Текст книги "Измена. Он не твой (СИ)"

Автор книги: Яна Мосар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 26

– Это ты? – слова сами срываются с моих губ, хриплые, как сорванный с петли голос.

Марина резко вздрагивает, словно ее ударило током. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, но быстро берет себя в руки и расправляет плечи, словно готовясь к бою.

– Что я? – переспрашивает холодно, поджимая губы и вытирая остатки слез ладонью, резко, почти грубо.

– Анна, это ты? – почти шиплю я, подходя ближе, словно пытаясь заглянуть ей в самое нутро. – Это ведь ты мне писала всю эту мерзость? Это ты присылала эти фотографии, Марина?

Она смеется – резко, коротко, как режет стекло.

– Ты больная! Совсем уже сошла с ума от своих подозрений! – Она отступает назад, почти задевая спиной дерево. Листья шелестят над ее головой, будто шепчут что-то тайное, скрывая правду.

– Ты мне в глаза смотри! – бросаю я, хватая ее за запястье. – Почему ты это делала? Ты хотела уничтожить нас? Ты же понимаешь, если это ты, то я…

– Что ты? – кричит она, вырывая руку с такой силой, что я чуть не падаю. – Что ты сделаешь, а? Ты уже все сделала! Ты веришь ему, а не мне! Ты всегда верила только ему, хотя я всегда была рядом! Всегда была твоей поддержкой, твоим плечом, на котором ты рыдала! И что? Ты выбросила меня, как мусор, потому что он тебе рассказал свою версию! Он! – голос ее становится резким, ядовитым, полным обиды и ненависти.

– Значит, это все-таки ты! – вырывается у меня, как удар, прямо в лицо.

Марина делает еще шаг назад, словно не веря, что я сказала это вслух.

– Ты знаешь, Даша, – начинает она, слова ее становятся медленными, едкими, будто яд, капающий с языка, – ты заслужила это. Заслужила, чтобы он тебе изменял, чтобы он плевал на тебя и ходил к другим женщинам. Ты сама отдала ему все – свою жизнь, свои мечты, свое достоинство! Ты сама поставила его выше себя. И меня ты выбросила, как ненужную вещь. Я, которая всегда была рядом!

– Ты была рядом и воткнула мне нож в спину! – я уже кричу, не замечая, как люди вокруг останавливаются, смотрят на нас, кто-то что-то шепчет, но мне плевать. Сейчас весь мир сжался до этой единственной точки, до ее лица – лица человека, которого я любила как сестру.

Марина вдруг выпрямляется, в ее глазах холод и пустота.

– Ты хочешь верить, что я Анна? Веришь, что я спала с ним, прислала тебе фотографии? Хорошо, Дашенька. Думай, что хочешь. Мне уже все равно. – Она делает шаг вперед, приближается, будто собирается ударить меня словами, которые готовит в своей голове. – Я потеряла лучшую подругу из-за того, что ты слушаешь не меня, а его. Теперь расхлебывай сама. Узнавай, кто эта твоя Анна. Мне плевать! – выплевывает последнее слово так, будто оно сжигает ее рот.

– Марина… – я хочу еще что-то сказать, но она резко разворачивается, ее пальто взлетает и задевает меня по щеке, словно удар.

– Надеюсь, тебе будет больно. Так же больно, как мне, – шипит она, снова резко поворачиваясь ко мне, и ее взгляд режет, как острое стекло. – Ты заслужила все, что с тобой происходит. Пусть он растопчет тебя так, как ты растоптала нашу дружбу.

Она разворачивается и уходит, оставляя меня стоять посреди аллеи, в полном оцепенении. Солнце ослепительно режет глаза, воздух становится густым и вязким, словно тягучий сироп. Я чувствую, как под ногами дрожит земля, или это я сама дрожу, теряя опору под ногами.

Вокруг все теряет очертания, расплывается, превращаясь в бесформенные пятна, и я стою, словно в коконе собственного отчаяния и боли, из которого нет выхода.

Марина ушла, и я понимаю, что ушла навсегда. Больше нет никаких мостов между нами. Только пропасть, бесконечная и глубокая, и кажется, она только что бросила меня в эту бездну.

И теперь я одна.

Без мужа. Без подруги.

Одна против всех, кто когда-то был моим миром.

Марина растворяется в толпе, а я все еще стою, будто меня прибило к земле. В ушах – пульс, в горле – железный привкус растерянности.

А если это правда была не она?

Фотографии могли отправить с чужого аккаунта. Родинку на плече мог "дорисовать" фильтр. Рубашку – купить в любом масс‑маркете. Ярослав на снимке и Ярослав в жизни – одинаково широкие плечи, одинаковый изгиб губ… но ведь у каждого мужчины есть двойник. Суеверная часть меня цепляется за это, как за спасательный круг.

А если все-таки она?

Марина плакала чересчур артистично. Слова о "приказал молчать" звучали так, будто их репетировали перед зеркалом. И все же… она столько лет была частью моей семьи: держала букет на нашей свадьбе, целую ночь сидела у реанимации, когда я рожала Катю, первой кинулась помогать, когда мы переезжали. Зачем рушить то, во что вложена половина жизни?

А если существует еще одна, та самая "Анна",– настоящая, о которой никто не знает?

Может, это не имя, а маска? Учетка‑фантом, за которой прячется любая, кто хочет оттяпать кусок чужой семьи: коллега Яра, клиентка, случайная попутчица? Я перебираю в голове женские лица: секретарша с ресницами‑опахалами, маркетолог из партнерской фирмы, соседка сверху, что "случайно" пересекается в лифте. Все вдруг кажутся чуть ли ни опасными хищниками, способными выставить меня на посмешище одним щелчком камеры.

А если Ярослав вообще ничего не путает – и правду сказал?

Он клялся, что не знает Анну Резник. Взгляд у него был твердым, без фальши. Он говорил, что отшил Марину. Но ведь вчера я видела, как его руки дрожали, когда он открывал рассылку с ее фотографиями. Дрожали от злости или от страха быть пойманным?

Внутри – черно‑белая шахматная доска. Каждая клетка – новая версия, каждый ход – сомнение. Я хожу туда‑сюда по аллее, как фигура без правил, и не могу решить, кто здесь король, кто ферзь, а кто пешка, обреченная на жертву.

Сжимаю телефон. Когти режут пластик. Нужно докопаться до правды. Только как? Спрашивать у Яра – услышу ли я больше, чем уже услышала? Давить на Марину – она замкнется в обиду. Лезть снова в тот проклятый чат – но я даже не знаю, под каким ником "Анна" всплывет завтра.

Одно ясно: пока я мечусь между "он лжет" и "она врет", наша семья висит на тонкой жилке. Еще одно резкое движение – и жилка лопнет.

Я вдыхаю воздух, будто пытаюсь вдохнуть в себя уверенность, которой нет. Надо успокоиться. Надо собраться. Надо выяснить, кто такая Анна.

Но прежде – надо защитить Катю. Если в эту игру втянут ребенка, я не прощу ни его, ни ее, ни себя за промедление.

Глава 27

Спустя неделю.

На телефон падает сообщение: “Добрый день! На юбилей мамы нужен торт на 15 порций, тема – “Париж”. Вы свободны? – Ирина К."

Словно кто‑то сунул мне в руки спасательный круг. Я живу у родителей, мама кормит, но колготки Кате, лекарства, проезд – все равно деньги. Деньги от Ярослава не беру.

Печатаю: "Свободна. Обсудим дизайн? Аванс 30 % – СБП подойдет?"

Через минуту деньги приходят – смешные шесть тысяч, но для меня они звенят золотом.

У мамы в квартире мы сбились в тесную стайку: я – птица с подбитым крылом, Катя – не выросший воробей, родители – воркующие голуби.

А мне, чтобы сделать торт, нужен размах.

Придется возвращаться домой, в свою кухню‑мастерскую.

Катю утром отвожу в сад. Сама еду в магазин за продуктами.

Выбираю нужные. Муку свежую, масло, сливки, "Маршмеллоу для облаков над Эйфелевой башней". Набираю целую корзину.

– Даш, привет, – окликает знакомый голос на кассе.

Рома.

– Привет, – складываю продукты по пакетам.

– У тебя праздник?

– Попросили торт сделать.

– Ммм… судя по продуктам это что-то очень вкусное будет. Помочь тебе?

– Справлюсь, – ворчу, поправляя сумку, но она скользит и больно дергает плечо.

Рома без лишних слов перехватывает пакеты. Его ладонь широкая, грубая от рукояти автомата, – мои пальцы рядом кажутся детскими кисточками.

– У меня багажник пустой. Давай подброшу до дома, а то растеряешь свой Париж еще на пешеходке.

Париж… Слово звучит почти насмешкой на фоне моей личной "разбитой Луврской пирамиды", но я киваю.

Рома ставит пакеты на заднее сидение своего УАЗ‑"Патриот".

Черный салон пахнет кожей и хвойным одеколоном.

В зеркале заднего вида я вижу свой закусивший губу профиль – все еще та же студентка, только с кольцом на пальце, которое кружит, как спутник, не зная, падать или нет.

Роман включает радио. Из динамиков льется что-то на французском.

– "Это знак", – подмигивает.

– "Это издевательство", – отвечаю, но губы непроизвольно улыбаются.

Он ровно держит руль, а я считываю в этих прямых плечах надежность, которой мне так сейчас не хватает.

Роман плавно выводит "Патриот" на проспект. Стекла ловят теплый солнечный свет. Салон становится похож на аквариум с золотистой водой – тихий, отрезанный от суеты.

– Знаешь, Даш, – он бросает взгляд в мою сторону, – ты сегодня выглядишь… хрупко, но так женственно.

– Комплимент от офицера? – улыбаюсь краем губ.

– Это… у меня, вообще-то, набор слов не большой.

– Но очень… тонкий и душевный. Твоя девушка, наверное, купается в комплиментах.

– Купалась, но… мы расстались.

– Почему?

– Два года вместе, а потом выяснилось, что я – запасной аэродром. Пока служил в гарнизоне, она построила полетный план с другим. Вернулся – а место занято.

– Прости, – я машинально кладу ладонь на подлокотник между нами, но тут же отодвигаю назад. – Тяжело, наверное.

– Прошло уже. – Он жмет плечами. – Сначала хотелось выдать по уставу: "Беспорядочные связи в строю – нарушение дисциплины". А потом… Знаешь, приходит тишина. И в этой тишине слышно, чего на самом деле хочешь. Обычный дом, не казарма. Жена, которая ждет, а не проверяет твой счет. Дочка, которая залезет с книжкой под китель. Чужая – не чужая, какая разница. Лишь бы глаза светились.

Слова оседают во мне теплом, как плед из старого детства.

– Хочешь дочку? – тихо улыбаюсь.

– Да, это так, к слову. Дочка, сын. Кто-то, кто будет ждать с работы и встречать, пробегаясь босыми пятками по коридору.

Я втягиваю воздух; грудь подается вперед – будто мое сердце уперлось в ребра и спрашивает: "Слышишь?"

"Патриот" Ромы мягко тормозит у подъезда. Я уже тянусь к ручке двери, как замечаю Ярослава, что выходит из подъезда и идет к нашей темно‑графитовой бмв.

Я сижу и жду чего-то. Неловко получилось.

Ярослав садится в машину, заводит и замечает меня.

Дверца седана распахивается. Ярослав резко выходит. Плечи напряжены. Пиджак расстегнут, ладони в карманах брюк, но в каждом жесте пружина. Его взгляд скользнул по Роме, по мне.

Рома выходит из машины, открывает мне дверь и подает руку.

– Даша?

– Привет, – натягиваю улыбку. – А я в магазин заехала. Встретила Рому, помнишь его?

– О, Ярослав, рад видеть, – Роман добродушно протягивает руку, Яр жмет. На лице ноль эмоций.

Голос ровный, но внутри слышна военная выправка: "не отступлю ни на шаг".

Рома вытаскивает мои пакеты, Ярослав выдергивает их без единого слова. Руки встречаются на пластиковой ручке; короткая стыковка – и мой муж забирает "груз", будто вытягивает знамя из чужих пальцев.

– Доброе утро, – отвечает Яр, коротко, как щелкнуть затвор. Глаза его темные, нордически холодные: за стеклом ледяного щита плещется ревность, но наружу – ни искры.

Пауза распахивается, как дверца холодильника. Пакеты покачиваются у бедра Ярослава: бутылка молока глухо стукается о коробку с мукой – глухой удар, будто сердце ударилось о грудную клетку.

– Я подвез Дашу из магазина, – снова говорит Рома, делая полшага, чтобы встретить взгляд. – Тяжело таскать одной.

– Благодарю, – Яр кивает, чеканя каждую букву. – Дальше я сам разберусь.

В его "сам" – стенка из бетона. Рома с пониманием вскидывает руки – нет причин драться за территорию, если хозяин обозначил границы.

– Даша, до связи, – он поворачивается ко мне, теплый, как костерок в лесу. – Если что – позвони.

– Спасибо, Ром, – шепчу. Тревожно, будто отпускаю спасательный круг, а волны еще бушуют.

Ярослав смотрит, как Рома уходит к джипу, пока тот не растворяется в тени деревьев. Только тогда поворачивается ко мне. Голос тихий, но металл под бархатом:

– Помощники нашлись. Почему мне не позвонила? – провожает меня до подъезда.

– Меня попросили торт сделать, у мамы это сложно, там ничего нет. Поэтому я только на день сюда.

– Можешь оставаться, сколько надо, это твой дом. И следующий раз звони мне, – коротко. – Не хочу видеть, как кто‑то таскает пакеты моей жены.

Он берет меня под локоть – бережно, но твердо – и направляется к подъезду. Кожа под его пальцами жжет, будто клеймо.

В зеркальном стекле входной двери отражаются наши силуэты: Ярослав с моими сумками – тяжелые, почти смехотворно бытовые знаки права собственности – и я рядом, как тень, разрываемая между благодарностью и немым вызовом: "Что ты ревнуешь, если сам предал?"

В лифте Ярослав нажимает кнопку этажа и, не отпуская моего локтя, поворачивается вполоборота:

– Кто он?

Голос глухой, будто камень катнул по трубам. Дыхание – через нос, короткими порциями, как у человека, который сдерживает взрыв.

– Рома. Одноклассник. Подвез пакеты, вот и все, – отвечаю спокойно, хотя внутри разливается теплая дрожь – на самом деле приятно, что он ревнует.

– Мне показалось, он слишком рад помочь замужней женщине.

– Показалось, – улыбаюсь уголком губ, – он вообще-то рассказал, что девушка его изменила и он теперь один. Вдруг я заразная?

Ярослав криво усмехается, но глаза по‑прежнему темнеют:

– Один или не один – мне все равно. Мне не все равно, что он смотрит так, будто имеет право.

– А ты не думал, как я смотрела на Марину, когда она "имела право" на твою кровать? – тихо бросаю.

Лифт дергается, начинает подниматься. Я вижу, как его пальцы белеют, сжимая сумку:

– Не начинай здесь. Я сказал, мы выясним. Но других мужиков возле тебя я видеть не хочу.

– Ни одного? – с иронией поднимаю бровь. – Может, и кассира заставишь отвернуться?

Он близко наклоняется, горячий выдох касается моей щеки:

– Кассир не смотрит на тебя, как на спасательный круг. И уж точно не возит по магазинам.

Кровь легким ударом приливает к лицу; эта ревность колется, как морозный воздух, но в глубине – странное тепло: он все еще называет меня "своей".

– Ярослав, между мной и Ромой ничего нет. Даже намека, – мягче говорю. – Мне приятно, что ты ревнуешь, но повода нет.

Лифт останавливается. Двери раскрываются. Он выдыхает, будто выпускает пар из котла:

– Хорошо. Я поверю… если в следующий раз пакеты подождут меня.

– Договорились, – шепчу и прохожу в коридор.

Шаги гулко стучат по лестничной площадке. За спиной слышу, как он перекладывает тяжелые сумки в одну руку, а свободной касается моей талии – жест едва‑едва, словно боится, что я исчезну. И ревность, как острый лимонный привкус, все еще щиплет губы, но где‑то глубже теплеет мысль: "Может, не все потеряно".

Глава 28

На кухне тихо.

Я достаю формы, миксер, посуду, чтобы делать торт. Убираю волосы в пучок, подгибаю рукава.

Торт – в стиле Париж. У заказчицы день рождения, и она хочет "чего-то французского, но не банального". Я предложила шоколадный мусс, черничную прослойку и айсинг в цвете розового шампанского. Но самое главное – декор.

Замешиваю тесто и одновременно набираю номер. Зажимаю телефон между ухом и плечом.

– Да, Даш, что-то случилось?

– Нет, я… Ром, прости, пожалуйста, что утром так вышло. Мне ужасно неудобно перед тобой. Я не ожидала, что муж дома и мы пересечемся.

– Все нормально, Даш, правда. Я все понял. Муж – это муж, – в его голосе звучит мягкое понимание. – У него есть право ревновать. Хотя, кажется, он воспринял все довольно серьезно.

– Да… просто… у нас сейчас не самый лучший период, – осторожно признаюсь я. – Поэтому я временно у мамы и… в общем, прости.

– Я понял сразу, что ты не просто так живешь отдельно, – отвечает он, не торопясь, словно подбирает слова бережно, чтобы не задеть мою боль. – Я просто хотел поддержать.

– Я знаю, Ром. Спасибо тебе, правда. Мне это сейчас очень важно.

– Не думай об этом, ладно? Это мелочи. Главное, чтобы у тебя самой все было хорошо, – тихо говорит он, и я почти вижу его теплую улыбку на другом конце провода. – Если нужна будет помощь или просто поговорить, звони. Без всяких обязательств, просто по… дружески.

– Спасибо, Ром, – выдыхаю с облегчением. – Это правда много значит сейчас.

– Береги себя.

Ставлю в духовку коржи.

Ярослав сказал, что она пришла сама. C дрожащим голосом и жалобными глазами. Говорила, что переживает за Катю. Что не спит, не ест, что ей страшно. Что сердце колотится, давление скачет.

Отчасти виновата я, да. Ну, как виновата…

Оговорилась, что нужны кое-какие вещи, а Яр на работе и не хочу его дергать. Она и предложила забрать и привезти.

Напрягаю память.

Я говорила еще, что могу подождать, но Марина настаивала, что ей не сложно. Неужели все продумала заранее? Как раз, когда он будет один в квартире? Нет… не может этого быть.

Включаю плиту. На водяной бане топлю шоколад. Темный, почти черный. Он тает медленно, вязко, будто нехотя, как и я – в этой реальности. Из него хочу сделать Эйфелеву башню.

Я не знаю, как быть с этим. Как смотреть им в глаза? Как потом жить, зная, что мой самый родной человек стал чужим телом в чужих руках. Пусть даже и не по своей воле. А может, по своей.

Ярослав говорит, что она его чем-то напоила и он не отличил ее от меня? Как можно нас не отличить. Мне кажется, я если обниму другого, то пойму, что это не мой муж.

Марина говорит, что он начал сам к ней приставать и она не смогла ничего сделать. Не смогла или не хотела? Или соблазнила его, что он сам не смог устроять?

И кто во всей этой истории эта Анна? Есть она вообще? Реальная? Или шутка чья-то, чтобы нас разлучить?

Кто бы мне рассказал правду.

Пока масса остывает, достаю подложку и устанавливаю заготовку – три коржа, прослоенные муссом и тонким слоем черничного джема.

“Повезло тебе, Даш. Он тебя обожает".

“Почему у тебя нет брата?”

“Где бы найти такого же?”

Все такие фразы раньше воспринимались, как шутка. Сейчас же слышу в них подтекст.

Он не твой. Поделись.

Неужели столько лет она молчала и ждала? Чего?

Что я ему надоем? Или что у нас что-то пойдет не так и мы разбежимся?

Дождалась, получается? Или сама все спровоцировала?

Я режу полоски пергамента и беру тейп-ленту – тонкую, чуть липкую, почти как шелковая нить, пропитанная терпением. Начинаю тейпировать шоколад. Обматываю заранее застывшие лепестки и тонкие фигурки. Делаю из них маленькую Эйфелеву башню – символ мечты, хрупкий и абсурдно романтичный. Фиксирую у основания. Потом рядом – миниатюрный багет, крошечная чашка кофе из мастики. Вишенка – тонкая лента из золотого изомальта, закрученная, как завиток на темени парижанки.

Я боюсь ошибиться. Боюсь дать шанс Ярославу, в то время, как он сам этого хотел, а значит, может и повторить. И не только с Мариной. Боюсь, что потеряю подругу, которой домогался мой же муж.

Как на чаше весов. Я стану женщиной, которая однажды не простила. А еще страшнее – которая простила.

На завершающем этапе беру кисть и припудриваю верхушку сухим жемчужным пигментом. Получается приглушенный блеск – будто дождевая пыль на вечернем Париже. Перехожу к бортику, по краю рисую съедобным маркером тонкие узоры. Они получаются не сразу, дрожит рука. Но я не сдаюсь. Я должна закончить. Хотя бы этот торт.

Когда все готово, отступаю на шаг. Смотрю.

Нежная, сладкая, романтичная Франция.

Может, не все потеряно?

Может, заново можно выстроить все, как этот торт? Шаг за шагом, ярус за ярусом.

Я убираю торт в холодильник. Навожу порядок на кухне.

Случайно цепляюсь взглядом за настенный календарь. Несколько дней никто не передвигал ползунок и дни остановились, как будто все замерло в ту самую пятницу.

Двигаю и пробегаю пальцами по дате, рядом с которой стоит точка. Сердце обрывается.

Так обычно отмечаю, когда должны начаться эти дни. Никто не разбирается, а у меня на виду.

От этой точки прошло уже четыре дня.

Четыре!

Бросаю все. Сбиваю плечом дверной косяк, не замечая. Иду в комнату, открываю ящик стола. Там – мой ежедневник. Потертая обложка, заломленные уголки. Он знает все про меня. Когда начались. Когда закончились. Где я была. С кем. Даже что готовила – где-то там на полях записано.

Листаю. Быстро. Сердце стучит, как каблуки по кафелю в пустом коридоре.

Вот. Нашла.

И да – все верно. Четыре дня. Уже четыре дня.

Может, стресс? Может, нервы? Или все сразу – стресс, нервы, недосып, страх, обида, злость, бессилие... Все, что сейчас живет во мне, словно теснится в одной комнате с тем, кого я еще не знаю.

Словно внутри, посреди всей этой грязи, лжи, предательства – может быть кто-то. Маленький. Чистый. Совсем другой.

Мы не планировали. Но и не предохранялись. Прерывали. Смеялись даже, что если случится – значит, судьба. Значит, наш. Будет еще один.

Три года – ничего. А теперь?

Как вообще так получилось?

И почему именно сейчас?

Как мне носить в себе жизнь, когда все вокруг умирает?

Когда я не знаю, кто враг, кто друг. Кто отец. Кто предатель.

Но если он уже есть – то я не одна. Тогда все не зря. Тогда я – сильнее, чем думала.

Теперь даже и не знаю, с кем это все обсудить. Подруги нет. Мама сразу Ярославу расскажет. Сам Яр… пока со всем этим не разберусь, ему точно не надо знать.

А вот мне надо. И срочно.

Снимаю ключи с крючка. Надеваю куртку. Выхожу.

На улице пахнет дождем. Только прошел недавно, а я и не заметила.

Конечно. Где там, когда внутри такая буря!

И что-то, что может быть началом. Или концом.

И я еще не знаю, чего я боюсь и хочу больше.