Текст книги "Системный Кузнец XVIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Ланцо придвинул первый лист. Читал он долго, порой возвращаясь к началу строки, и я сперва решил, что ему мешает почерк Алекса. Рыжий писал тесно, места на бумаге в ту ночь берегли. Однако палец старшины задерживался возле подписей, а затем снова уходил к имени Виго. Когда он дошёл до оттиска, я вынул клеймо из ткани и поставил рядом. Положил я его нарочно. Пусть старшина увидит знак целиком и сам сложит одно с другим.

– Сам знак тоже при мне, – сказал я. – Его мне отдала Берта, клепальщица из Заречья, та самая, у которой лежит долговой вексель Виго, цех ей сам этот долг уступил. Она пять месяцев выхаживала его за Валом и после смерти вынула клеймо у него из кулака. Можете сверить с оттиском.

Старшина поднял глаза и впервые за весь разговор посмотрел на меня с заметным вниманием. Потом взял клеймо, повернул к окну и поднёс ближе к лицу. В углублении знака чернела сажа. Ланцо провёл ногтем по краю маленькой наковальни, и на ноготь выкатилась крупинка тёмной окалины. Он посмотрел на неё, стряхнул на край стола, положил клеймо рядом и принялся за выписку Аврелия. Я ждал, что он скажет. Любой мастер на его месте понял бы сразу: окалина свежая, этой ночью клеймом давили в раскалённое железо, и весь Ряд с утра видел, в какое именно. А Ланцо молчал, будто стряхнул со стола пылинку, и это молчание меня почти удивило. Значит, считал что-то про себя и приберегал это на потом. Отвар понемногу остывал. Я так и не коснулся чашки.

За окном заговорили громче, и старшина ненадолго поднял голову. Ланцо встал, забрав лист с оттиском, подошёл к свету и посмотрел вниз. Я поднялся вслед за ним. Окно выходило вдоль фасада прямо на арку, и сверху хорошо было видно толпу у ступеней и закрытую правую створку, возле которой люди стояли плотнее всего. Сам знак на полосе с такой высоты, конечно, было не разглядеть, однако старшине этого, похоже, и не требовалось. Он посмотрел на людей у двери, потом на оттиск в своей руке, потом на клеймо, лежавшее на столе, и вернулся к креслу.

Он взял перо, подержал его над чистым листом, затем аккуратно положил поперёк чернильницы.

– Благодарю, что избавили меня от розысков, мастер Кай, – произнёс он всё тем же мягким голосом. – С ночи приходится выяснять, кто работал на наших воротах. Теперь, по крайней мере, понятно, у кого спрашивать.

Я остался стоять возле стула и улыбнулся. Ничего нового он мне не сказал. Ещё ночью, держа ладонь на раскалённой полосе, я знал, что к утру все сложат одно с другим: Виго мёртв, его клеймо перешло ко мне, значит, и на дверь его поставил я. Прятаться я не собирался. Хотел, чтобы Ряд увидел знак, а цех понял, чья рука его поставила, и получил и то и другое. Пусть старшина думает, что поймал меня за руку. Руку я протянул сам.

– Розыски ваши были недолгими, мастер Ланцо, – сказал я, не спеша садясь обратно. – Я ведь и не прятался. Вот Виго пять месяцев прятался за Валом, а его здесь так и не сумели найти, хотя искали, наверное, старательно. Пришлось мне помочь.

Ланцо не ответил. Пальцы, лежавшие на краю стола, на миг сжались, и он тут же расправил их, разглаживая и без того ровный лист.

– Но пришёл я не за этим, – продолжил я. – Я пришёл, чтобы волю мастера внесли в книгу. Его смерть записали раньше, чем она случилась. Эти листы позволяют проверить, кто ошибся и когда.

– Позволяют начать проверку, – уточнил Ланцо, придвигая выписку к первому листу. – Поверь старику, разница для дела существенная. В наших книгах уже находится свидетельство двух мастеров с клеймами. На его основании проведена смерть Виго. Теперь ты приносишь позднейшую запись, где тот же человек ещё жив и распоряжается своим знаком. Следовательно, перед Советом окажутся противоречащие друг другу сведения.

– Писарь погоста видел Виго живым у двери Избы позавчера вечером. Разговаривал с ним. В выписке это указано, можете прочитать ещё раз.

Ланцо слегка улыбнулся, словно я предложил мастеру проверить, правильно ли тот держит собственный инструмент. Он разгладил край бумаги и повернул её ко мне, прижав пальцем строку о времени смерти.

– Прочитал, сынок. Здесь же сказано, что час кончины внесён со слов лекаря, который прибыл с тобой. И этот лекарь записал передачу клейма. Подписи твоих спутников я тоже вижу. Всё это надлежит выслушать и сопоставить. Пока прежняя запись сохраняет силу, передача совершена от имени человека, уже признанного умершим.

Я наклонился к листу. Алекс действительно записал волю Виго, и он же следил за сердцем до последнего толчка. Для нас всё было просто: лекарь сидел у больного, больной попросил бумагу, лекарь и записал. А Ланцо поставил палец именно туда, чтобы вышло иначе: будто и час смерти, и передачу клейма написал один и тот же человек из моих людей, а остальные мои люди лишь расписались снизу. Получалось, что мы сговорились и сами себе написали всё, что надо.

– Там есть подпись возчика, – спокойно напомнил я. – Это совсем чужой человек, нанялся довезти нас до Избы и остался ждать, ему наши дела безразличны. Его можно найти и спросить. Берта знала Виго много лет, задолго до того, как я приехал в столицу. А писарь Аврелий осматривал тело сам, по трём приметам, которых нет ни в одной вашей цеховой бумаге. И ещё вписал в книгу, что днём сам же отказался принять живого Виго, то есть признал собственную ошибку. Вы правда думаете, что писарь Избы станет ради чужого кузнеца записывать на себя вину?

Старшина убрал палец и откинулся на спинку кресла. Лицо у него оставалось спокойным, даже чуть сочувственным, только перстень под большим пальцем опять пошёл по кругу.

– Я считаю, что Совет должен это разобрать, – ответил Ланцо. – Ты вправе привести возчика и всех, кого полагаешь полезным. В начале следующей седмицы у нас назначено собрание, как раз по двору Виго. Мастерица Гримм готова принять его двор после завершения бумаг. Её предложение уже внесено в повестку.

Вчера Эйра сказала мне о покупке Ильзы. Слова всё равно неприятно отозвались под рёбрами, когда я услышал их здесь, из уст человека, который ждал этой сделки. Ланцо открыл свою книгу и нашёл место, заложенное полоской ткани. Я увидел несколько строк, написанных одинаковым ровным почерком; имени Ильзы с моего места разобрать не смог.

– Сначала пусть Совет разберётся с ложной записью, а уж потом делит двор, – сказал я медленно, не отводя глаз от его лица. – Потому что если Виго умер позже, чем записано у вас в книге, то выходит, что цех делил имущество живого человека. И двор его вы пообещали другому человеку, пока хозяин лежал за Валом и дышал.

Ланцо ответил не сразу. Он смотрел на меня, и в тишине стало слышно, как за окном гудит толпа. Улыбка на его лице осталась, только стала неподвижной, будто её забыли снять. Потом он взял перо.

– Потому и добавим твоё обращение к тому же заседанию, – сказал он наконец, обмакнув перо. – Я внесу предложение признать передачу клейма недействительной. Основание ты уже слышал. Мёртвые не передают, мастер Кай. Для иной записи сначала придётся убедить Совет, что прежнее свидетельство подлежит отмене.

Он начал писать. Я смотрел на перо и теперь понимал, зачем меня пропустили без очереди. Ланцо хотел первым вынести это дело на Совет и первым назвать его по-своему. На стол старшинам ляжет его лист, где написано «чужак принёс бумагу от покойника», и только уж затем мой, где написано «цех записал в мёртвые живого». Кто первым назовёт вещь, того слова и запомнят. А мои же сегодняшние листы давали ему для этого всё нужное. Хитро. Но и я пришёл не с пустыми руками.

– В таком случае впишите и моё требование, – сказал я, подавшись вперёд. – Сверить выписку с подлинной погостной книгой. Опросить писаря Аврелия о явке Виго. Я хочу, чтобы старшины читали оба документа целиком. И пусть Совет спросит тех двоих, кто подписал свидетельство о смерти, чьё тело они опознавали. Виго в тот день лежал за Валом живой и ел хлеб с ложки. А один из них, мастер Крепин, вчера сам приходил на настоящие похороны Виго за Валом, с погребальным гвоздём в руках. Тот самый гвоздь, что сейчас сидит у вас в воротах. Интересно будет послушать, как старик объяснит Совету, какого покойника он хоронил дважды.

Перо остановилось. Ланцо поднял взгляд, и возле его глаз легли мелкие складки, будто я сказал что-то трогательное.

– Спросит, сынок, непременно спросит, – ответил он мягко, почти с сочувствием. – Мастер Крепин у нас человек почтенный, сорок лет в Ряду. И внук у него, слышал, к доброму бондарю в учение идёт, хорошее место, на такие в очереди стоят. Жаль мне будет, если на старости лет ему придётся объяснять Совету, что именно он видел. А с твоих бумаг Сухарев сейчас снимет копии для Совета, обращение твоё уже в книге. Вот и выйдет перед старшинами: в книге Избы Виго умер одним днём, в нашей цеховой другим. Совет и рассудит, какой записи верить. Для того он и собирается.

Про внука он сказал между делом, как пересказывают соседские новости. А я вспомнил, что именно через этого внука старика и дожали, когда выбивали подпись, так мне рассказал Вейт. Дальше додумать было нетрудно. Если Совет признает, что Виго умер позже, то Крепин подписал ложное свидетельство о смерти живого человека. За такое у мастера, скорее всего, отберут клеймо, а его семье потом в цеху двери не откроют, и никакого доброго бондаря внуку уже не видать. Ланцо давал мне понять простую вещь: потащу правду на Совет, и первым под неё попадёт старик, который мне же когда-то поручился. От такой заботы по спине прошёл холод, а следом поднялась злость.

Я посмотрел на чашку с отваром. По поверхности прошла слабая рябь, хотя стола я не касался. Понадобилось мгновение, чтобы понять причину: Ци поднялась к ладоням, и нагретый воздух двигался возле пальцев. Я убрал руки на колени и медленно отвёл поток глубже. На долю секунды представилось, как легко можно было бы расколоть стол вместе с раскрытой книгой. А заодно и самого старшину. Ланцо сидел в пределах вытянутой руки, старик без капли Ци, и одного моего удара хватило бы, чтобы расколоть его пополам вместе с креслом, он бы и руки поднять не успел. Мысль вышла спокойной, почти деловой, и в теле отозвалась знакомая готовность. Я сжал пальцы на ткани штанов и остался сидеть.

Старшина заметил движение. Его взгляд скользнул к моим коленям, затем вернулся к лицу. Чашку он отодвинул от края стола с такой осторожностью, будто заботился лишь о сохранности посуды.

– И ещё одно обстоятельство, мастер Кай, – произнёс он тише. – На пробе тебе выдали дозволение на обычную кузнечную работу. Отметки о плотных потоках в нём нет. Между тем этой ночью железо ворот разогревали Ци. Сторож видел свечение и слышал удары. К утру пришлось выставить человека возле створки, чтобы любопытные её руками не трогали.

– Сторожу своему передайте, чтобы зря не старался, – сказал я, не повышая голоса. – Гвоздь там сидит на совесть, его теперь только вместе с полосой вынимать. Да и клеймо не скоблите, пожалуй, весь Ряд его уже видел.

Ланцо смотрел на меня долго, и я видел, как он прикидывает, что со мной делать. Виноватые обычно оправдываются, а я сидел перед ним и практически подписывался под сделанным, и это его, кажется, выбило из привычной колеи сильнее всего остального.

– Не сомневаюсь, – ответил он наконец, и голос у него впервые стал суше. – Полосу сторож остудил водой. Дуб под ней подпалён, это осмотрят отдельно. Главное же обстоятельство другое: Ци внутри Старой Стены. Я, сынок, не дознаватель, в чужом ремесле мне разбираться не пристало. Только и молчать о таком мне устав не позволяет. Такие дела ведёт Серый Дом, у них найдутся и мерщики, и люди, чтобы расспросить сторожа.

Я вспомнил десятника на Подоле, который предупредил нас после вспышки во время лечения Виго. Тогда Алекс сумел объяснить случившееся аварией проводника, а я спрятал силу Замкнутым горном. Вчера у дверей Дома Цехов все заслонки оставались открытыми. И сделал я это нарочно: долго думал заранее и решил, что в городе, где даже восьмая ступень считается событием, с девятой станут разговаривать осторожно. Вот Ланцо и разговаривал осторожно: «сынок», отвар, мягкий голос. И при этом грозил мне Серым Домом, как грозят подмастерью выгнать за ворота. Пусть грозит. Старик, который двадцать лет не держал клещей, сидел напротив практика девятой ступени и пугал его дознавателями. Если серые захотят со мной поговорить, пусть приходят и говорят. Старшина мне для этого не нужен.

– Дорогу в Серый Дом я знаю, бывал там, – сказал я, протягивая руку за клеймом. – Если позовут, про ворота я там сам и отвечу, без посредников. Искать меня долго не придётся, так им и скажите. А сейчас давайте закончим с бумагами Виго.

В Сером Доме меня допрашивал дознаватель Оттон Мерк ещё в первые дни в столице, и тогда разговор закончился для нас хорошо. Правда, тогда я пришёл туда сам и ничего за собой не имел. Старшина позволил мне забрать знак. Затем сложил документы так, чтобы печать Избы осталась сверху, и позвал Сухарева. Секретарь вошёл почти сразу; должно быть, ждал в соседней комнате. Пока Ланцо объяснял, с каких листов снять копии к заседанию, я заворачивал клеймо в ткань и чувствовал досаду. Всё-таки я шёл сюда с надеждой, что старшина, увидев бумаги и толпу под окнами, просто впишет передачу и отпустит меня с миром. А дело уходило на Совет. На миг мелькнуло: может, не стоило вчера ставить знак на дверь, без этого Ланцо не упёрся бы так? Мысль я сразу отбросил. Упёрся бы, и ещё как, двор Виго он стерег пять месяцев. Зато теперь про этот двор знает весь Ряд.

И Ряд как раз напомнил о себе. Под окном кто-то гаркнул на всю улицу: «Совсем цех стыд потерял, живых в землю пишут!» – и толпа отозвалась гулом, в котором проскочило имя Ланцо. Старшина замолчал на полуслове и глянул в окно. У него дёрнулась щека, будто кто-то задел больной зуб. Потом он договорил фразу тем же ровным голосом, только чуть быстрее. На моём пальце осталась чёрная полоска сажи от клейма, и я потёр её большим пальцем, только сильнее размазав по коже.

– Подлинники верни мастеру Каю, как только сверишь с копиями, – добавил Ланцо, взглянув на меня. – И выдай ему сегодня же бумагу, что его дело рассмотрят на Совете в начале седмицы. Мастер Кай желает, чтобы старшины прочли его листы от первого слова до последнего, так что переписывай всё целиком, ни строчки не пропускай.

Сухарев коротко поклонился и принял бумаги обеими руками. Я поднялся. Отвар остался нетронутым, и старшина посмотрел на чашку с лёгким сожалением, словно наша встреча могла пройти приятнее, если бы я хотя бы попробовал угощение.

– До Совета, мастер, – произнёс он на прощание. – Время ещё есть. Собери свидетельства, которые считаешь нужными. С людьми говорить придётся тебе самому.

* * *

Сухарев работал в небольшой комнате за приёмной, где у окна стоял стол для переписки. Пока он снимал списки, я сидел возле стены и слушал, как внизу расходятся по делам просители. Через какое-то время по улице провели телегу; толпа шумно подалась в стороны, кто-то выругался на возчика. Жизнь Ряда постепенно возвращалась к обычному ходу. Я смотрел на пальцы секретаря и старался следить за строками, хотя мысли всё время уходили к заседанию.

Тобиас Мех на пробе признал мою работу без оговорок. Ильза тоже тогда поддержала оценку, однако теперь у неё был собственный уговор о дворе. Крепина я вчера оставил возле могилы Виго с пустой ладонью, забрав его погребальный гвоздь, и вспоминать лицо старика сейчас было тяжело. Сколько ещё мастеров сидит в Совете, кто из них станет слушать меня, я толком не знал. Зато людей, готовых ругать цех, на улице с утра хватало, и их было слышно даже здесь, сквозь стену. Этого я и добивался. Теперь про Виго говорил весь Ряд, и старшины, садясь за стол Совета, будут помнить, что за окном их слушают те, с кем им потом жить в одном Ряду.

Сухарев закончил переписывать первый лист и протянул мне копию, чтобы я сверил её с подлинником слово в слово. Эти копии останутся в Доме Цехов для Совета, а подлинники вернутся ко мне. Я прочёл первую копию, затем взял вторую. Почерк у секретаря был крупнее, чем у Алекса, поэтому передача заняла больше места. Слова Виго о мастере, вернувшем ему сердце, оказались почти в середине страницы. Я задержался на них, и Сухарев терпеливо ждал, держа наготове печать, чтобы заверить копии.

– Здесь всё верно, – сказал я наконец. – Благодарю. Когда нужно прийти на заседание?

Он указал время в отметке, после чего вслух повторил, чтобы я запомнил. Говорил по-служебному ровно, а под конец всё-таки поднял глаза.

– Свидетелей лучше привести заранее, мастер Кай. В день Совета у входа бывает тесно, и по именам сверяют долго. Если заявите их до заседания, я внесу в отдельный лист.

Сказал он это ровным служебным тоном, но я помнил, как этот человек уже раз рискнул местом ради нашей бумаги. Похоже, он и сейчас подсказывал больше, чем ему полагалось. Если имена свидетелей заранее вписать в особый список, их обязаны будут пустить на Совет. А если не вписать, в день заседания у дверей скажут, что места нет или что такого имени в списках не значится, и развернут человека назад. И никто потом не докажет, что сделали это нарочно. Я кивнул и забрал подлинники. Сухарев опустил взгляд к книге, в которую следовало подшить списки. Мне хотелось спросить, что он думает обо всём этом, однако за дверью уже звали секретаря. Я убрал бумаги и вышел, придерживая свёрток с клеймом у груди.

На ступенях стало свободнее. Женщины в прожжённом фартуке я больше не увидел; старик, объяснявший мальчишке знак Виго, тоже ушёл. Возле створки стояли другие люди, и один из них, заметив меня, наклонился к соседу. Я услышал своё имя, затем слова про дюжину петель. Под аркой двое цеховых служителей разговаривали со сторожем, державшим колотушку поперёк живота. Сторож посмотрел на меня и замолчал посреди фразы.

Я остановился у последней ступени, поправляя за пазухой бумагу, край которой упирался в шею. Молодой мастер возле ворот сперва взглянул на мои руки, потом на клеймо, прикрытое тканью. В его лице было обычное любопытство, но за ним смотрели ещё несколько человек, и я вдруг очень ясно почувствовал, как стою под их взглядами. Кто-то за его спиной сказал вполголоса: «Это северянин, что Виго искал». Что ему ответили, я не расслышал.

На железной полосе уже виднелись следы осмотра: возле гвоздя соскоблили окалину, обнажив серый металл. Я подошёл достаточно близко, чтобы разглядеть свою работу. Гвоздь сидел крепко, клеймо пропечаталось целиком, и по краю наковальни сохранился тонкий валик поднятого железа. Утром я радовался, что мастера узнают этот знак. Теперь у Ланцо был лист, по которому знак перешёл ко мне, а у двери стоял сторож, видевший ночью свечение. Старшина сложит одно с другим, да уже и сложил. Пусть. Я смотрел на остывший знак в железе и думал, что вышло похоже на то, как вскрывают нарыв: больно, некрасиво, и пахнет скверно, зато гной наружу. Пять месяцев цех держал историю Виго под повязкой, а сегодня про неё говорит весь Ряд, и назад её уже никто не запихнёт. Чем это обернётся для меня самого, поглядим. Солнце поднялось над крышами почти к полудню, и день только начинался.

Кто-то посторонился, пропуская меня с крыльца, и я пошёл через поредевшую толпу, не ускоряя шага. Между лопатками держалось ощущение чужого внимания. За пазухой лежали всё те же подлинники, только к ним прибавилась отметка о заседании, на котором предстояло защищать последнюю волю Виго. Дальше по улице наконец ударил молот, подхватив привычный утренний ритм. Я машинально сосчитал удары до паузы и потёр палец, испачканный сажей от клейма; чёрная полоска въелась в складку кожи и никак не сходила.

Глава 2

Сажа от клейма Виго въелась в складку указательного пальца. Я потёр её о край рубахи ещё у Дома Цехов, потом на спуске к Подолу, а возле рыбных лавок остановился у бочки с водой и сунул туда обе руки. Вода была прохладная, с мелкой чешуёй у поверхности. Сажа посветлела, однако узкая чёрная черта возле ногтя осталась. Я потрогал её большим пальцем, вытер ладони о штаны и пошёл дальше, держа руки за спиной.

Через десяток шагов я это заметил и удивился. Прятать было нечего: сажа и сажа, у любого кузнеца на руках её больше. А руки всё равно не хотели показываться, будто мальчишка, к которому я шёл, мог разглядеть на них что-то ещё. Что именно, я сам толком не понимал. Внутри засело что-то неловкое, похожее на стыд, только непонятно за что. Я вынул руки из-за спины и заставил себя идти как обычно.

Дом Цехов остался наверху, вместе с голосами мастеров у ворот и кабинетом, где Ланцо обещал вынести бумаги Виго на Совет. Под рубахой шуршали возвращённые подлинники: лист передачи клейма и выписка Аврелия с настоящим часом смерти. Секретарь зарегистрировал их при мне, выдал расписку и назвал день заседания. Я получил расписку и день заседания – всё, кроме главного: записи о передаче. Ланцо собирался оспаривать её, потому что в цеховой книге Виго умер раньше, чем успел отдать мне своё клеймо. Исправить эту ложь должны были старшины, а до тех пор мой разряд и двор Виго оставались там же, где с утра.

Я мог подняться в «Три Балки», собрать Алекса и начать прикидывать, кого приводить на Совет. Вместо этого свернул к воде. Энрике Щегол дал мне адрес мальчишки позавчера ночью, когда мы везли тело Виго за Морру, и я обещал прийти днём. Вчера хоронили Виго, а сегодня я наконец мог исполнить обещание. В голове всё время возникало это «наконец», хотя между разговором с Энрике и нынешним полуднем прошло совсем немного. Для Щепки время, наверное, шло по-другому. О том, что с ним случилось в Бухте, Энрике успел рассказать только самое страшное.

У Рыбного конца коптильни стояли близко к домам. Дым стлался над улицей, а за ним тянуло мокрыми сетями; по запаху я находил дорогу к реке даже там, где вода скрывалась за стенами дворов. От коптильни у берега отсчитал вторую улицу вверх и третий двор слева. Дверь была синей, только старой краски на нижней доске осталось меньше, чем голого дерева. Я постучал и невольно снова убрал руки за спину.

Дверь приоткрыла старуха с платком, завязанным низко над бровями. Она посмотрела сперва на мои сапоги, потом на лицо и оставила створку между нами.

– Кого надо? – спросила она сухо. – Рыбу у нас не продают. За рыбой обратно к коптильне.

– Пьетро. Его Щепкой зовут. Я Кай, кузнец, он у меня в Бухте учился. Энрике сказал, что мальчик живёт у вас, бабушка Тереза.

Старуха нахмурилась ещё сильнее и перевела взгляд через моё плечо, на улицу, будто проверяла, один ли я пришёл. Моё имя её, похоже, не успокоило. Почему – я мог только гадать. Может, в военное время по берегу ходило слишком много чужих мужчин, которым для барж годился любой подросток покрепче. Может, за Щепкой уже кто-то приходил и тоже называл себя другом. А может, ей просто не понравилось моё лицо.

– Имя всякий назовёт. Энрике самого приводи, – сказала она и начала притворять дверь. – У мальчишки и без гостей хватает…

Со двора за её спиной донеслись быстрые шаги. Тереза оглянулась и придержала створку локтем, а я увидел тёмную копну волос над её плечом. Через мгновение Щепка протиснулся в проём, задел бабку плечом и налетел на меня с такой силой, что я отступил на шаг. Он ухватил меня обеими руками за рубаху у боков и прижался лицом к груди.

Энрике рассказывал, как на гребной барже мальчишка вцепился в него так, что он еле разжал ему пальцы. Сейчас пальцы Щепки тоже не слушались. Я положил ладонь ему на затылок, и он только вцепился крепче.

– Это ты, значит, – проговорила Тереза с порога. Голос у неё смягчился, хотя дверь она всё ещё держала как заслон. – Уж не серчай, мастер. На той седмице двое приходили, тоже Щегла поминали, тоже ласковые. Всё спрашивали, сколько мальчишке годов да крепок ли. С барж люди, ясное дело, гребцов ищут. Я их кочергой проводила. – Она помолчала. – А этот с утра ко всякому стуку бегал. Заходи уж, раз дошёл. Нечего на улице стоять, соседи глаза проглядят.

Мы вошли в небольшой двор, где на верёвке висели рыбацкие рубахи. Щепка выпустил мою одежду только на пороге дома. Когда он отстранился, я смог его разглядеть. В памяти он так и остался мальчишкой, который доставал до наковальни, только встав на перевёрнутый ящик из-под тунца. Таким я его запомнил в первые месяцы, таким и носил в голове всё это время. Живой Щепка оказался выше. За несколько месяцев на голову не вырастают – значит, это память держала его маленьким, а он рос себе, как все мальчишки. И всё-таки он изменился: вытянулся, щёки впали, рубаха сидела на нём теснее, чем следовало, а запястья так и остались тонкими. На ладонях виднелись старые кузнечные мозоли, на ногах – новые, ещё не разношенные башмаки. В Бухте он всё лето бегал босиком. Может, башмаки купил Энрике на мой золотой, может, отдал кто-то из соседей. Щепка посмотрел на меня снизу вверх, словно хотел убедиться, что я и после нескольких шагов останусь тем же человеком.

– Энрике утром заходил. Сказал, маэстро придёт, – произнёс он. – Я думал, после полудня.

«Маэстро» было словом Энрике. В Бухте Щегол звал меня так в шутку, растягивая, а Щепка всегда говорил просто «мастер Кай». Сейчас он повторил за Энрике, даже с его растяжкой. Я кивнул. Полдень, кажется, уже прошёл, но в дыму коптилен солнце было трудно разглядеть.

В доме стояли стол и печь. Тереза подвинула мне табурет, себе взяла место у печной заслонки, а Щепка сел напротив и долго смотрел на мои руки, лежавшие на столе. На краю столешницы темнела зазубрина, старый след ножа, и он водил по ней большим пальцем.

– Как тебе тут? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Сухо. Энрике рыбу носит.

– Денег хватает?

Ответила Тереза, и сердито, будто я её обидел:

– Хватает. Щегол серебра оставил столько, что до весны не проешь. Я ему говорю: куда мне столько, а он – не твоё, бабка, дело, на мальца трать.

Выходит, Энрике разменял мой золотой, как и обещал, и отдал на мальчишку. Сколько именно, я при Щепке спрашивать не стал.

У меня было множество вопросов о Бухте. Я попробовал начать с того, где находился сам Щепка, когда пришли королевские люди. Он не поднял головы, только сильнее прижал палец к зазубрине и заговорил ровно, почти без запинки. Голос у него был чужой, взрослый: так старые рыбаки в «Трёх Волнах» пересказывали, сколько сетей унёс шторм.

Сначала он был у кузни Тито. Старый кузнец, которому я передал мальчика перед своим отъездом, вышел оттуда с молотом, когда на площади у колодца начался спор. Щепка пошёл следом, хотя Тито велел оставаться.

– Он сказал: «Сиди у горна», – Щепка на миг поднял на меня глаза и снова опустил. – Я не сел.

У колодца стоял староста Бартоло. Королевские люди требовали лодки для флота, Бартоло отказывался: без лодок в деревне нечем было бы кормить детей. Тито встал рядом с ним. Щепка говорил об этом, глядя на зазубрину под пальцем, и я понял, что оттуда, с края площади, он видел обоих.

Энрике уже рассказывал мне, чем кончился спор. Я всё равно ждал, что мальчик остановится раньше. Он вспомнил начальника с факелом и то, как люди у колодца вдруг бросились врассыпную. Тито и Бартоло остались лежать. Дальше загорелись сушильные рамы с рыбой, ветер понёс огонь по крышам, и Щепка побежал к моей старой кузне на уступе. Кузня стояла особняком, между причалом и скалами, и огонь с деревни туда бы не дошёл. Он думал пересидеть там, пока всё не кончится.

Я представил дорогу от колодца к «Солёному Молоту». Вдоль домов, мимо причала, вверх на каменистый выступ. Когда я жил в Бухте, мальчик преодолевал её бегом по нескольку раз в день, таская то уголь, то забытые клещи. В тот день он добежал до кузни, забрался за наковальню и стал ждать.

– Потом двое пришли, – сказал он. – С факелами. Я слышал, как ходят. Один говорит: это чья? Ну, говорит, и нечего добру стоять.

Он замолчал. Палец на зазубрине остановился.

– Я не вышел. Думал, выйду – заберут. Они крышу подожгли и ушли.

Наковальня в кузне была старой, чугунной, со сколом на одном роге. Я купил её через Ромуло и сам посадил на врытый чурбак. Сколько раз говорил Щепке не бегать возле неё босиком. Теперь он прятался за ней, а над головой горела кровля, которую я когда-то поднимал вместе с Ульфом. Энрике нашёл его там и вытащил через задний навес; шрам у Энрике на шее я видел своими глазами.

Мальчишка верил этой кузне, потому что её строил я. Выходит, и мне верил так же. А меня в тот день в Бухте не было, и спасла его не моя кузня, а Энрике.

Я ждал, что сейчас станет больно. Боли не было. Была та же пустота, что и в кабаке у перевоза, когда Энрике рассказывал про колодец: не боль, а что-то тугое под рёбрами, будто туда затянули ремень и забыли ослабить. Я смотрел на Щепку. Скулы у него обострились, губы обветрились, над бровью заживала свежая царапина. Глаза остались прежними, большими и карими, только раньше они всё время бегали – за искрой, за клещами, за моими руками. Теперь смотрели в одну точку и будто ждали, что оттуда сейчас что-то выскочит.

Тереза поднялась подбросить полено. Щепка сразу перестал водить пальцем по зазубрине. Смотрел на руку Терезы у заслонки, и плечи у него поднялись чуть выше, чем были. Так замирает человек, который уже знает, что сейчас будет громко. Я хотел попросить старуху подождать, но она уже открыла печь. Полено треснуло внутри громко, будто кто-то сломал сухую доску. Щепка вздрогнул всем телом. Рука соскользнула со стола, плечи поднялись к ушам. Тереза сразу прикрыла заслонку и посмотрела на мальчика, потом на меня. Он расправил плечи, когда звук уже стих, и снова стал водить пальцем по зазубрине, будто ничего не случилось.

Я вспомнил его первый гвоздь. Тогда раскалённая заготовка соскользнула с клещей и упала Щепке на босую ногу; мальчик побелел, закусил губу, но не заплакал и вернулся к наковальне, чтобы довести работу до конца. Он и до того гвоздя по цвету железа подсказывал мне, когда пора вынимать заготовку. В тот же день я объяснил ему, что в ковке участников всегда трое: кузнец, металл и огонь. Про огонь он догадался сам и потом долго этим гордился. Теперь он сидел в нескольких шагах от обычной печи и старался на неё не смотреть.

Каково ему сейчас внутри, я даже представить не мог. Мне хватило одного рассказа Энрике, чтобы полночи видеть дым над площадью. А он там был. Смотрел, как Тито падает у колодца, как горят дома, в которых он знал каждого, а потом сидел за наковальней и слушал, как над ним трещит крыша. Взрослые мужики после такого годами пьют. Что с этим делает мальчишка, я не знал.