Текст книги "Разница умолчаний (СИ)"
Автор книги: Яна Каляева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
Роман улыбнулся и бросил в урну пустой стаканчик из-под кофе. Промахнулся, но подбирать не стал. Давно он так хорошо себя не чувствовал – и это после стрессовых переговоров, долгой прогулки по заснеженным питерским улицам и почти бессонной ночи. То, что произошло в купе, стерло без следа сомнение в собственной мужской состоятельности – давно зреющее у него, подспудное, почти неосознаваемое…
Наверняка у каждого женатого мужчины случались такого плана разовые приключения. Лера ни о чем не узнает, а значит, это никак ей не навредит – наоборот, она получит более счастливого и уверенного в себе мужа. Нехорошо, конечно, что на работе… Но что поделать, если вне работы у него все знакомые общие с женой. Впрочем, Катя самостоятельная и умная, она не станет раздувать из мухи слона и создавать проблемы на пустом месте. Общий проект, разумеется, прежде всего, а что случилось в ночном купе – останется в ночном купе.
Теперь главное – до отпуска разобраться с первоочередными задачами, все делегировать, убедиться, что процессы отлажены. Худшее позади, с ГосРегламентом теперь все пойдет на лад – и надо как следует отдохнуть и восстановить отношения с Лерой. Они в последнее время нездорово так отдалились друг от друга – он погряз в работе, она погрузилась в свои фотографии. Ничего, путешествие, о котором они мечтали столько лет, все поправит. Следующий этап семейной жизни – родительство, в него надо войти отдохнувшими, подготовленными, но главное – единым фронтом.
Роман увидел перед собой станцию метро – той ветки, на которой через четыре станции располагался его офис. Улыбнулся и спустился под землю.
Глава 9
Вечерний Ханой опьянял, завораживал, кружил голову. Лера еще в первое посещение навсегда влюбилась в этот город. В осыпающуюся желтую штукатурку домов с колониальными балкончиками, в разносчиков с парой плетеных корзин наперевес, в уличные кафе с крохотными маленькими табуретками – после сидения на них немилосердно ломило спину, но как же здорово было ощущать себя частью бурлящей местной жизни.
Они с Ромкой гуляли по узким тротуарам, держась за руки – как двенадцать лет назад, в свадебном путешествии по Таиланду. Московская жизнь с ее неурядицами осталась в тысячах километрах позади – все равно что в другом мире. Здесь они принадлежали только друг другу, Ромка даже ноут не взял.
Лера с радостным волнением думала о путешествии, которое их ждет. Горы, рисовые поля, древние города, неизменный дневной фо бо в столовых для крестьян… Какие кадры она наснимает! Будут, конечно, и дожди, и скверная дорога, и – неизбежно – падения, и убогие гостевые дома с сомнительной чистоты постельным бельем и подтекающими унитазами. Но это все только в радость после обволакивающего московского комфорта, есть в этом… вкус настоящей жизни. Заказанные заранее мощные мотоциклы уже ждали в пункте проката.
Они дошли до площади с готическим католическим собором – он казался Лере телепортированным в экзотическую азиатскую реальность из какой-то параллельной вселенной. Миновали бабулю, жарящую яичницу на газовой плитке прямо на тротуаре, под плакатом с устремленным в будущее козлобородым дядюшкой Хо и красным коммунистическим знаменем. Присели в открытом кафе, где подавали бун ча и тепловатое местное пиво.
Лера надела джинсы, белую майку, клетчатую рубашку и ковбойскую шляпу. Этот стиль ей удивительно шел – эдакая крутая задорная кантри-герл. Полнота, из-за которой она столько переживала, ничуть не портила ее, напротив – придавала жизненной силы. Солнце золотило распущенные по плечам волосы, на лице играл румянец, глаза горели. Насколько же здесь она выглядела более живой и радостной, чем в сумрачной московской осени…
Мимо проехала стайка мотоциклисток – их черные волосы развевались на ветру.
– Щеночек, а мы шлемы вместе с мотоциклами арендуем или надо сейчас купить? – спросила Лера.
– Слушай, малыш, не помню. Купим, если что, по дороге.
– Где мы купим шлемы в шесть утра? Все закрыто будет…
Они решили выехать как можно раньше, до начала утреннего столпотворения на дороге. Специально договорились с пунктом проката, что мотоциклы будут их ждать.
– Ну давай напишу в прокат, спрошу, чтобы не суетиться завтра… – Ромка обратился к официанту: – Excuse me, sir, what is wi-fi password here?
Пацан – школьник, видимо – воззрился на иностранца непонимающе, но все-таки принес бумажку с от руки накарябанным паролем.
Роуминг Роман не подключал осознанно – после бесконечных рабочих созвонов и онлайн-конференций хотелось побыть наконец наедине с женой и с собственными мыслями, не дергаясь поминутно на всплывающие сообщения. Роман смахнул не глядя уведомления рабочего мессенджера и запустил другой – тот, в котором переписывался с владельцем проката. С улыбкой припомнил, что утонченный оксфордский английский в Азии не понимают, нужны самые примитивные конструкции и простые слова. Начал печатать: «Hello my friend. I forgot to ask, do you have 2 helmets for us?» Минуту спустя программа сообщила, что послание прочитано. Роман решил дождаться ответа – и тут всплыло уведомление о новом сообщении.
Катя.
После той ночи в купе Катя ни разу не написала ему в личку, даже по рабочим вопросам – обходилась почтой и общими конференциями.
Палец сам нажал на уведомление, разворачивая текст.
«Прости, что беспокою в отпуске, – писала Катя, – но ведь все равно кто-нибудь с тобой свяжется. Так что лучше я. В общем, у нас проблемы. ГосСтандарт забраковал ТЗ. Департамент методологического обеспечения отказал в визе. Сами не знают, чего хотят – но не того, что мы уже делаем».
«А что говорит Мария? – напечатал Роман. – Она же точно сказала, что все у нас как надо!»
«Мария уволилась из ГосСтандарта. Вчера».
Роман тупо смотрел в окно мессенджера, слушая, как Лера заказывает им еще по пиву, по слогам выговаривая «биа ха ной». Всплыло уведомление – Катя печатает текст. Долго, минут пять.
Роман безотрывно смотрел в экран. Лера оживленно говорила:
– В Далате есть дворец последнего тутошнего императора. Такой вайб конструктивизма тридцатых, ужасно хочу пофоткать. И запретный город в Хюэ… ну и названьице… местные произносят вот так: Х’ве. И старые купеческие дома в Хойане. Какой же кайф – никакого тебе графика, никаких душных гидов и унылых групп. Куда захотим, туда и поедем! Как тогда в Тае, помнишь? Господи, как же я по этому соскучилась!
Владелец проката что-то написал про шлемы, но это, похоже, уже не имело значения. Пришло наконец сообщение от Кати:
«Это жесть какая-то. Теперь с нуля процесс согласования начинать. Я почитала претензии этого начальника по методологи – там треш полный, дедуля вообще не отсекает, где айтишные решения, а где проблемы контента».
Роман не касался экрана. Он знал, что должен ответить. До Нового года еще одиннадцать… уже десять дней. Если на каникулах усадить отдел за работу… Но для этого нужно приехать в ГосСтандарт до праздников, причем – ему самому. Может, он и не справится с этими переговорами, но кроме него, с ними совершенно точно не справится никто.
ГосРегламент – проект его жизни. Запороть его – значит подвести команду, а себя обречь на то, чтобы до пенсии писать софт для складов канцелярских скрепок.
И нельзя бросать Катю одну в этом аду.
– Смотри, щеночек, у собора детки елку наряжают, – Лера засмеялась. – У них же тут католическое Рождество совсем скоро.
– Малыш, у меня кое-что случилось на работе, – сказал Роман, не отрываясь от телефона. – Проблемы. Очень серьезные. Только я это могу разрулить… если вообще могу. У меня полгода работы сейчас сыплется, понимаешь? Я должен вернуться в Москву. Ближайшим рейсом.
Лера молчала. Роман поднял наконец глаза на ее застывшее лицо:
– Прости, что так получилось. Ты оставайся, если хочешь. Одной в Хошимин опасно ехать, но давай отменим байки и возьмем тебе тур какой-нибудь. Хочешь – в Халонг, хочешь – на теплое море…
Лера рассеянно улыбнулась и кивнула. Она всегда молчала и улыбалась, когда Ромка задерживался допоздна на работе – почти каждый день, и когда уезжал в бесконечные эти командировки, и когда не отрывался от мессенджера в часы, которые они собирались провести вдвоем. Когда ночь за ночью отворачивался в постели – «на работе ад какой-то, устал», когда отказывался от приготовленного ужина – «перекусил уже в офисе», когда обещал перевести деньги на хозяйство как только так сразу, когда, обнимая и целуя жену, мыслями был далеко. Лера только улыбалась и кивала, потому что – ну что она могла возразить, какое имела право протестовать? Она – расплывающаяся, нежеланная, безработная, проигравшая в конкуренции? Не состоявшаяся в этой жизни ни как профессионал, ни как мать, ни как женщина? Ромка же пашет за них обоих, ради их будущего…
Лера снова улыбнулась и кивнула.
А потом плотину прорвало. Пар, долго копившийся под крышкой, в один миг вырвался на свободу. Лера набрала полную грудь жаркого ханойского воздуха и принялась орать.
Она не может так больше жить, не может, слышишь?! Потому что Ромке на нее плевать! Она чувствует себя брошенкой при живом муже! Она для него навроде предмета мебели, который давно пора вынести на помойку, но всё как-то руки не доходят. Она понимает, что сходит с ума от одиночества, от ненужности, от того, что он выкинул ее из своей жизни! Он обещал ей ребенка, а откуда ребенок возьмется, если ее муж – импотент? Да, импотент, нормального секса не было уже много месяцев, и она ненавидит за это себя, будто в ней проблема, а ведь на самом-то деле проблема в нем! Его ничего не волнует, кроме этой сраной работы, потому что он – импотент!
Лера кричала, испытывая какое-то постыдное торжество. Из нее вырвалась наконец на свободу та истеричная баба, которая не хотела ничего понимать, не хотела искать никакие решения, а хотела только обвинять и унижать. Лера редко повышала голос и никогда не делала этого прилюдно, а в последнее время и вовсе загоняла сомнения и страхи глубоко внутрь. Она совершенно забыла, какой это дикий, адский, пещерный кайф – высвобождение агрессии.
Роман сидел застывший, беспомощный и даже не пытался что-то сказать. Отчаянно хотелось встать и уйти в гостиницу – но он не мог бросить любимую женщину в таком состоянии. Посетители кафе и прохожие оглядывались на Леру, посмеивались, закатывали глаза. Кто-то, почти не скрываясь, снимал сцену на телефон. Скоро ютуб взорвет очередное видео – потерявшая берега русская жена орет на терпилу-мужа. А ведь наверняка кто-нибудь здесь и русский понимает…
Они и раньше ссорились – но Лера ни разу, никогда, ни при каких обстоятельствах его не оскорбляла.
Он был уверен, что твердо стоит на земле – но поверхность под его ногами дала трещину. Уже второй раз за первый вечер отпуска.
Через бесконечные полчаса Лера выдохлась, и он отвел ее в гостиницу. Оставаться во Вьетнаме она отказалась – ни разу в жизни не путешествовала одна.
В Москву они вылетели утренним рейсом. Места были рядом, но все восемь часов полета оба молчали.
***
Лера смотрела на себя в зеркало. Господи, во что она превратилась? И проблема на самом-то деле не в дряблой коже около глаз, не в неровно отросших секущихся волосах, даже не в явственно выпирающем, как ни втягивай, животике. Проблема в угасшем, рыбьем каком-то взгляде.
Во что она превратила свою жизнь? В обучение фотографии как искусству? Понятно же, что «Фотосфера» с энтузиазмом берет Лерины, вернее Ромкины деньги, но к признанию и славе Лере не протолкаться – у искусствоведов, как в том анекдоте про полковника и его сына, свои дети есть. В «негритянскую» работу по обработке фотографий, где платят смешные копейки – и то через раз, а недовольство собственной рожей заказчик норовит излить на нее? В поддержание уюта для мужа, который почти не бывает дома?
Все это и раньше приходило Лере в голову, но что с этим делать, она не понимала, потому просто загоняла тревогу поглубже и продолжала плыть по течению. Но эта безобразная истерика в Ханое – подобные казусы она иногда вполглаза смотрела на ютюбе, переживая стыдную радость от того, что такое всегда, всегда происходит только с другими… Это, как пишут в буржуйских книжках по психологии, rock bottom – каменное дно, ударившись об которое, можно уже только потонуть с концами – или рвануть наверх.
Во что она превратила свой брак? Легко говорить, что вся проблема в Ромке, который с головой занырнул в работу… Но что Лера сама сделала, чтобы вернуть его интерес? Когда она в последний раз организовывала им что-то на выходные – театр, короткую поездку, да хотя бы тупо вылазку в кино? Зачем забросила хастл? Почему ходит дома в замурзанных трениках и без макияжа?
Раньше обычно Ромка развлекал жену, и она слишком привыкла принимать хорошее отношение как должное… А теперь он отвлекся на работу, и отношения стали тухнуть. Так жить нельзя, надо переломить ситуацию… и не ради Ромки – ради себя самой. Ей скоро стукнет тридцать пять. Она станет матерью сейчас – или никогда. Нет секса – ок, они в двадцать первом веке, существуют методы…
А если все продолжится, как сейчас – лучше будет развестись. Впервые в жизни Лера подумала о разводе не на эмоциях, не от минутной обиды, а спокойно и взвешенно. Она приложит усилия, но если это не сработает – разведется. Жизнь на этом не закончится. Наверное… все лучше, чем полоса отчуждения, в которую превратился их брак.
С другой стороны – деньги… Она же финансово полностью зависит от мужа, у нее даже жилья своего нет – ведь эта квартира на его деньги куплена. Мало ли женщин, которые остаются с нелюбимыми по финансовым мотивам. Эта мысль была чужой и холодной – словно пробравшаяся в постель змея. Лера не оттолкнула ее, а оставила при себе – вдруг удастся как-то с ней свыкнуться.
Но прежде надо выправить свою жизнь – и начать с самого важного. Оформить наконец самозанятость и искать контракты на съемку – пусть обычным школьным и детсадовским фотографом, скромным ремесленником из тех, к которым в «Фотосфере» относятся пренебрежительно. Опыта студийной съемки и обработки фотографий у нее уже достаточно, можно собрать приличное портфолио. И второе – навестить папу, она у него уже три недели не была, а в мессенджере он снова уклончиво отвечает о сроках своей операции…
Отправила отцу сообщение «Привет! Приеду завтра?» и решительно зашла в давно зарегистрированный личный кабинет известной платформы для фрилансеров; там многие ищут исполнителей для заказов – и школы тоже. Теперь надо отобрать работы для портфолио…
***
– Значит так, – решительно сказал генеральный. – Катерину я с ГосРегламента снимаю. Вообще уволю одним днем. Согласование требований было ее сферой ответственности, и она кругом облажалась. Шимохин менеджерить вас будет.
Роман открыл рот, чтобы возразить, но Антон срезал его:
– Не обсуждается.
Роман прикрыл глаза. Он чувствовал себя стаканом, из которого уже выпили весь коктейль, но упрямо продолжают высасывать соломинкой подтаявший лед. Сил уже не было ни на что. Срыв отпуска и омерзительная Лерина истерика подкосили его, а мучительные переговоры с ГосСтандартом добили окончательно. Единственной отрадой в эти невыносимые дни была Катя – спокойная, собранная, конструктивная – и благодарность в ее глазах. Если бы не Катя, он не прошел бы через этот ад, выгорел бы с концами и впал в депрессию.
И от единственного человека, который приносит ему позитив, он должен отказаться? Ладони сами собой сжались в кулаки. Роман сказал отчетливо и спокойно:
– Антон, работа по несогласованному ТЗ – мой факап. Я – тимлид, а это больше, чем щеки дуть и премии получать. Это значит, все косяки команды – мои косяки. Катя меня ни в чем не обманывала, я был в курсе ситуации с согласованием и осознанно принял этот риск. Команда ошиблась – команда и будет исправлять. В отпуска и праздники – мы второго января на работу выходим. И Катя тоже, без нее разработка сразу встанет.
– Роман, если мы не будем увольнять сотрудников за такие косяки, все страх потеряют. Это будет считано как сигнал, что никто ни за что не отвечает. Уволить Катерину – это справедливо.
Злость неожиданно придала Роману энергии и решимости:
– Уволишь Катю – я тоже уйду. Одним днем, и плевать на запись в трудовой. Кто их вообще сейчас смотрит? Вот так будет справедливо, разве нет?
Генеральный взглянул на тимлида с веселым, немного злым любопытством – если бы он реагировал на демарши сотрудников более эмоционально, не вырос бы до своего поста. Однако он привык держать Романа за тряпку, удобную и полезную, но совершенно безвольную.
– А ведь ГосСтандарт уже согласился оставить большую часть старого ТЗ, там изменения будут косметические в итоге, – твердо продолжил Роман. – Архитектуру придется править, но не фундаментально. Моя команда справится. Если останется моей командой. А на нет, как говорится, и суда нет.
Генеральный сдвинул брови, отчего на лбу сквозь кору ботокса проступили морщины. Без Романа ГосРегламент было не вытянуть – они оба это понимали. Как говорилось в одной старой фантастической книжке – «власть над вещью принадлежит тому, кто способен ее уничтожить».
За полтора десятилетия корпоративной карьеры Антон наблюдал множество служебных романов. Бороться с ними – все равно что служебной инструкцией отменять гололед или цунами. В борьбу с харрасментом и прочий феминизм пусть играются зарубежные партнеры, хотя на самом-то деле и они отлично понимают: статус нужен мужчине, чтобы женщины становились доступными, а женщине – чтобы отхватить статусного мужчину. Убери эти стимулы – и люди перестанут к чему-либо стремиться, а следовательно – впахивать на благо компании.
Даже деньги не имеют значения, когда не конвертируются в секс.
Антон улыбнулся краешком рта и приступил к торгу:
– Пусть Катерина по-прежнему менеджерит твою команду. Но переговоры с ГосСтандартом теперь будет курировать Шимохин.
Четверть часа спустя Роман вышел от генерального, но направился не к своему рабочему месту, а к Катиному. Им владела пьянящая эйфория – он одержал верх, доказал превосходство в этом противостоянии, отстоял свою территорию.
Катя выглядела бледной – она тоже в эти непростые дни работала как проклятая. Нежная кожа под глазами едва заметно отливала голубизной, в прическе – «петухи». Роман вспомнил ее волосы разметанными по подушке. Подошел и решительно опустил крышку Катиного ноутбука:
– Хватит на сегодня. Пойдем-ка в бар, выпьем чего-нибудь.
Катя посмотрела на него и легко улыбнулась – ее лицо словно осветилось изнутри:
– Выпить можно и у меня дома. Посмотришь, как я живу…
Глава 10
– Значит, в мае на дачу перееду, – говорил папа. – Чтобы к Надюхиному приезду все было проверено, вычищено, выстрижено, обработано от клещей… Думаю для Мартышек качели поставить. Помнишь, у вас были в детстве качели?
Мартышками в семье называли Надькиных дочек.
– Конечно, помню, – улыбнулась Лера. – Хотя, может, лучше батут купить? Возни с установкой меньше…
– Я способен еще повесить для внучек качели!
– Как скажешь, пап.
– Подвинь чашку, еще налью.
Чай папа всегда заваривал и разливал сам. Это был его личный ритуал. Только настоящая заварка, никаких пакетиков, они в этом доме были под запретом. Папа выбирал из череды чайников нужный: для одного – маленький, для двоих – средний, для гостей – большой, пузатый. Ополаскивал кипятком, а потом засыпал заварку и доливал воду по хитрой системе, поглядывая на часы. В тонкие фарфоровые чашечки тоже разливал сам, не доверял никому.
Они сидели в квартире в дальнем Подмосковье, где Лера и выросла. После ее отъезда здесь прошло два ремонта, но древняя, советских еще времен стенка и почтенного возраста паркет, и бабушкино мутноватое зеркало в резной раме – все осталось прежним. Во дворе обновили детскую площадку, сменив ржавые горки и скрипучие карусели на модные яркие конструкции, но под окнами все так же шумела старая липа, и силуэты домов за рощей остались теми же – в детстве она смотрела на них часами. От этого всего исходило чувство уюта и безопасности, которое ушло из ее жизни в дорогой московской квартире.
Лера собралась с духом:
– Пап, а что насчет той операции? Назначили даты уже?
– Я же говорил тебе – квоты жду.
– Так уже полгода ждешь! Пап, ну давай просто за деньги уже сделаем. Ну пожалуйста. Я узнавала, там всего-то тысяч триста за все про все. Для нас такая сумма вообще погоды не делает!
Складка на лбу папы стала глубже:
– Я сколько раз тебе повторял – операция не срочная, три врача так сказали! К чему мне раньше времени под нож ложиться?
– Ведь все равно нужно оперироваться, так чего ждать?
– Все, закрыли тему.
Лера вздохнула. Этот разговор с небольшими вариациями проходил уже около десяти раз. Она видела, что папа ходит медленно, избегает лишних движений, вставая, тяжело опирается о стол. На что-что, но на операцию папе она бы попросила у Ромки денег безо всяких колебаний. Вот только нельзя принять решение за взрослого дееспособного человека…
– Выпей чаю еще, – мягко сказал папа, словно извиняясь за грубость. – Как твое обучение фотографии продвигается?
– Да что-то не знаю, – протянула Лера. – Учусь-учусь, а воз и нынче там. Может, плюнуть на это все и пойти просто работать фотографом в школу? Или… свадьбы снимать?
– Не могу ничего посоветовать, – папа покачал головой. – Не разбираюсь, как оно теперь все устроено в современной жизни.
Многие вокруг Леры имели мнение, как ей следует жить, и не стеснялись его высказывать. А единственный человек, к совету которого она бы прислушалась, ничего не советовал.
Они снова принялись обсуждать дачу, что там обветшало, что требуется чинить – это была привычная и понятная тема. Лера мельком подумала, что будь они в американском сериале, то принялись бы проникновенно беседовать о жизни, папа сказал бы, что любит ее и гордится ею, рассказал бы что-нибудь трогательное и воодушевляющее из своей биографии, например, как он пробовал что-то делать и никто в него не верил, но он упорно продолжал, и в итоге все у него получилось – в таком духе. Вот только в их семье чувства и всякие высокие материи не обсуждали никогда, предпочитали разговоры о мелком ремонте и коммунальных платежах. Лера ни разу не спрашивала, почему отец после сорока лет брака разошелся с мамой – да и почему, собственно говоря, вообще когда-то с ней сошелся. Не считая мужа, отец был самым близким ей человеком, но по душам они не разговаривали. Этому поколению мужчин как бы вообще не полагалось иметь чувства.
– Покажешь мне свои работы? – вдруг попросил папа.
– Конечно!
Лера достала планшет и запустила просмотр слайдов из подборки, в которой хранила лучшее из всего, что у нее получалось.
Пока папа смотрел, она сняла на телефон – фотоаппарат захватить не догадалась – его лицо с отсветами ее работ.
– Ну как? – волнуясь, спросила Лера.
Папа покачал головой:
– Я мало понимаю в современном искусстве… Люди у тебя хорошо получаются, Лерусик. Это же Ирина была там, в конце, подруга твоя?
– Да, она.
Фотосессия Гномы, на которую Лера опоздала, получилась неплохо, пара кадров вошла в Лерину презентационную подборку.
– Не замечал раньше, что Ира такая… умная. – сказал папа. – И печальная. Как будто в невеликие свои годы все уже про эту жизнь поняла.
Лера принялась мыть посуду, с грустью оглядывая въевшиеся пятна жира на столешнице. Когда папа будет на даче, она заедет сюда и все как следует ототрет. А при нем неловко – словно бы лишний раз подчеркивать его слабость.
Они еще немного посидели, и Лера вызвала такси.
Неделю спустя Лера собирала технику для первого в своей жизни заказа на живую съемку – предстояло снимать отчетный концерт в музыкальной школе. Телефон запищал – вызов с незнакомого номера.
– Але! – бодро ответила Лера.
Неужели ей повезло – в день первого заказа на живую съемку она получит второй?
– Лерочка, это тетя Женя… Евгения Викторовна, – пролепетал растерянный женский голос. – Ты меня, наверное, не помнишь… Я с папой твоим работаю.
В горле пересохло. Лера кивнула, забыв, что собеседница ее не видит. По интонации она уже все поняла.
– На обед собирались идти, когда ему плохо с сердцем стало, – сбивчиво рассказывала почти незнакомая Евгения Викторовна. – Скорую вызвали сразу, и приехала она за полчаса всего, только уже… поздно было. Я тут телефон для тебя записала. Там скажут, где и когда… ну… забирать.
– Что забирать?
– Кого… или что… Не знаю. Телефон морга, Лера.
***
В следующие дни у Леры не было ни одной свободной минуты, чтобы что-то почувствовать. Документы на место на кладбище, выбор гроба, организация поминок и транспорта, непрерывные звонки от знакомых и незнакомых людей… Прилетели мама и Надя с детьми, и пока Ромка встречал их в аэропорту, Лера металась по квартире, убирая наверх бытовую химию. Разбила чашку, и когда панически выметала осколки, разбила еще и тарелку.
С приездом родственников суета возросла многократно. Мартышки перебили оставшуюся посуду, раздербанили Ромкины коллекционные комиксы, извлекли из шкафчика под потолком средство для прочистки труб и едва не выпили – Надька порывалась вызывать скорую и долго не могла поверить, что крышечка действительно не откручена. В свои три и пять Мартышки еще не понимали концепцию траура, зато твердо знали, что окружающие существуют для того, чтобы их развлекать и радовать; окружающим деваться было некуда.
Мама выглядела совсем потерянной – и не скажешь, что уже несколько лет не жила с мужем. Лера подумала, что смерть – штука странная: даже если человека уже давно почти нет в твоей жизни, его уход как будто перечеркивает ваше совместное прошлое. Умирает ведь не только пенсионер-сердечник из подмосковной квартиры – вместе с ним умирают и вихрастый студент с гитарой, и молодой отец с вечно красными от недосыпа глазами, и мужчина в расцвете лет, только что построивший дом для своей семьи. Те, кого на самом-то деле давно уже не существует, но только теперь это несуществование становится окончательным.
Ромка все эти дни был рядом – терпеливый, внимательный, готовый на любую помощь. Он взял на себя переговоры с похоронным агентом и решал организационные вопросы даже раньше, чем Лера успевала их заметить. В морг тоже поехал сам, от этого Лера и ее семья были избавлены. На работу не отвлекался, даже в телефоне не залипал. После Вьетнама они так толком и не поговорили, но горе сплотило их, сделало неважными ссоры и неурядицы – по крайней мере, Лера пыталась так думать.
На поминки собралось неожиданно много народу – Лера с трудом узнавала в этих стариках веселых молодых мужчин и женщин из своего детства. О папе, впрочем, они говорили мало – больше обсуждали собственное здоровье, врачей в городской поликлинике, рост цен на коммуналку. Леру это сначала злило, но потом она поняла, что эти старики собираются вместе только на похоронах кого-то из них и трещат о чем угодно, лишь бы не «кто следующий? не я ли?» И еще ей казалось, что все они смотрят на нее с осуждением – бесполезная, безработная и бездетная дочь, она даже не смогла дать отцу денег на операцию, без которой он умер в шестьдесят пять. Лера понимала, что ничего такого они не думают – вообще не думают о ней, думают о себе. Но отделаться от этого ощущения не могла.
– Хорошо посидели, – сказала, выходя из ресторана, Евгения Викторовна и тут же спохватилась: – Виталий Саныч, он бы хотел, чтобы его так проводили.
«Да не этого он хотел!» – чуть не ответила Лера. Жить он хотел. Он хотел жить, а она не смогла спасти ему жизнь, никчемная дочь… Так он и умер в одиночестве, с чужими равнодушными людьми.
А потом похоронная суета закончилось, родственники вернулись в Мурманск, и Лера осталась наедине со своей жизнью. Она по-прежнему так ни разу и не заплакала о папе, не смогла выдавить из себя ни слезинки – это она-то, неизменно рыдавшая даже над самыми проходными мелодрамами. Зато ее накрыло чувством вины.
Папа был очень вовлеченным отцом, что для мужчин его поколения – редкость. Он возился с детьми часами, гулял, разговаривал, покупал им целые полки книг и каждое лето возил на море, давая маме возможность побыть одной. Лера помнила, как удивленно переговаривались проводницы в поезде – мужчина с двумя детьми, без жены… Папа жизнь положил на дочерей – а она не смогла оплатить ему операцию… Да, она помнила, что раз за разом предлагала это, а папа неизменно отказывался. Но, может, она неправильно предлагала? Не смогла подобрать нужные слова? Или… дело в том, что это были не ее деньги, а Ромины, потому папа и не хотел их брать?
Как бы то ни было, следовало двигаться дальше, брать в руки вожжи собственной жизни... но сил не осталось. Звонки из школ она пропускала, а потом ее объявление на сайте фрилансеров уползло вниз как неактуальное – обновить его все не доходили руки. А еще надо было разобраться с коммунальными платежами за папину квартиру и дачу и у нотариуса наследственное дело открыть… Она не знала, как к этим делам подступиться, потому просто откладывала их на завтра – и так каждый день. Бросила танцы, перестала встречаться с подругами, даже студийные фотосессии поставила на паузу. Лера еще продолжала кое-как учиться в «Фотосфере» и обрабатывать фотографии – потому что к этим занятиям привыкла. А на что-то новое сил не оставалось. Даже интерес к ведению своего превосходно обставленного дома она утратила. В углах все чаще скапливались комья пыли, механизм ее любимого выдвигающегося уголка сломался, вода из так и не замененного фильтра – «это же не на твои деньги куплено!» – приобрела гнилостный привкус. Ела Лера замороженные готовые продукты или печенье, или ничего. Все больше времени проводила на диване с планшетом за сериалами или играми «три в ряд», пытаясь восстановить силы – но это не помогало. В ней словно пробили брешь, через которую утекли остатки жизненной энергии.
Ромка изо всех сил старался быть терпеливым и понимающим. Несмотря на рабочий завал, он уделял время жене. Выводил ее на прогулки по московским паркам – они обошли каждый, и не по одному разу. Каждую неделю вытаскивал в ресторан – они перепробовали все кухни и вина мира. Они даже сходили в Пушкинский музей и в Третьяковку – потолкались среди школьников, провинциалов и иностранцев, ведь москвичи постоянными экспозициями пренебрегают. Иногда они просто часами лежали в обнимку на диване, смотря сериалы.
И вопреки всем усилиям, с каждым днем они становились друг от друга все дальше. Он рассказывал ей о своем проекте, она ему – о «Фотосфере», и им обоим не было интересно; ни там, ни там ничего особенно не менялось. Ромка улыбался, только получив в телефоне новое сообщение, якобы по работе. Секса не было по-прежнему – Лера перестала настаивать, так было проще, чем раз за разом чувствовать себя нежеланной и отвергнутой.
