегодня? – спросила она. В голосе появилась осторожная надежда, которую мне было жаль гасить. – Если он сам расскажет это перед старшинами, Ланцо придётся отвечать.

– Он ничего не обещал. Я сказал, что на Совете останусь при своих требованиях. Про внука предупредил, про клеймо тоже. А ещё сказал ему, зачем у могилы гвоздь забирал. Мне тогда хотелось его обидеть, Эйра. Я это знал, когда перехватил ему руку и грубо забрал гвоздь.

Я замолчал и посмотрел на неё. Зачем мне понадобилось говорить ей это, я и сам толком не понимал. Про кладбищенскую дорогу я молчал, про сон молчал, а тут сам выложил мелочь, за которую меня никто бы не спросил. Последнее время внутри у меня стало темновато, и я не всегда мог сказать, что там шевелится. Это желание я хотя бы видел целиком. Мелкое, стыдное желание сделать старику больно, отомстить ему за Виго. Вот его я в себе оставлять не хотел. Наверное, потому и сказал вслух: пока оно сидело только во мне, оно было моим.

Она замерла, держа пальцы на шве. Вчера вечером Эйра говорила, что гордится мной: Берта у ворот увидела знак Виго и улыбнулась сквозь слёзы. Я благодарил её и молчал о том, с каким чувством разогревал полосу. Теперь она посмотрела на мои руки, потом снова подняла глаза.

– Он что ответил? – спросила она тише. – Ты ему прямо так и сказал, что хотел сделать больно?

Я кивнул и пересказал ответ Крепина. Эйра слушала, пока я говорил о старике у края могилы, потом придвинула ко мне дощечки с бумагами. Бечёвка разболталась за ночь, и она придержала верхнюю доску, пока я подтягивал узел.

– Хорошо, что ты дошёл до него, – сказала она наконец. – Я Берту вчера к Ильзе водила, а у Ильзы за оградой его молоток стучит. Берта сразу поняла, чей, плюнула в ту сторону и больше туда не глядела. Им ведь ещё друг друга на улице встречать, Кай, и не раз.

Про вчерашнее «ты добрый» она не сказала ни слова. А я почему-то ждал, что скажет, и так и не понял, приняла ли она это признание или просто отложила его до вечера.

Я затянул бечёвку и провёл пальцем под ней, проверяя, не слишком ли прижал печать. Эйра встала к окну, отворила ставню шире, и со двора снизу донёсся голос Марты. Кухарка ругалась с кем-то из-за ведра, поставленного на пороге. Слушая её, я уже начал прикидывать, сколько у нас осталось до выхода, когда Эйра обернулась.

– А про Брока ты сегодня расскажешь? – спросила она ровно. – Ты тогда сказал, что думаешь над работой. Я подождала. Теперь ты опять всю ночь где-то ходил, и я даже понять не могу, одно это дело или у тебя уже несколько.

Я посмотрел на свёрток с документами. Про Брока пришлось бы начинать издалека. Что он увёз Ядро с Иль-Ферро, Эйра знала. Но теперь это Ядро собирались вставлять в оправу для короля, а про короля и про то, зачем мы с Алексом на самом деле пришли в столицу, я ей ни разу не объяснил. Эту часть я держал при себе так долго, что теперь каждое объяснение цеплялось за следующее.

За окном светлело, ей скоро нужно было идти к мосту за Бертой, а мне хотелось воспользоваться этой спешкой и закончить разговор привычным обещанием на потом. Эйра стояла, ожидая ответа, и я понял, что она заметит именно это.

– Сегодня вечером, после Совета, – ответил я. – Расскажу, что он принёс и куда зовёт. Это отдельное дело, оно тянется ещё с острова. Я должен был раньше тебе объяснить, с этим спорить не стану.

Эйра некоторое время смотрела на меня, затем подошла за плащом. Я подал ей его с крючка у двери. Она приняла, но надевать сразу не стала, держа ткань на сгибе локтя.

– Тогда вечером, Кай. Даже если Совет нас до темноты продержит. – Она помолчала, разглаживая плащ на локте, и заговорила тише: – Ты не думай, я из тебя не тяну. У каждого есть то, что сразу не скажешь, у меня с Ильзой тоже так было. Просто мне надо знать, что ты мне доверяешь. Что я у тебя не из тех, кому рассказывают потом, когда всё уже решено.

Я дал слово. Она кивнула, и мы спустились вместе. По дороге Эйра коснулась моей руки возле лестничного поворота; это было короткое прикосновение, пока мы пропускали постояльца с мешком на плече. Внизу она сразу пошла к Марте за хлебом в дорогу, а я увидел за столом у стены Торна и Алекса. Торн пытался удержать кружку деревянной кистью. Здоровой рукой он поправлял её под пальцами, подбирая положение, при котором сосуд переставал клониться.

– Был у старика? – спросил он, подняв на меня глаза. – Алекс сказал, ты всю ночь внизу просидел, а под утро в Ряд подался. Мог бы и растолкать меня, я бы с тобой сходил.

– Был. Рассказал ему про служителя и про то, что собираюсь делать сегодня. Он обещаний не дал. Зато кое-что про подпись объяснил, сейчас передам вам обоим.

Торн перестал двигать кружку. Алекс ногой отодвинул лекарский короб, освобождая мне место на скамье. Я сел к ним, и Марта тут же поставила передо мной миску каши, велев есть, пока та горячая. Когда я потянулся за ложкой, кухарка посмотрела на мои сырые рукава.

– Опять по сырости ходил, – проворчала она. – Здоровые мужики, а поесть по-человечески никто успеть не может, всё дела у вас. Девка твоя хотя бы хлеб с собой взяла. Ты тоже возьми, когда доешь, у старшин тебя кормить никто не станет.

Эйра простилась с нами у стола. За Бертой она должна была зайти к западному сходу Кожевенного моста: там они договорились встретиться после вчерашней прогулки по Поясу. Ульф с Пыхом оставались за Валом и придут вместе с Бертой. Я хотел попросить Эйру проверить, поела ли та с утра, но Марта уже сама совала ей вторую лепёшку, так что осталось только поблагодарить.

Когда дверь за Эйрой закрылась, я передал Алексу и Торну рассказ Крепина. Когда я дошёл до того, что служитель сам велел старику услать его из двора и сам подсказал водокачку с несуществующей оправкой, Торн опустил кружку на стол. Деревянные пальцы соскользнули с её бока, он поправил протез левой рукой и долго смотрел на край блюда. Я договорил до конца, включая то, чего старик про засаду не знал.

– Значит, место ему тот подсказал, – произнёс Торн глухо. – С сумкой. Я у водокачки уже другого встретил, лица толком не запомнил, он меня за склад и направил. Сказал, Нино там. Надо будет этого вашего служителя ещё раз разглядеть.

– На Совете, скорее всего, будет, – ответил я. – Посмотри за ним. Кто к нему подходит, с кем он разговаривает. Если уйдёт, запомни когда. Одному за ним ходить сегодня не надо, с этим успеем разобраться.

Торн коротко кивнул, потянулся за хлебом и отломил. По лицу его трудно было понять, что он думает о Крепине. Спрашивать я пока не стал. Алекс тем временем подвинул ко мне кружку с отваром и сообщил, что приготовил записи о Виго. В них сохранились пометы о проводнике, сделанные ещё до той ночи у Избы. Если старшины начнут спрашивать, почему больной после остановки сердца снова мог разговаривать, он объяснит последовательность лечения.

– Про час смерти я скажу, – добавил он, глядя на свёрток между дощечками. – И про то, когда Виго диктовал. Только ты мне посреди ответа помогать не начинай. Ланцо этого и ждёт, чтобы показать, как мы друг другу слова подаём.

– Помогать не буду. Ты говоришь про сердце, я отвечаю за поданные требования. Если старшина возьмётся за ворота, тоже оставьте мне. Я их грел, мне объяснять. Берту пусть слушают по её бумаге, когда до двора дойдём.

Я развернул свёрток прямо на столе, отодвинув миску. Нужно было ещё раз посмотреть, где в выписке стоят приметы, чтобы потом не искать их под чужими взглядами. Алекс придержал край, пока я перелистывал передачу клейма. Почерк Аврелия был ровным и разборчивым, чернила возле печати чуть побледнели от сырости, однако каждое слово читалось.

Я задержал палец на записи об осмотре тела.

– Второго, кто подписал, зовут Эберт Тиль, – сказал я. – Мастер с нижнего прохода, ему Дом год назад двор выхлопотал. Если Ланцо его приведёт, спрошу, где он видел Виго и что проверял. Крепин слышал только общий перечень ожогов. Здесь записано точнее.

Алекс наклонился к листу и провёл ногтем ниже моего пальца.

– Спрашивай по одной примете, – посоветовал он. – Прочтёшь ему весь список сразу, он просто повторит за тобой, и выйдет, будто всё видел. И не говори ему, на какой руке палец. Спроси, на какой. Кто видел, тот скажет сразу, а кто не видел, станет угадывать.

Торн посмотрел на бумагу через стол, затем перевёл взгляд на меня.

– А если старик придёт, дашь ему самому сказать? – спросил он. – Он, когда волнуется, путаться начинает, я видел. Ты тогда не лезь, дай ему самому выговориться. А то ты любишь за людей договаривать.

Я пообещал молчать, пока Крепин говорит. Торн хмыкнул, и занялся ремнём на предплечье. Алекс спросил о возчике. Того я накануне разыскал у стоянки телег; мужчина сперва решил, что я пришёл спорить о цене ночной поездки, и успел напомнить про подъём к кладбищам, а когда понял, зачем нужен, согласился явиться. За потерянное утро я ему заплатил.

Кашу я доедал остывшей. Марта заметила это, тяжело вздохнула, но миску отнимать не стала. Пока мы собирались, она завернула мне хлеб и сунула узелок прямо поверх дощечек, так что пришлось перекладывать всё заново. Торн вышел первым, осторожно поставив больную ногу на порог. Алекс закинул ремень короба на плечо, а я задержался возле двери, проверяя за пазухой клеймо Виго. Тряпица лежала как надо, знак упирался в ладонь знакомым краем. Я поправил пояс и пошёл следом за ними.

* * *

Возле правой створки Дома Цехов по-прежнему стояли люди. Кто-то пытался подлезть пальцем под шляпку гвоздя, и сторож сердито отводил его руку колотушкой, объясняя, что к железу прикасаться запретили.

Слева пропускали в приёмную. Там уже было тесно от просителей, однако возле стола Сухарева мне уступили место, едва секретарь произнёс моё имя.

Он посмотрел на свёрток в моих руках и на мгновение отвёл глаза к раскрытой книге. Перо лежало поперёк песочницы. Сухарев взял его, подержал над строкой и спросил служебным голосом:

– Мастер Кай, дополнения к сегодняшнему обращению будут? Мне велено уточнить, сохраняются ли оба требования в прежнем виде. До открытия собрания я ещё могу внести вашу помету.

– Сохраняются оба, Тимофей. Сверка с погостной книгой и разбор первого свидетельства. Снимать ничего не прошу, так и запишите.

Кончики ушей у него порозовели. Сухарев опустил перо и сделал короткую запись, затем повернул книгу, чтобы я увидел её сам. Я прочёл, подтвердил и показал ему прежнюю отметку с номером подачи. Секретарь сверил её, вернул мне и чуть наклонился над столом.

– Старшина сегодня добавил свидетеля по первой бумаге, – сообщил он вполголоса. – Мастер Эберт Тиль. Ваш возчик уже здесь, у галереи ждёт. Остальных проведут по списку, имена у привратника есть.

– Благодарю. Если держательница векселя подойдёт с женщиной и здоровяком, это наши. Здоровяк тоже расписывался на передаче, крестом. Я буду во дворе.

Сухарев кивнул, и нас пропустили в боковой коридор.

Через арки галереи было видно знакомый навес Двора Проб. В прошлый раз под ним я ковал дюжину петель чужим рыхлым молотом, приспосабливая руку к инструменту, который гасил половину удара, но сейчас возле горна никого не было. Его вычистили, убрали угольные корзины с прохода, а на зрительских ступенях сидели люди, многие в рабочих передниках.

По дороге к помосту я заметил женщину, которая ругала цех у ворот, и того пожилого кузнеца, что объяснял мальчишке насечку на клейме Виго. Старик узнал меня, чуть приподнял подбородок. Я ответил ему таким же движением.

Возчик ждал у конца галереи, держа шапку обеими руками. Он заметно обрадовался, когда увидел меня, и пожаловался, что едва отыскал нужный проход. Я показал ему место возле нижней ступени, куда служитель с листом направлял свидетелей. Мужчина уселся с краю, прижав шапку к животу, и посмотрел на пустой помост.

– Долго тут сидят-то, мастер? – спросил он негромко. – Я лошадь соседу оставил, овса на утро отмерил, только он забывчивый. Я ему два раза сказал, чтоб к воде подвёл, когда поест. Сам бы у ворот привязал, да велено без телег приходить.

Я ответил, что точного срока не знаю. Возчик вздохнул и начал расправлять загнутый край шапки.

Алекс сел рядом, короб поставил себе под ноги. Торн выбрал место ближе к проходу, откуда была видна боковая лестница старшин. Я ещё раз оглядел ступени в поисках Крепина. Среди седых голов попадались похожие, и всякий раз приходилось вглядываться, прежде чем я понимал, что ошибся.

Берта появилась с Эйрой, когда места возле помоста уже почти заняли. Ульф шёл следом, пригибая голову под аркой; из-за его ворота выглядывал Пых. Великан заметил меня и улыбнулся так широко, что несколько сидевших рядом людей тоже обернулись.

Я поднялся им навстречу. Берта несла завёрнутый лист перед собой и держала подбородок ровно. Капюшон был откинут, на белом шраме возле брови лежал утренний свет.

– Нашли дорогу? – спросил я, показывая ей место возле Алекса. – Здесь сядь, к помосту ближе. Бумагу пока при себе держи, Сухарев за ней сам позовёт.

– Дорогу-то мне вчера показали, – отозвалась Берта, поправляя край плаща. – У дверей имя спросили, я сказала. Чего там искать. Ты лучше скажи, когда читать придётся, чтоб я в лист успела заглянуть. На сгибе буквы стёрлись, я вчера вечером еле разобрала.

Эйра села рядом с ней. Берта тем временем принялась развязывать ткань у себя на коленях. Узел она распустила быстро, после чего накрыла бумагу ладонью, оберегая от сквозняка.

Ульф устроился выше, за нашей спиной. Скамья под ним заметно прогнулась, и возчик обернулся с тревогой, однако великан уже осторожно приподнялся, перенеся часть веса на ноги. Пых понюхал воздух, посмотрел в мою сторону и спрятался под ворот. Я почувствовал слабый тёплый отклик нашей связи, короткий, сонный.

На боковой лестнице показался Тобиас Мех. В широком переднике он занял почти весь проход и на ходу договаривал что-то Клещу, который поднимался следом.

За ними вышла Ильза. Она посмотрела вдоль первых ступеней, задержалась взглядом возле Берты и села на помосте, поправив у пояса маленький молоток. Ланцо появился последним. Седая борода лежала на кафтане ровно, перстни блеснули, когда он придержал край стола и опустился в среднее кресло. Возле него сел старшина ножовщиков, принимавший меня у своей лавки. Дальше устроился мастер, разговаривавший через щель в воротах; я узнал его по голосу, когда он попросил подвинуть чернильницу.

Всего за столом оказалось семеро. Шестерых я теперь знал: с кем-то имел дело ещё на пробе, к остальным ходил во дворы за эти два дня. Седьмого Сухарев, подойдя к нему с листом, назвал старшиной литейщиков. До него я так и не добрался, и сейчас это казалось упущением. Про остальных я хотя бы примерно понимал, кто куда смотрит. Тобиас за меня, Ланцо против, а трое будут глядеть, куда клонится стол. Про Ильзу я так и не решил ничего.

На край стола поставили глиняную чашу. Служитель выложил возле неё светлые и тёмные бирки, а Сухарев, расположившись сбоку со своей книгой, объявил, что решения будут отмечать ими: светлая бирка означает согласие с поставленным предложением, тёмная – отказ.

Дальше секретарь попросил во время чтения сохранять тишину. На верхних ступенях ещё разговаривали, пока Ланцо не поднял ладонь. Голоса постепенно смолкли.

Тогда я увидел у боковой лестницы человека с сумкой. Он стоял в тени и держал руки сцепленными на животе, точно так же, как ночью за моим столом. Торн уже смотрел на него. Мы встретились взглядами, и я слегка кивнул.

Сухарев начал читать.

Первым шло распоряжение двором покойного оружейника Виго и рассмотрение предложения мастерицы Гримм. Следом стояло обращение старшины кузнечного цеха о передаче клейма, совершённой после внесения смерти в книгу. Моё требование о сверке обеих записей оказалось последним из трёх. Я почувствовал, как под пальцами нагрелся край дощечки, и убрал руку со свёртка. Ланцо уже смотрел на Ильзу, словно собирался предоставить ей слово о покупке.

Я поднялся прежде, чем Сухарев перевернул лист.

– Мастера, прошу изменить порядок, – сказал я достаточно громко, чтобы слышали и на помосте, и за моей спиной. – Двор собираются передавать на основании смерти Виго. Здесь лежит выписка Избы о том, что в указанный день он был жив. Если начать с двора, вы решите его судьбу до того, как прочтёте эту запись. Прошу сначала разобрать свидетельства.

Сухарев остановился с листом в руке. Ланцо чуть приподнял брови, а Тобиас Мех подался вперёд, упираясь ладонями в край стола.

– Сначала свидетельства, – подтвердил он своим громким голосом. – Иначе нам потом принятую передачу обратно разворачивать. По спорному основанию имущество не решают. Сухарев, прочти северяниново требование рядом с обращением старшины, оба про одно дело.

Ланцо медленно повернул перстень большим пальцем и кивнул.

– Возражений у меня нет, мастера. Пусть проситель получит возможность изложить всё, что считает нужным. Мы ради того и собрались, чтобы после никто не говорил, будто его бумаги оставили без внимания.

Он сказал это так спокойно, что несколько человек на ступенях одобрительно загудели.

Я сел.

Уступка далась ему легко; кажется, перед полным двором старшина предпочитал показать свою предупредительность. Я забрал бумаги из дощечек и положил верхний лист так, чтобы печать оставалась свободной.

Ланцо начал с прежнего свидетельства. Двое мастеров, каждый со своим клеймом, подтвердили смерть Виго, сына Ортвина. Дом направил их лист в Приказную Избу, после чего соответствующая запись появилась и в цеховой книге. А теперь северянин, недавно допущенный к ремеслу, принёс распоряжение от имени человека, уже числящегося умершим. Лист передачи записал его спутник-лекарь, час кончины в поздней выписке указан со слов того же лекаря. Старшина произносил каждое обстоятельство отдельно, давал ему полежать в тишине и продолжал, пока всё дело не стало выглядеть подозрительно даже для меня, знавшего его с другой стороны.

– Подписи сопровождавших мастера Кая людей мы также видим, – добавил Ланцо, проведя пальцем по копии. – Их следует выслушать. Но Совет обязан помнить, что все они прибыли сюда вместе и связаны общим делом. В подобных обстоятельствах поспешное признание одной записи способно погубить доверие к другой, за которой стоят имена старых мастеров Ряда.

Клещ смотрел в лист перед собой. Ножовщик слушал, опустив подбородок. Ильза сидела прямо, обе руки лежали на столе, и по её лицу я ничего понять не мог.

Я дожидался, когда Ланцо остановится, но он ещё не закончил.

– Есть и обстоятельство, касающееся самого просителя, – продолжил старшина, подняв взгляд на меня. – Ночью на воротах Дома Цехов разогревали железо плотным потоком Ци. Сторож видел свечение, дуб под полосой подпалён. Дозволения на такую работу у мастера Кая нет. И уж тем более никто не дозволял ему портить ворота Дома, какой бы знак он на них ни оставил. Порча цехового имущества остаётся порчей, даже если произведена в память покойного. Донесение о случившемся в Серый Дом мною составлено, и это дело будет разбираться своим порядком.

За моей спиной кто-то шумно втянул воздух. Ещё минуту назад на верхней ступени перешёптывались двое подмастерьев, теперь и они притихли.

Я помнил Мариуса Костолома у ворот Короны, его бесцветные глаза и предупреждение о первом незаконном выбросе внутри Старой Стены. Молчальня, затем разбирательство. Тогда я кивнул. В ночь у ворот сила шла в ладонь открыто, и я прекрасно знал, что её заметят.

Расстояние до помоста вдруг показалось очень коротким. Несколько шагов через свободную площадку, край стола на удобной высоте. Я опустил взгляд на выписку, заставил пальцы разжаться и отвёл поднявшийся поток в Нижний Котёл. От края страницы пахнуло тёплым воском печати.

Ещё этого не хватало, расплавить собственное доказательство, пока старшина объясняет всем, какой я опасный.

– За ворота отвечу там, куда меня вызовут, – сказал я. – В обращении по Виго прошу прочесть выписку Аврелия целиком. Там записан и час его явки живым. Эту часть писарь видел сам.

Ланцо кивнул Сухареву. Я передал подлинник секретарю и проследил, как тот положил его рядом с копией, проверил печать, после чего начал читать.

Голос у Сухарева был тоньше голоса старшины, однако в затихшем дворе его слышали хорошо. Виго явился к двери Избы после вечернего боя Часов. Назвал себя. Дежурный писарь отказался открыть книгу вовремя и внёс собственный отказ в запись. Дальше шло опознание тела по приметам, а затем час смерти со слов лекаря и подписи тех, кто оставался при телеге.

Когда прозвучало признание Аврелия в своём отказе, старшина литейщиков поднял глаза. Клещ подвинул к себе копию, словно хотел проверить эту строку ещё раз. Я смотрел на их руки и впервые за утро почувствовал, что бумагу действительно читают.

Ланцо дождался последнего слова и мягко спросил:

– Сам писарь Свеча явился? Мы могли бы услышать, при каких обстоятельствах он составил позднюю запись. Он у нас в списке приглашённых есть, Сухарев?

Секретарь проверил лист и ответил, что среди явившихся его нет.

Ланцо перевёл взгляд на меня.

Я понимал, что сейчас мне очень пригодился бы Аврелий возле арки, с книгой под мышкой. Последний раз я видел его уходящим к больной матери: он собирался той же ночью увезти её к родне, подальше от людей, которые грозили убить её за открытую погостную книгу. Адреса он мне не оставил. Вчера, обходя старшин, я дважды заворачивал к Избе на Кладбищенском Взвозе. За стойкой сидел другой писарь, пожилой и глуховатый, и оба раза ответил одно и то же: Свеча взял несколько дней по семейной надобности, куда уехал, не сказал. Я оставил для него записку с днём и часом Совета. Дошла ли она, я не знал. Выходило, что сегодня за всех нас должна была говорить одна его печать.

– Писарь в отъезде по семейной надобности, мне вчера подтвердили это в самой Избе, – ответил я. – Выписка его зарегистрирована. – Я подавал требование сверить её с подлинной книгой, секретарь может показать запись. Если у Совета есть вопросы к писарю, прошу вызвать его из Избы. А пока здесь лекарь, который сидел возле Виго до смерти, и возчик, доставивший его к этой двери.

Ланцо позволил им говорить.

Алекс поднялся и подошёл к помосту, оставив короб у нашей скамьи. Он выглядел худым и совсем молодым под высокими окнами, особенно рядом с массивным Мехом. Но когда начал рассказывать, голос у него был тот самый, которым он у Берты запрещал Виго вставать. Ровный, усталый, с такой привычкой к точности, что я невольно перестал теребить край бумаги.

Он объяснил, что поддерживал грудной жар Виго составом и следил за работой проводника. Мастер оставался в ясном сознании, сам попросил записать передачу клейма и диктовал её по частям. После оттиска ещё говорил с Бертой. Сердце остановилось позже, и Алекс назвал время относительно боя Часов, которое указал Аврелию в ту же ночь.

– Таким образом, распоряжение и час смерти мы опять получаем от вас, – заметил Ланцо, откинувшись в кресле. – Вы понимаете затруднение Совета, лекарь? Отдельного подтверждения вашим словам пока не прозвучало.

Алекс посмотрел на него, затем на Сухарева, державшего перо над книгой.

– Я записал то, что больной мне продиктовал, – ответил он сухо. – И сообщил писарю время, когда у этого больного остановилось сердце. При телеге оставались люди, они могут сказать, когда он говорил. Если вас интересует моя работа, спрашивайте про неё. Я отвечу, что делал и что видел.

Ланцо немного помолчал, разглаживая копию ладонью.

– Тяжёлый больной, лекарь, в последние часы нередко говорит то, что хотят услышать люди у его постели, – произнёс он с сочувствием. – Особенно если эти люди много для него сделали. Вы уверены, что мастер понимал, какую бумагу диктует?

– Он меня дважды поправил, – ответил Алекс. – Я написал «передаю знак», он велел переписать на «клеймо», сказал, что знак у всякой лавки над дверью висит. Потом, когда я дочитал до конца, попросил прочесть ещё раз, с середины, где про свидетелей, и только после этого велел подавать клеймо под оттиск. А после оттиска Берту попросил мешок под головой поправить, потому что шея затекла. В бреду люди просят воды или зовут мать, старшина. Проверять, правильно ли лекарь записал слово, в бреду не станут.

Голос рыжего оставался спокойным. Я видел, как он сцепил пальцы за спиной, и вспомнил, сколько раз эти руки проверяли сердце Виго, пока я занимался совсем другим.

Возчик встал после него, с трудом выбравшись из тесноты между скамьёй и чужими коленями. Он подошёл к помосту, поклонился и сразу посмотрел на меня, как будто ждал, куда становиться.

Я показал на свободное место у Сухарева. Ланцо спросил, знал ли мужчина Виго прежде.

– Прежде не возил, господин старшина, – ответил тот, то комкая, то расправляя шапку. – В тот вечер наняли от Подола до Избы. Мастер в телеге лежал, голова приподнята. По дороге говорил много, я слышал, на каждую колдобину ворчал. Ещё петь принялся, когда к подъёму подъехали. У Избы тоже голос подавал, писаря звал. Я его привёз живым, в этом готов своим именем подтвердить.

– Имя привезённого вы узнали от нанимателя? – уточнил Ланцо. – И плату за дорогу получили от него же?

Возчик растерянно взглянул на меня, потом снова на старшину.

– Сам мастер назвался, у двери, громко. Про приметы свои говорил, велел писарю посмотреть. Плату кузнец дал, как условились. Я за серебро вёз, дорога в гору, господин старшина, до кладбищ телега сама не катится. Только про живого вы спрашиваете или про плату? Живой был. Мёртвый на выбоине так ругаться не станет.

По ступеням прошёл короткий смех. Мех усмехнулся, проведя ладонью по бороде, и заметил, что дорожная брань на Виго похожа.

Ланцо улыбнулся вместе со всеми и подождал, пока смех уляжется.

– Благодарю, добрый человек, развеселили вы нас, – сказал он. – А за нынешнее утро вам, выходит, тоже кузнец заплатил? Утро у возчика, полагаю, тоже денег стоит.

– Заплатил, – ответил возчик и, спохватившись, торопливо прибавил: – Так я ж за утро взял, господин старшина, слова мои тут ни при чём. Утро у меня тоже не казённое, я бы за это время два воза отвёз, а то и три, если с Рудной…

– Разумеется, – мягко согласился Ланцо. – Ступайте на место.

На ступенях больше не смеялись. Возчик пробирался к своей скамье, сердито оправляя рукав, за который кто-то зацепился, и на меня уже не смотрел.

Я видел, как Ланцо укладывает каждый ответ туда, где ему удобнее. Лекарь работал со мной, возчик получил деньги. До того, что человек видел у телеги, разговор всякий раз добирался и тут же уходил в сторону. Я поднялся, но Сухарев уже объявлял следующего свидетеля, и пришлось остаться стоять у нашей ступени.

Эберт Тиль, о котором утром говорил Крепин, оказался немолодым мужчиной с коротко подстриженной бородой. Я стал смотреть внимательнее. На рукаве у мастера виднелось заштопанное место, выполненное аккуратной частой строчкой. Он держался прямо, на Ланцо посмотрел всего раз, после чего уставился на край стола. Голос у него был низкий и довольно уверенный.

– Подпись моя, клеймо моё, – сообщил Тиль, когда Сухарев показал ему лист. – Подтверждал смерть оружейника Виго, сына Ортвина. Лицо его мне известно по Ряду, на руках старые ожоги. Всё, что там вписано, я тогда подтвердил своей ответственностью.

– Самого покойного вы видели? – спросил Клещ, подняв взгляд от бумаги. Два согнутых пальца лежали у него на краю страницы. – Что клеймо ваше, мы и так видим. Спрашиваю про глаза.

Тиль сглотнул. Пауза была короткой, но я успел её заметить.

– Видел, мастер. По лицу признал и по ожогам на руках. Виго я в Ряду встречал, сомнения у меня не возникло.

Я попросил разрешения задать вопрос. Ланцо открыл рот, однако Мех уже кивнул мне, и я вышел к помосту, остановившись сбоку от Тиля.

Вблизи было видно, что тот плохо выбрил шею возле ворота. На коже осталась тонкая полоска мыла. Он поспешно провёл там пальцами, когда заметил мой взгляд.

– Где вы видели тело, мастер? И кто вам показал руки? – спросил я. – Аврелий при опознании проверял несколько примет. Я хотел бы понять, одинаково ли вы их помните.