Текст книги "Измена. Он не твой (СИ)"
Автор книги: Яна Мосар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
Глава 20
Ярослав
Просыпаюсь от удушливой жары. В комнате темно, воздух тяжелый, будто пропитан чем-то липким.
Простынь влажная, спутанная и влажная от пота. Пытаюсь вдохнуть поглубже, сбросить с себя это ощущение вязкого тумана, но не получается. Все тело какое-то тяжелое, неподвластное мне.
И в этой густой, жаркой темноте вдруг ощущаю знакомый запах. Дашин. Ее духи – сладкие, с нотами жасмина и апельсина, запах ее волос, чуть ванильный. Ее дыхание щекочет мне шею, пальцы мягко гладят грудь, спускаются ниже.
Я не сразу прихожу в себя. Сознание словно затуманено, и мне кажется, что я еще сплю. Может, это сон? Да, точно сон. Такой реальный, приятный и мучительно-нежный.
Ее пальцы знают каждую точку моего тела, скользят вниз, задевают боксеры.
Сердце стучит громче.
То ли сон. То ли реал.
– Даш… – голос свой хриплый сам не узнаю. Как это…
– Я здесь, Ярик, – мягкий шепот, ее голос чуть надтреснутый, как всегда бывает у Даши, когда она волнуется или хочет близости. – Я соскучилась…
Голова идет кругом от ее запаха и касаний. Мое тело мгновенно откликается, уже не спрашивая разрешения, совершенно без моего контроля.
Горячие губы целуют меня в грудь, потом все ниже, ниже…
Сознание продолжает плавать в липкой дымке сна, я почти убеждаюсь, что она вернулась домой, просто тихо зашла и легла рядом, не будя меня.
И вдруг что-то в мозгу щелкает. Что-то не так. Это не Даша… Она же в больнице с Катей. Как она могла приехать ночью?
Почему я не слышал звонка, как она входила? Почему не помню ничего? Почему так неестественно все это происходит? Чувствую какой-то диссонанс, тревогу, но тело уже давно не подчиняется мне.
Я не могу собраться, слишком взвинчен, возбужден до боли. Сердце мечется, разум панически пытается понять, что происходит, но физически я уже не здесь, не в сознании.
Вдруг до меня доходит, что она делает. Что мы делаем. Сердце холодеет, мысли, наконец, начинают проясняться. Момент прозрения приходит слишком поздно.
– Что за черт?! – резко скидываю ее с себя, вскакивая и отшатываясь назад. Сердце колотится от шока и ужаса одновременно.
Щелкаю выключателем ночника. Слабый свет падает на лицо, которое смотрит на меня испуганно, растерянно, виновато. И это лицо не Даши.
Это Марина.
Голая. Рядом.
– Ты охренела?! – кричу на нее, скидывая с себя.
Кровь ударяет в виски, а сердце готово разорваться на части.
– Какого черта ты делаешь?!
Марина прижимает простыню к груди, пытаясь скрыть себя, хотя уже поздно.
Смотрит испуганно, но в глубине мелькает странный, почти торжествующий огонек.
– Яр, ты сам… Ты позвал меня… Я думала, ты хочешь… – бормочет она, словно оправдываясь.
– Ты все прекрасно знала! – Натягиваю боксеры. – Ты специально, сука! – кричу, пытаясь обуздать ярость, смешанную с отвращением. – Убирайся вон!
Марина резко встает, хватается за одежду, разбросанную по полу. Руки дрожат и она будто специально делает все медленно, чтобы еще сильнее мучить меня своим присутствием.
Стою и чувствую, как внутри меня все рушится. Как будто бы мое тело и разум больше не принадлежат мне. Отвращение к ней, к себе, к тому, что только что случилось. Как я позволил этому произойти? Почему не проснулся раньше, почему не остановил?
Запускаю пальцы в волосы, стягиваю до боли.
Твою мать.
– Такси не вызовешь? – вытирает двусмысленно губы.
Облизывает кончиком языка.
– Пошла вон!
– Стонал так… Даша так не делает разве? – ухмыляется и натягивает туфли.
Ррр! Придушить хочется стерву!
Хватаю с вешалки ее куртку и кидаю ей в руки.
– Вещи детские дай, я отвезу.
– Пошла на х**, – открываю дверь и, схватив за локоть, выставляю.
– Соскучишься набирай, Ярик, – хохочет.
Хлопаю дверьми.
Остаюсь один в пустой, душной квартире.
Тут все еще висит этот запах, знакомый, обманчиво родной. Она пользовалась туалетной водой Даши.
Ничего не понимаю.
Сажусь на край кровати, упираюсь локтями в колени и сжимаю голову руками. Меня трясет от злости, стыда и беспомощности. Я хочу вернуться назад, чтобы стереть последние полчаса из памяти, но понимаю, что назад дороги нет. Уже произошло то, что невозможно будет забыть или объяснить.
Как вообще я мог не понять?! Как мог не узнать?!
Что за сон такой, что я как озабоченный подросток в пубертате увидел эротичекий сон.
Проверяю телефон. Там сообщение от Даши: “Спокойной ночи, любимый. Мы скучаем, целуем тебя с Катей”
У меня ком в горле.
Что я наделал?! Что наделал…
Как теперь все исправить к чертям?
Как рассказать? Она же не поверит.
Глава 21
Даша
Я стою напротив него, но ощущение, что между нами километры темного, вязкого болота. Голова кружится, словно я нахожусь на краю обрыва, а он только что ударил меня под дых.
Тело каменеет, руки холодеют до дрожи, но я держусь прямо, словно кукла, подвешенная за невидимые ниточки гордости и уязвленного достоинства.
– Ты... перепутал нас? – тихо переспрашиваю, а голос тихо скрипит, как застарелая ржавая дверь. Я сама не верю, что произношу это вслух.
Ярослав избегает взгляда, нервно ходит по комнате, цепляясь взглядом за мебель, стены, потолок – будто ищет выход из этой ситуации, а его не существует.
– Даш, я сам не понимаю, как это произошло. Я был сонный, она пахла, как ты…
Он не смотрит на меня. Бросает слова куда-то в сторону, мимо, в пустоту. Эти слова режут, словно осколки стекла, нещадно царапают кожу, оставляя на мне невидимые, но глубокие шрамы.
– Пахла, как я? – криво усмехаюсь, но в голосе нет ни капли веселья. – Это самое глупое, что ты мог придумать. Ты что, по запаху теперь женщин выбираешь?
– Даша, я тебе говорю правду, – резко разворачивается, делая шаг ко мне. Его глаза умоляют поверить, но я вижу там что-то еще. Вину. Может, стыд. Или что-то другое, чего я не хочу понимать.
– Как ты мог? – слова вырываются сквозь сжатые зубы, сдерживаемые со всей силой, чтобы не разрыдаться. – Ты правда думаешь, что я поверю, будто ты не понял, кто она? Что ты даже не заподозрил ничего?
– Я был не в себе, – говорит он, сжимая кулаки.
– Ммм… физиология?
– Как будто… В голове что-то…
– Ты хотел ее?
– Нет.
Смотрю на него. Врет же.
– Ну то есть. Я хотел тебя. Темно было. Ты шептала. Запах твой. Я скучал.
– И что ты не смог нас отличить? Серьезно?
– Я тебе говорю, что все как во сне. Я реальность не ощущал.
– Но ты оставил ее ночевать в нашей квартире. На что-то надеялся?
– Зачем вообще ты ее прислала ко мне! – резко бросает он, не выдержав обвинений. – Зачем ты вообще отправила ее сюда? Чтобы проверить меня?
– Проверить? Ты дурак?!
Я застываю, словно меня прибили к полу гвоздями, не веря своим ушам. Сердце останавливается на секунду, потом с силой бьет по ребрам, заставляя тело содрогнуться от боли и обиды. Каждое его слово – будто удар под дых, снова и снова.
– А зачем тогда?
– Что? – шепотом произношу, боясь услышать еще раз. – Я виновата? Я отправила ее за детскими вещами, чтобы тебя лишний раз не дергать, а не в твою постель!
– Ты ее отправила, – он делает шаг вперед, его голос становится холоднее, увереннее. – Ты знала, что она ко мне подкатывала, и все равно прислала ее ночью! Твоя вина в том, что она явилась, тоже есть.
– Ты слышишь себя? Ты не можешь контролировать себя, да? Физиология, инстинкты? Что за бред, Ярослав? Просто признай, что ты хотел ее! Хотел, пусть подсознательно, и воспользовался ситуацией!
Он хватается за голову, проводит ладонями по волосам, будто пытается вырвать из памяти эту ночь.
– Я не оправдываюсь, Даша! Но я не хотел этого, слышишь? Я никогда не хотел ее!
– Не хотел, но сделал! – кричу я, чувствуя, как голос ломается. – Не хотел?! Ты мог ее выставить за дверь и отправить домой. Зачем надо было оставлять ее, а?
Ярослав дергается, словно его только что ударили плетью.
– У нее началась истерика, она как больная просила взять вещи, которые тебе, бл* обязательно надо было, чтобы она привезла. Ты не могла подождать, чтобы я это сделал.
– Успокоил?
– Успокоил.
– Даже спрашивать не хочу, как ты ее успокаивал.
– Она пошла в детскую и там уснула. Пытался разбудить, она спит и все. Мне что, надо было ее выкинуть сонную?
– Надо было разбудить. Я представляю, что было бы, если бы я вот так оставила в нашей квартире своего друга.
– Даш, она спала. Я поработал, лег отдыхать. Потом меня то в жар, то в холод кидало. Какая-то хрень, я не знаю, что это было. Просто как наваждение.
– Я тебе скажу, что это… Физиология. Красивая девушка в доме, а ты такой весь одинокий, грустный, жена уехала…
– Не говори ерунду.
– Потому что все твои аргументы какие-то… не смог разбудить, захотелось… все какие-то нелепые оправдания.
Подходит ближе, почти вплотную, я чувствую жар его тела и запах его духов. Запах, который теперь вызывает отвращение и горечь.
– Ты как будто довольна.
– Я?
– Да. Ты сама довела ситуацию до абсурда, – говорит он тихо, но его голос звенит металлической ноткой. – Ты всегда ревновала, всегда сомневалась, и вот – получила, что хотела. Довольна теперь?
Я резко отступаю назад, задевая плечом полку с книгами. Книги с глухим стуком падают на пол, словно рушатся мои последние иллюзии о нем, о нас.
– Да, я еще и виновата!
– Я виноват, но это не было специально, не было преднамеренной измены.
Его оправдания звучат нелепо и фальшиво, а попытки обвинить меня еще сильнее бьют по моей гордости и достоинству. Как он мог сказать такое? Неужели он и правда считает, что виновата я?
Я не могу поверить в то, что услышала только что. Внутри бушует шторм, и нет силы, способной успокоить его. Каждый вдох приносит боль, каждый выдох – пустоту.
Сажусь на кровать и закрываю лицо руками. В голове пульсирует одна и та же мысль: как после этого жить дальше? Как смотреть в его глаза? Как объяснить дочери, почему папа больше не будет ночевать дома? Как Марина могла? Мы же с ней столько лет дружим. Она же всегда рядом. И что, ждала повод, чтобы отбить его?
Сердце ноет, будто в него вбиты тысячи маленьких острых игл. Пытаюсь дышать глубже, успокоить хаос внутри себя, но бесполезно.
И Ярослав переступил черту, которую я не знаю, как простить.
И мне надо поговорить с Мариной, чтобы послушать ее.
А кто тогда эта Анна?
Глава 22
– Мы пришли! – в коридоре голос мамы. – Катюша, ботиночки снимай аккуратно.
Сердце мое на секунду замирает. Я торопливо встаю, вытираю ладони о платье. Лицо – холодное, как маска. Надо собрать себя в кучу.
Катя влетает в комнату, щеки розовые, глаза сияют.
– Мам! Мы с бабуской на качеях катаись, а исе… – она останавливается, замечая Ярослава. – Папа! – кидается к нему с восторгом, – папа, а давай игать! В кухню.
Ярослав, сидевший с каменным лицом, расправляет плечи, чуть натягивает улыбку.
– Ну конечно, зайка. Что делать?
Катя тащит из комнаты миниатюрную кухню, расставляет нам кружки, чайник на плиту ставит. Все это она сносит в гостиную, шумно, с радостным энтузиазмом, как будто ее мир не раскололся.
– Маматька, идем! – зовет меня. – Будем цяй пить.
Я не хочу. Тело будто подморожено. Идти и играть в "семью", зная, что передо мной сидит человек, который с этой семьей поступил, как с ненужным пакетом из магазина – швырнул под дождь.
Но я иду. Потому что для Кати – это важно. Потому что если я сейчас откажусь, она тоже почувствует трещину.
– Папа, повей воду, – командует Катя.
– Уже кипятим, шеф, – смеется Ярослав, и в его голосе – все, за что я когда-то его любила. Тепло. Уверенность. Спокойствие.
Сажусь рядом, берусь за игрушечную чашку. Она такая маленькая, а пальцы у меня дрожат.
Я украдкой смотрю на него. Словно в первый раз. Как он двигается, как держит "чайник". Как смотрит на дочку. С любовью. Без фальши. И снова мысль: ну как? Как можно было спутать? Или не спутать – а просто захотеть? А сейчас прикрыться этим красивым перепутал?
Память, как сорвавшийся ящик с антресолей, высыпает обрывки.
Свадьба. Марина – моя "ангел‑хранитель".
Платье на ней – матовый голубой, словно в ткань замешали рассветный туман. Мы еще смеялись: "Будешь моим личным куском неба, вдруг вдруг дождь?" Она искала тот оттенок целый месяц, таскала образцы по салонам, прикладывала к цвету скатертей, к ленточкам на букетах. Хотела, чтобы фото выглядело "равномерно пастельным", как она говорила.
С самого утра Марина кружила вокруг меня, как шмель вокруг сахарной ваты.
– Держу шлейф, давай по ступенькам медленно, чтобы все успели ахнуть, – шептала и ловко собирала оборки, когда подъехал наш автомобиль.
Она даже умудрилась и его украсить в такой же пастельно-голубой.
В ЗАГСе именно она вытирала мне слезы и следила за макияжем. Без нее, этот день вообще не состоялся бы. Или мы просто расписались бы.
– Носик кверху, улыбку – на максимум, – командовала она, легонько постукивая пуховкой.
Помню, как в тесной гримерке ресторана Марина стояла на коленях, разглаживая подол моего платья теплой ладонью утюжка‑отпаривателя; как спорила с фотографом по расстановке гостей: "Декор – диагональю, иначе фон флоральной арки съест молодоженов".
Она же верстала макет приглашений: перья, золотая пудра, наши инициалы на прозрачном кальке; сама бегала в типографию проверять вырубку.
– "Ты самая счастливая сегодня, ты это заслужила", – дышала мне в волосы перед выходом к гостям, и от ее мятного шепота в груди вспыхивал фейерверк.
За весь день – ни единого скользящего взгляда к Ярославу.
На кадрах первого танца она стоит сбоку, держит мой букет, улыбается так широко, будто сама вступает в брак. На общем снимке “подружек невесты" Марина затянула нас полукругом, чтобы фатин лежал симметрично.
Она была старшей сестрой, свадебным генералом и нянькой в одном лице – человеком, которому я безоговорочно доверяла и свое платье, и самое важное "да" в жизни.
Потом беременность – Марина рядом, как запасное сердце.
Она возила меня на УЗИ, таскала термос с лимонным чаем, когда Яр не мог быть рядом. На родах стояла за дверью, стискивая мой телефон, словно оберег. Первая сообщила Ярославу: "Девочка. 3 200”
Потом крестины. Теплый сентябрь. В алтарном сумраке свечи делали воздух медовым. Катюша – крошка‑персик – дремала у Марины на руках, утопая в белом кружеве. Она держала ее так бережно, будто хрупкую фарфоровую куклу, и успокаивала.
– Смотри, ангелок, купель совсем не страшная.
Когда батюшка опустил ребенка в серебряную чашу, Марина еле заметно дрогнула. На тонком запястье прыгнула вена – вот сколько в ней было волнения. После обряда она укачивала Катю и подарила серебряную ложечку: "На счастье, сладкую жизнь и первый зубик".
Все смеялись – светло, по‑семейному, ни полутонов, ни тени ревности.
На первый день рождения мы снимали маленькое кафе с мятными стенами. Марина лично везла из мастерской мягкую развивающую книжку‑куб: странички из фетра, липучки‑цветы, мини‑лабиринт с пуговицей‑солнцем и крошечная шнуровка‑змейка.
– "Чтобы росла гением… а не как мы, простые двоечники", – хохотала она, протягивая пакет.
На групповом фото Марина держала именинницу под мышками, как воздушный шар, и чмокнула в пушистый вихор на макушке. Снимок получился идеальным треугольником: я слева, Ярослав справа, Катя – сияющая точка вершины, а за ее спиной лицо Марины – доброе, круглое, полностью открытое.
Ни дрожи, ни вытянутой шеи к Ярославу. Только девичья, безусловная нежность к нам троим.
Я сколько ее помню, она всегда рядом с нами была. Мы все втроем, веселые, родные. Никаких взглядов в его сторону. Никаких намеков. Не флиртовала. Не жаловалась. Не хвасталась. Просто была рядом. Всегда.
На всех праздниках. Неужели ждала момент? Или Яр привирает? Может, я после родов поправилась, с дочкой и тортами не стала уделять ему столько времени, что он повелся на первую, кто оказался рядом?
Да, я просила ее тогда привезти кое-что. Точнее, Марина сама предложила, что ей не сложно. Убедила, что Ярослав же занят, а ей хочется что-то для нас сделать. Неужели специально это сделала?
Надо с ней поговорить. Но наедине, не при всех. Выяснить все.
Перевожу взгляд на Ярослава, который сейчас, сидя на ковре, "наливает" чай кукле. Смеется, строит глазки Катюше, кивает ей, как будто в настоящем кафе. А я не могу.
Потому что эта сказка, что была у нас, уже не похожа на сказку – она без хэппи-энда.
Когда все это перевернулось? Когда рядом с нами сидела не подруга, а женщина, которая ждала своего часа? Почему я ничего не почувствовала? Не увидела? Или не захотела видеть?
Мне хочется разбить кукольную чашку, швырнуть ее в стену. Хочется вырваться из этого спектакля. Но Катя смотрит на нас так… как будто мы – семья. Как будто ничего не сломано.
– Маматька, кусна? – Катя смотрит внимательно, настороженно.
– Вкусный, доченька. Просто горячий очень.
Ярослав смотрит на меня в упор. Его глаза – напряженные, словно он видит, что во мне что-то обрушивается. Но не говорит ни слова. Только тянется к кукле.
– Доченька, а маме положим побольше сахара, чтобы она послаще улыбалась.
Катя хихикает и наливает еще "чай". А я сижу и думаю – как теперь жить, когда прошлое стало ложью, а настоящее – игрой?
Когда в нашей семье появилась трещина, в которую пролезла Марина? Когда мы были в больнице? Или все началось еще раньше?
Насколько виновата Марина? А может Яр сам ее к этому подтолкнул? В любом случае мне надо с ней поговорить и все выяснить.
– Яр, а кто тогда эта Анна? – шепчу ему.
– Я не знаю, – пожимает плечами, – но предполагаю, что это Марина.
– Марина?
– А кто еще?
– Зачем?
– Вероятно, чтобы поссорить нас. Создала фейк, чтобы ты поверила, что у меня любовница, – голос истощен, как бумажная салфетка, выкрученная до дыр. – Катюш, принеси нам салфетки. Попроси у бабушки.
– Хосо, – Катя убегает.
– Даш, не общайся с ней, – шепчет Ярослав. – Она двуличная, лживая сука. Она тебе не подруга. Не знаю, зачем так долго эту роль играла, но она меня подставила и тебя подставит.
Во мне поднимается волна тошнотворной жалости – к себе ли, к нему ли, не разберу.
– А если Анна это Марина? Тогда кто?
– Я не знаю. Но обязательно разберусь в этом. У меня есть знакомый айтишник. По ID аккаунта пробьем IP, оператора. Если это фейк из нашей квартиры или из офиса – все ясно. Если реальный человек – найду и приведу к тебе за руку.
Перспектива разоблачения холодит мне кожу, но внутри – странное облегчение: мы впервые смотрим в одну сторону, а не через прицел.
– Я просто не хочу больше жить в догадках, – признаюсь. – Каждая версия царапает изнутри.
– И не будешь, – тихо обещает Ярослав. – Я слишком поздно понял, что сомнение убивает быстрее, чем правда. Дай мне шанс расчистить этот мусор… и, если хочешь, потом уйдешь уже без вопросов.
Я киваю. Сердце колотится, как венчик в миксере, но впервые за недели не из ярости, а из надежды, что и правда можно открыть крышку – и разгрести, что там навалено.
Глава 23
Катя дремлет, уткнувшись мне в плечо. Щечка у нее розовая, горячая от игр, ресницы дрожат, как крылышки бабочки. Яр обнимает ее крепче, вдыхает аромат.
– Она пахнет, как ваниль, молоко и клубничный шампунь.
Целует ее в лоб. Долго. Мягко. И губы его дрожат. Он смотрит на меня – взгляд уставший, сдержанный, но полный чего-то, что я боюсь распознать. Чувства? Раскаяние? Или просто привычка?
Катя тихонько сопит на его плече, пальчики все еще сжимают ушко плюшевого кота‑брелока. Я задерживаю дыхание: боюсь спугнуть этот редкий покой.
– Она выросла, – Ярослав шепчет, словно говорит сам себе. – Еще месяц назад не могла так долго усидеть, а сегодня… час кормила и поила нас, будто пружина.
Я киваю. Вокруг нас – полутень гостиной: плотные занавески притушили закат, оставив золотые полосы на паркете. В этих полосах пылинки кружат, как маленькие вселенные.
– Когда вы вернетесь домой, Даш? – спрашивает он, не глядя, чтобы не разбудить дочку. –Там ее игрушки, книжки… Ей не хватает всего этого.
Я провожу ладонью по Катиной косе – пряди пахнут клубничным шампунем и чем‑то еще, только ее, теплым и сладким.
– Не знаю, – шепчу. Слова стираются в горле, как мел. – Я сама ищу свое "домой", Яр. Пока все… плавает.
Он осторожно проводит пальцами по Катиной щеке: движение такое легкое, будто боится оставить след.
– Я скучаю по вам обеим, – признается наконец. Взгляд встречается с моим: темный, растерянный, но без оборонительных шторок. – До работы доезжаю на автопилоте и опять мысленно возвращаюсь сюда. Если бы можно было сделать шаг назад и стереть… все лишнее.
От его тихого "скучаю" внутри что‑то кольнуло. Не боль, нет – скорее тонкий, настойчивый сигнал: "дома" все еще есть, если решусь открыть дверь.
– Катя тоже скучает, – тихо отвечаю. – Врач говорила, что кашель у нее будто цепляется за нервную почву. Когда ты рядом, он почти уходит.
Ярослав осторожно садится на край дивана, не выпуская дочку из рук. Катина ладошка вслепую ищет его рубашку, цепляется за пуговицу – и он улыбкой благодарит судьбу за этот жест.
– Даша… – Он сглатывает, ищет слова. – Я не прошу сейчас ответов. Только хочу знать: ты позволишь мне доказать, что мы способны стать ей опорой вместе? Не "тогда", не "когда‑нибудь", а начиная с завтрашнего утра. Я готов ездить к вам, ждать, делать, что нужно.
Тишина пульсирует, как тонкая мембрана между "да" и "нет". Я чувствую: ни криков, ни бурь Катя сейчас не выдержит – и делаю шаг назад от собственных обид, чтобы не разрушить сон ее и без того беспокойного сердца.
– Давай так, – произношу медленно. – Пока она не кашляет и спит спокойно, мы… перемирие. Ради нее. А там посмотрим.
Он выпускает воздух – тихий, почти беззвучный вздох – и кивает.
– Перемирие, – повторяет.
Катя ворохнется, укладывая голову на его ключицу; Ярослав прикрывает ее пледом и, не отрывая глаз от дочки, шепотом добавляет:
– Спасибо, что дала хотя бы это. Для начала – достаточно.
Я не отвечаю. Просто сажусь напротив и наблюдаю, как в полосах закатного света наши дыхания медленно приходят в один ритм. Где‑то на дне груди отзывается крохотная надежда – тоненькая, почти прозрачная, но еще живая.
– Я пойду.
Киваю.
Яр аккуратно укладывает Катю в кроватку.
Я встаю, собираясь закрыть за ним дверь, но он вдруг делает шаг ко мне. Медленно. Как будто дает шанс увернуться.
И я пытаюсь. Отстраняюсь на шаг, но он все равно накрывает ладонями мои плечи, обнимает, не силой – тяжестью воспоминаний. Теплом, которое я знаю наизусть.
Я замираю, потому что тело помнит, как это – стоять рядом с ним. Потому что часть меня все еще хочет верить, что ничего не было. Что это все – ужасный, болезненный сон.
– Прости, что тогда… наговорил, – шепчет он. Его подбородок опускается мне на макушку. – Я был не прав. Накричал. Обвинил. Просто… больно было. И страшно. Потому что я тебя теряю. А я этого не хочу.
Я молчу. Потому что если открою рот – вырвется всхлип, а я не хочу.
– Даш, ты подумай, – продолжает. – О том, с кем ты дружишь. Кого пускаешь в семью.
Слова звучат тихо, но между строк – железо. Обвинение. Напоминание. Я напрягаюсь.
– Ты так говоришь, как будто мы не все вместе дружили.
– Я тебе пару недель назад сказал, не общаться с ней. Когда она начала мне глазки строить и соблазнять. Про тебя говорить.
Он чувствует это и отступает, отпускает меня.
– Я не буду давить, Даш, – смотрит в глаза, слабо усмехаясь. – Подожду. Дам тебе подумать. Переварить. Успокоиться.
Разворачивается. Подходит к двери.
– Но я верю, – бросает на прощание, – ты все поймешь. И простишь. Потому что ты не можешь иначе.
– Вы еще встречались с ней?
– Нет. Я после ресторана реально думал, она поняла, что перегнула палку и затихла. А потом это все началось… Если это она делает, я правда не знаю зачем. Но найду и разберусь. Может, из мести, может, у нее там что-то свое переклинило, обида какая-то. А может просто завидует тому, что у нас все хорошо. Я правда не знаю, кто такая эта Анна Резник. Честно.
– В это сложно поверить.
– Ты пойми одну вещь, Даш. Если бы я хотел тебя предать, я бы не стал так тупо подставляться. Я не настолько идиот, чтобы тебя унижать и позорить перед твоими бабами в чатах. Я бы не смог тебе вот так в глаза смотреть, если бы все было правдой. Мне тошно даже думать, что ты поверила во все это.
Сдерживаю изо всех сил тяжелые слезы.
– Сложно говоришь? Но при этом вы с ней были тогда вместе, спали, – срываюсь на слезы, – и ты ничего мне не сказал потом. Молчал. Это не обман по-твоему? Не предательство?
– Я собирался сказать, честно. просто не знал как. Хотел разобраться, как это получилось? Понимаешь?
– Нет.
– Как можно перепутать жену с кем-то?
– Ты же сам мне кричал тут, что это физиология.
– Да, когда мозгами возбужден так, будто виагрой накачали, аромат твой, темно, то фиг что можно с этим сделать. Я скучал по тебе, реально уже неделю у нас тогда секса не было. Она как будто рассчитала все. Пришла, плакала, я ее выставлял, она такую истерику устроила, чуть не обморок падала.
– Ты хотел ее?
– Нет.
– Никогда?
Медлит.
– Нет, – машет все же головой.
– И ты никогда нас не сравнивал? Не думал о том, как это с ней?
– Даш, не накручивай себя, а? Ты – моя жена и единственная женщина, которую я хочу.
– А как же мужская полигамность?
– Бл*, есть вещи поважнее. Нагулялся я в молодости, понимаешь. Зачем мне телки другие. Ты думаешь мне тебя мало?
– Значит, было мало, раз на нее отреагировал.
– Черт, Даш. Правда, не знаю, что со мной было. Какое-то наваждение. Я на двести процентов был уверен, что это ты.
Яр подходит и берет мои руки. Они холодные, напряженные, но я не отдергиваю.
– Я тебя люблю. И я виноват перед тобой, что сразу все не рассказал. Не хотел тебя волновать. Не хотел, чтобы ты ревновала, хотя повода не было. Думал, что она сама все понимает и так.
Яр закрывает за собой дверь.
– Даш… прости меня еще раз, – голос глухой, будто тянется издалека. – За все. За молчание, за то, что дал сомнениям пустить корни. Я обещаю: найду каждую ложь, вырву с корнями и выложу перед тобой. Ты заслуживаешь только правды.
Слова падают тихо, как лепестки на воду, а от них все равно расходятся тяжелые круги.
– Ты не представляешь, как больно видеть и знать, что твой любимый изменил тебе с подругой. С лучшей подругой.
– Я знаю, Даш, но надеюсь, что когда-то ты сможешь это забыть и простить меня.
Я молчу. Киваю – едва‑едва. Не соглашаюсь и не отталкиваю, просто даю словам лечь на сердце, как компресс: может, охладит жар, а может, стянет кожу еще больнее.
Он прижимает пальцы к косяку, будто оставляет отпечаток на память, и все‑таки выходит. Хлопок двери гулко отзывается в коридоре, и тишина становится осязаемой, как пленка на ране.
Он верит, что я прощу.
А я боюсь, что когда наконец смогу – уже не захочу.
