Текст книги "Разница умолчаний (СИ)"
Автор книги: Яна Каляева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
Глава 14
– Леркин, чем ты тут вообще питаешься? – гневно вопросила Гнома.
Она приехала навестить подругу через неделю после переезда – Лерины «да нормально все» ее не убедили.
– Тут консервы есть какие-то.
На карте у нее осталось меньше десяти тысяч. Умно было бы сначала выпросить у Ромки очередные деньги «на хозяйство», а потом уже от него уходить. Вот только Лера не нашла способа разрушить свою жизнь умно.
Гнома повертела в руках консервную банку:
– Они просроченные!
Лера пожала плечами:
– Да, от папы остались.
– Сиди здесь! – скомандовала Гнома, вышла в прихожую и принялась шуршать пакетами, а потом покинула квартиру.
Лера снова пожала плечами. Она не собиралась никуда уходить. Мысль о том, чтобы выйти хотя бы к лифту, вызывала тупое отчаяние. На самом деле она даже от папиного дивана отползала редко и ненадолго, а в основном сидела там, гоняя по кругу игру «три в ряд» на телефоне.
Она ненавидела себя. Как и каждая женщина, в глубине души она чувствовала: все, что происходит в семье – ее ответственность, и если муж променял ее на другую, значит, другая оказалась лучше ее, а она, Лера, проиграла в конкуренции. Умом она могла сколько угодно понимать, что это не так, у Ромки есть субъектность и он сделал собственный выбор – но что-то поднималось из глубины и отбрасывало все разумные, зрелые, осознанные доводы. Ничему подобному не учили в семье и в школе – это оказалось немыслимо глубоко прошито в исходный код понятия «женщина».
Муж бросил тебя, потому что ты – неудача, посмешище, эволюционной мусор. Состарилась, растолстела, обабилась, разочаровала его в постели и не сумела зачать желанное дитя. Что ты делала не так? Пренебрегала им или утомила его гиперопекой? Запустила себя или чересчур занималась собой? Отвлекалась на общение с другими людьми или растеряла окружение, не смогла скрыть своей невостребованности? Вконец отупела или слишком много умничала? В любом случае виновата ты, ты одна. Теперь ты – брошенка, разведенка, секонд-хенд. Тебе лучше перестать позорить человеческий род своим убогим существованием.
Совладать с демоном гнева она не могла, но иногда его удавалось отвлечь от себя, переключив вовне.
Лера всегда была на редкость конформным и законопослушным человеком. Оплачивала проезд даже на тех маршрутах, где контролеров не водилось со времен Адама. Сколько надо, дожидалась зеленого сигнала светофора на совершенно пустой улице. Однажды ей на карту вернулись деньги, потраченные в кафе – и она не поленилась поехать туда и оплатить счет еще раз.
А теперь Лера всерьез обдумывала убийство. Перебирала в уме оружие и способы причинения насильственной смерти. Ей нравилось в подробностях представлять себе мучения и агонию этой дряни. Всегда только этой дряни – хотя Лера прекрасно понимала, что посторонняя женщина ничем ей не была обязана и никак ее не предавала. Но Ромку Лера все еще слишком сильно любила.
Да, Лера понимала, что при таком явном мотиве наказание за убийство неминуемо. Почитала в сети про пенитенциарные заведения. Все это, на самом-то деле, не выглядело таким уж страшным – в сравнении с тем, что творилось у нее внутри. Хуже стать уже не могло.
Лера всегда считала себя милосердной и сострадательной, но сейчас идея, что в некоторых странах прелюбодеев забивают камнями, вдруг перестала казаться чем-то чудовищным. Если хотя бы одного человека это остановит от того, чтобы бездумно прыгнуть в чужую койку и разрушить жизни тех, кто его любит – значит, в этом есть смысл. Все равно жизнь устроена так, что кто-нибудь будет страдать. Так не лучше ли страдать виновным, чем невинным?
Гуманизм внезапно оказался игрушкой для тех, кому никогда по-настоящему не причиняли боль.
Она все еще ждала, что Ромка однажды возьмет трубку. Отправляла ему каждый день десятки сообщений, многие стирала, а потом писала снова. О том, что им надо поговорить. О том, что просит прощения за свою безобразную выходку. О том, что ей очень плохо, она не хочет, не может жить без него. Наконец, просила одолжить немного денег на первое время, потому что ей нечего есть.
Позвонила мама:
– Лерочка, как ты? Хочешь, я приеду? – и после небольшой паузы добавила: – Правда, обе Мартышки в садике опять какой-то вирус подцепили…
– Не надо приезжать, мам… Я справляюсь.
И добавила: «Помощь нужна живым». Но про себя. На самом деле, когда она представляла себя мертвой, становилось чуть легче – мертвые не виноваты ни в чем, мертвые не чувствуют боли, мертвым не стыдно, мертвым не надо разгребать последствия своих жизненных выборов. Однако более конкретных мыслей о необратимом она не допускала – из-за мамы. Они никогда не были особенно близки, но сейчас это значения не имело. Лера сама недавно готовилась стать матерью и твердо знала одно: ни один человек в мире не заслуживает того, чтобы пережить своего ребенка. Друзья и знакомые погрустят немного и вернутся к своим делам, а мама… нельзя так. Жизнь разбита вдребезги, болеть не перестанет, наверное, уже никогда – но надо как-то двигаться дальше, пускай даже и в беспросветный тупик.
Надюха, не спрашивая ни о чем, перевела сестре на карту семь тысяч и написала, что с получки пришлет еще.
Вернулась Гнома с четырьмя переполненным пакетами – на ее ладонях остались красные полосы от ручек. Принялась суетиться на кухне – готовить яичницу с грибами, нарезать помидоры и хлеб. Придвинула к Лере тарелку, вручила вилку, налила стакан кефира:
– Ешь давай.
Лера послушно принялась за еду. Сразу сделалось полегче. Она вдруг поняла, что все это время у нее зверски ныл желудок – но на фоне прочего эту боль она просто не замечала.
– Ты была кругом права, – признала Лера. – Я сама во всем виновата. Перестала работать, запустила себя… сделалась не ценной. Вот Ромка и променял меня на какую-то голодную прошмандовку. Виновата сама…
– Нет, не смей так думать, – очень серьезно ответила Гнома. – Предательство – это вина предателя. Не важно, какие ошибки совершил тот, кого предали. Вина всегда только на предателе, и никак иначе. Послушай, Леркин, а почему ты вообще уехала из вашей квартиры?
– В смысле «почему»? – Лера чуть не подавилась яичницей. – Мне что, надо было дальше терпеть этот трешак? Просто наблюдать, как меня вычеркивают из моей собственной жизни?
– Нет, конечно. Тебе ничего не надо было терпеть. Ты приняла правильное решение – и в тот момент, когда смогла. Я же про другое спрашиваю. Из квартиры ты почему ушла? То есть почему именно ты?
– Ну а как еще-то? – Лерка чуть улыбнулась. На обычно умную Гному нападал иногда такой вот тупняк. – Ведь мне есть где жить, а Ромке негде больше. И это в основном его квартира, он ее покупал, там и наследство его в первоначалку вложено. Я тоже что-то перечисляла на ипотеку, подниму потом банковские логи. Думаю, эти деньги Ромка мне вернет, с его премиями это не должно быть проблемой…
– Леркин, – взгляд у Гномы сделался тяжелым. – Почему ты до сих пор о нем заботишься? Он-то о тебе больше не заботится. Девочка моя, ты теперь у себя одна. О себе надо думать – не о бывшем муже. Тебе теперь насрать, где он будет жить, на что, как. А квартира – ваше совместное, приобретенное в браке имущество. Как и все деньги, которые Ромка заработал. Твои, правда, тоже, но дай угадаю – у тебя нет нихрена?
– Нихрена…
– Ну вот. Долю в этой квартире и в даче ты унаследовала, наследство при разводе не делится. А дорогущая московская хата делится пополам, и никаких гвоздей. Зачем ты тут просрочку жрешь? Что там со стартовым взносом, это надо с юристом разбираться, я знаю одного годного… но вряд ли там все оформлено так, что Роман теперь что-то докажет. Скорее всего, по закону он должен тебе половину стоимости московской квартиры. Сегодняшней, по рынку.
– Но погоди, цена там в разы выросла от той, которую мы за котлован заплатили. Ремонт, опять же. Это получается, Ромке всех накоплений не хватит, чтобы со мной расплатиться.
– Половины накоплений, ты хотела сказать. Другая половина – твоя, не забывай.
– Тем более… Ему же придется второй раз ипотеку брать… А ставки теперь уже тоже не те.
– Это не твои проблемы, Леркин. Не сможет расплатиться – пусть продает хату и под сорокет становится бомжом. Об этом надо было думать до того, как всяких шмар в койку тащить.
Лера допила кефир из папиной любимой кружки. Это, конечно, было дико, жестоко и несправедливо. Но впервые за долгое время у нее появилось ощущение, что наконец-то она может что-то сделать.
С самого начала она была в этой истории беспомощной жертвой. Отчуждение мужа, его связь с другой женщиной, разрушение планов на такого желанного ребенка – все это никак от нее не зависело. Даже ту безобразную сетевую истерику и уход от Ромки Лера не воспринимала как свое решение. Это было проделано тогда, когда других вариантов уже не оставалось, когда у нее понемногу начала подтекать крыша. Теперь Лера одновременно ненавидела себя за разрушение семьи и презирала за то, что терпела всю эту трешовую ситуацию так долго.
И вот наконец она может перестать быть терпилой.
Но ведь это Ромку добьет, с его-то здоровьем – остаться или с огромным долгом, или без жилья… Хоть он ей и изменял – такого все-таки не заслуживает.
С другой стороны… Лера представила себе смазливое личико этой дряни, когда она узнает, что вместо полностью упакованного преуспевающего айтишника с трехкомнатной хатой в центре получила погрязшего в кредитах бомжа.
Причем все это совершенно законно, даже в тюрячку не придется отъезжать…
– Да, дай мне контакт того юриста. И еще…
Лера задумалась. Юрист, с очевидностью, захочет денег, да и жрать что-то надо, и за квартиру платить, и вообще. А фототехника у нее осталась. В школах платят немного, да и первое сентября с его ажиотажным спросом на съемки она пропустила, теперь встроиться в эту систему будет сложно. Зато женятся люди круглогодично. Раньше работа на свадьбах воспринималась Лерой как нечто недостойное, пошлое, ремесленническое. В «Фотосфере» такое называли халтурой и презирали – но теперь-то терять нечего. Она больше не Ромкина жена – любимая, защищенная и обеспеченная. Надо пробиваться в жизни самой.
– Гном, помнишь, ты говорила, у тебя знакомая есть – свадебный фотограф? Ее номер тоже оставь.
***
Роман много лет мечтал о дайв-туре, но никак не мог его запланировать – Лере это было не интересно. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Давно он не чувствовал себя таким свободным – может, из-за трех, под конец четырех и даже пяти часов подводного плавания в день, может, потому, что выключил наконец треклятый телефон и впервые за долгие годы полностью присутствовал в реальности.
Каждый день Роман переваливался через борт яхты и, сделав первый вдох из регулятора, медленно уходил под воду. Зеркальная поверхность смыкалась над головой, оставляя наверху лишь искаженные отсветы солнца, а он исчезал в безмолвном, пронизанном светом мире.
Вода обнимала его со всех сторон, наваливалась, и в ушах щёлкало. Он делал несколько глотков из регулятора, и в тишине начинало оглушительно шипеть его собственное дыхание. А потом он отрывался от борта и медленно, словно во сне, уходил ко дну.
Всё, что оставалось на поверхности – суета, бесконечные проблемы, необходимость принимать тяжелые решения – отступало, оставалось за дрожащей зеркальной плёнкой. Голубизна тянулась во все стороны – бескрайняя, безразличная никого не осуждающая. Как будто он всякий раз зависал в центре огромного пустого собора.
Между коралловых ветвей то и дело проносились стайки рыбок-клоунов, похожих на оранжевые искры. Иногда из темноты медленно выплывал огромный групер, невозмутимо застывая в толще воды. А где-то в глубине мерцали стайки серебряных рыб, превращаясь то в живое облако, то в блестящий веер.
По вечерам они с Катей выпивали по коктейлю в баре под большой деревянной крышей. Ряды дорогих бутылок на стойке мягко, причудливо сияли. Чернокожий бармен в белоснежной рубашке двигался бесшумно, расставляя тяжелые пепельницы.
От бара к морю спускались широкие ступени. Ночью они подсвечивались снизу – словно парили в воздухе. Вдоль воды стояли низкие диваны с серыми подушками, а рядом в специальных углублениях горели ровные огни. Там можно было сидеть часами, любуясь морем и покачивающимися на волнах белыми яхтами.
Роман никогда не бывал в таких роскошных местах. Так повелось, что они с женой отдыхали в том же стиле, что и в безденежной юности: хостелы, байки, дешевые закусочные для местных – Лера называла их аутентичными. Никаких такси от аэропорта – только общественный транспорт. Словом, приключения и драйв. Отели вроде этого Лера высмеивала, говорила про них «дорого-богато» или «лухари». Теперь Роман не мог понять, нравится ли ему здесь. Стоила путевка, конечно, недешево – он перевел по Катиной ссылке примерно полмиллиона. С другой стороны, он вполне мог себе такое позволить, почему нет? Нечасто ему удавалось вырваться в отпуск. А это же жизненно необходимо. Работать, не отдыхая – все равно что мчать по трассе, не тратя времени на то, чтобы залить в бак бензин.
Катя вписывалась в обстановку дорогого курорта как родная – словно была именно для такой жизни создана. Она носила элегантные темные очки и простые цельносшитые платья, открывающие невозможно длинные гладкие ноги, и все проходящие мимо богатые мужчины бросали восхищенные взгляды на нее и тут же завистливые – на Романа.
И все равно нет-нет да и накатывала короткая острая тоска по Лере. Хотелось, чтобы она растрепала ему волосы, прижала к себе, смешно подула на его лицо и назвала своим любимым маленьким щеночком. Она такой трешак устроила в мессенджерах… но в чем-то, возможно, была права, они так сильно отдалились друг от друга в последнее время. Значит ли это, что их брак распался? Все это были неприятные вопросы, и Роман решил отложить их до Москвы.
О том, что Лера могла остаться без денег, он не задумывался. Помнил, что переводил ей крупную сумму, тысяч сто. Той детали, что это было два месяца назад, его память не сохранила. Он вообще давно был убежден, что деньги – не проблема.
Московская квартира встретила его безупречным порядком и опустевшими Лериными полками – она уехала, ушла от него, бросила его. Он подумал, что надо это осмыслить и как-то отреагировать, и лег спать. А на другой день его с головой затопило проблемами ГосРегламента. И если к постоянному изменению требований, тупости и склочности заказчика, бесконечному усложнению и так уже из одних костылей сложенной архитектуры он успел привыкнуть, то новый уровень выгорания команды стал чертовски неприятным сюрпризом. Ребята даже уже не делали вид, что хотя бы стараются. Катя рвалась на тряпочки, но мотивировать их к работе не получалось.
Разработчики завели привычку подолгу тусоваться в корпоративной кухне. Однажды Роман зашел туда и услышал кусочек разговора.
– Нет, ну это уже невозможно, – кипятился Лев. – Он же в упор не видит, что происходит!
– А я-то думал, тупые америкосы совсем загнались со своим феминизмом, – флегматично протянул Адиль. – У них как чего, надо сразу в отдел кадров бежать, иначе абьюз, харрасмент и еще какой газлайтинг. Только теперь до меня, как до жирафа, дошло, на кого на самом-то деле падает весь этот газлайтинг…
Кто-то из ребят заметил Романа и громко откашлялся. Все тут же замолкли, похватали кружки и, пряча глаза, разошлись по рабочим местам.
Вечером Роман подловил Льва в коридоре возле бухгалтерии:
– Что происходит? Почему ребята так токсичат? Чего я в упор не вижу?
– Так я же говорил и на прошлом дейлике, и на позапрошлом, и неделю назад! Достал уже режим постоянного аврала. У меня две больших задачи с приоритетом «высокий», до которых я месяц не могу добраться, потому что по пять критов на неделе. И вечно одни криты более критичны, чем все остальные, но какие – пойди угадай. А без тех двух задач бэк-энд буксует, и выходит, что как бы я виноват…
– Из-за этого весь сыр-бор? – удивился Роман. – Это же обычный рабочий момент.
– Слишком обычный, – скривился Лев. – У нас уже вся работа только из таких моментов и состоит.
Роман припомнил семинар по конструктивному процессингу конфликтов. Что там нужно? Валидировать эмоции сотрудника, показать, что проблема услышана…
– Лева, спасибо, что поделился. Я понимаю, насколько это все демотивирует и выматывает. Давай завтра же сядем втроем с тобой и с Катей и разберемся во всем по пунктам. Скорректируем процессы…
– Ну конечно, с Катей, – имя проджекта Лев почти выплюнул. – Вспомни, сколько часов мы уже занимались корректировкой процессов этих долбаных! Всей командой, рабочими группами, втроем, вдвоем! А фигли толку? Градус безумия только нарастает.
– ГосРегламент – сложный, непривычный для нашей компании проект…
– Так, может, стоило управлять его разработкой нормально?! – Лев почти перешел на крик. – С самого начала?! Сначала подумать, как это делать, а потом уже делать, а?! Никому не пришло в голову?
Роман сам начал закипать:
– У тебя какие-то претензии к управлению?
– Не то чтобы ко всему управлению… К одному конкретному проджекту. Вернее, к одной!
– Катя – квалифицированный менеджер…
– Ну коне-ечно! А ты не замечал, что из всех людей ты один до сих пор в это веришь?! Почему бы это, а?
Роману никогда настолько не хотелось дать человеку в морду, но он усилием воли взял себя в руки и сказал холодно:
– Лев, успокойся. Езжай домой. Поешь, выспись, приди в себя. Завтра поговорим конструктивно…
– Конструктивно, – прошипел Лев. – Да пошел ты в жопу, Ромео корпоративный…
Резко развернулся на каблуках и почти побежал к лестнице.
Роман ощутил приближение астматического приступа. Грудная клетка тягостно сжалась, легкие противно засвистели. Рука привычным движением потянулась к ингалятору в кармане рубашки, встряхнула его, поднесла ко рту и нажала на баллончик на медленном, глубоком вдохе. Ледяная волна спрея ударила в легкие, и обруч, сдавивший грудь, начал медленно разжиматься, неохотно пропуская внутрь воздух.
Приступов не было уже больше года. До этого момента Роман полагал, что подобранные в дорогущем специализированном центре медикаменты ввели его в стабильную ремиссию.
Роман подумал, что приедет сейчас домой, расскажет все Лере, и она сначала испугается, потом обнимет его, прижмет к себе – возьмет на ручки, как маленького щеночка. И тут же вспомнил, что Леры нет дома и, быть может, никогда уже не будет – а он даже не разблокировал ее номер. Но у него совершенно не было душевных сил еще и на эти разборки – проблем хватало и на работе. Здесь на него наваливалось слишком много, чтобы брать на себя ответственность за взрослого человека еще и в семейной жизни. Лера сама ушла, он не выгонял ее…
До трех часов ночи он ворочался в постели, прикидывая, как будет разруливать ситуацию со Львом. Парень, конечно, попутал берега… он с самого начала ухлестывал за Катей, и его, в принципе, можно понять, хоть он и не из ее лиги. И жертвовать Львом нельзя, он – ключевая фигура в проекте, многое завязано на его компетенции. Неудачно, что столько зависит от одного сотрудника, но теперь такова реальность.
И почему команда так агрессивно стала относиться к Кате? Что с ними всеми не так?
Однако утром выяснилось, что разруливать ситуацию уже не нужно: зашла девочка из кадров и сообщила, что Лев написал два заявления – на отпуск и на увольнение по собственному желанию.
Роман звонил ему, но он не брал трубку.
Примерно четверть работы над ГосРегламентом встала намертво.
Глава 15
– Але, Тамара? Это Валерия Г-голубева… – Лера запнулась – это ведь была Ромкина фамилия. Но другой у нее теперь не было, о бумажной стороне развода она пока даже не думала. – Мне Ирина Карлова ваш телефон дала. Скажите, вам сейчас не нужен ассистент для свадебной съемки?
– Чо-каво? Какая еще Карлова? – голос у модного свадебного фотографа Тамары был хрипловатый и усталый. – Нет, никто мне не нужен.
– Может, в будущем понадобится?
– Сказала же – нет. Девушка, как вас там…
– Валерия Голубева.
– Голубева… Подожди, это не ты на той неделе в чате «Точка съемки» отметилась?
Черт, она правда разослала то сообщение во все подряд чаты…
– Извините за беспокойство…
– Да погоди ты! Сегодня что, вторник? В субботу свадебная съемка. Могу взять на бэкстейдж. Разгружать фурнит, таскать стойки и держать лайт-пейнт. Портфолио свое щелкаешь в перерывах. Без оплаты, без жратвы. Согласна?
– Да! Спасибо огромное. Когда-где быть?
– Записывай…
Условия были кабальные, но шанс на вход в индустрию того стоил.
Пока Лера зарабатывала совсем немного, зато привычным делом – обработкой фотографий. Заказов брала в разы больше, чем раньше. Велик был соблазн перестать возиться с каждым портретом, а быстренько отгламурить все в полуавтоматическом режиме – заказчиков такое обычно устраивало. Но все еще не устраивало саму Леру. Вот, она уже докатилась до свадебных съемок. Если и при обработке начнет халтурить – что от нее вообще останется как от художника? В остальном-то она уже все потеряла…
А может, она корпела над каждым кадром только потому, что это занимало время и отвлекало от невеселых мыслей. Работала по двенадцать часов в сутки, готовила себе что-нибудь из оставшихся от папы круп и ложилась в постель, но подолгу не могла заснуть. Ромка так ни разу и не взял трубку. Она звонила ему раз за разом и плакала, слушая долгие гудки.
Лера проживала сразу два осознания – что она поступила единственно возможным образом и что совершила чудовищную, недопустимую ошибку. Иногда накатывало желание бросить все, приехать к квартире и ждать под дверью, чтобы выпросить у Ромки прощение. Согласиться на любую роль в его жизни – хоть домработницы. Лера почитывала иногда научпоп по биологии и понимала, что привязанность – это биохимическая зависимость и ее сейчас ломает, как наркомана, лишенного дозы. Не знала только, долго ли это продлится. Психологи писали, что разрыв длительных отношений сказывается на психике в среднем полгода, а она с трудом проживала каждую следующую ночь. По утрам глаза едва открывались – веки отекали от слез.
Чтобы немного отвлечься, Лера стала читать, но сосредоточиться удавалось только на том, что ее волновало – на темах развода и измены. Книг об этом нашлось великое множество, но все они оказались довольно однотипными: героиня тяжело переживала предательство мужа, но быстро брала себя в руки и достигала успеха во всем. Муж-изменщик приползал на коленях, а заодно в героиню без памяти влюблялся красавец-миллионер и бросал весь мир к ее ногам. Лера в подобных фантазиях утешения не находила – по наблюдениям за Ромкой она примерно представляла себе, что такое успех и в какую цену он реально обходится. Но даже если бы завтра за Лерины работы вдруг принялись драться ведущие фотоагентства мира, а невесть откуда взявшийся сексапильный олигарх завалил бы лестницу ее панельки алыми розами – это никак не исправило бы того, что самый любимый и родной человек выбросил ее на занюханную обочину жизни, словно бумажную салфетку из окна машины. Он даже не снизошел до разговора, не потратил пару часов, чтобы поставить точку в этой истории и принять на себя ответственность ну хоть за что-то… вот во что он оценил тринадцать лет счастливого брака.
На обложке одной из книг о разводе стоял слоган – «За каждым успешным мужчиной стоит любовь женщины. За каждой успешной женщиной стоит предательство мужчины». Но Лера знала, что не существует успеха, который стоил бы такой цены.
Сильнее ее заинтересовали книги, в которых женщины рассказывали о своих реальных разводах, без сладких фантазий о мести и всеисцеляющей новой любви. Писали, как лезли на стенку от отчаяния, как шантажировали мужей самоубийством, как годами выворачивались наизнанку, чтобы что-то доказать бывшему – которому не было до них никакого дела. От этого чтения становилось чуть легче – Лера понимала, что не только она проходит через ад.
Еще нашлись паблики, где люди просто делились историями своих семейных неурядиц – чаще женщины, но иногда и мужчины. Сбивчивые, иногда неграмотные тексты были полны отчаяния, боли – и обвинений; рассказчик всегда был свят, а другая сторона – виновна во всех смертных грехах. Женщины костерили на чем свет стоит всех скопом мужчин, а мужчины – женщин. Многие рассказывали, как измена мужа или жены расколола их жизнь на «до» и «после». Но любопытно – никто не поделился тем, как изменил сам. Наверное, изменщики довольны собой и счастливы, у них не возникает потребности орать о своей боли незнакомым людям в сети.
К юристу Лера записалась, но уже дважды переносила прием, не решаясь ни отменить его, ни все-таки пойти. Для начала на консультацию не было денег – хотя их можно было, пожалуй, занять у Гномы. Но главное – Лера не могла перестать надеяться, что все это еще каким-то образом окажется неправдой, что Ромка одумается, приедет к ней, попросит прощения – и все станет правильно, нормально, как раньше, как должно быть. Даже если он разлюбил ее, даже если намерен жить дальше без нее, даже если завел другую – почему ему безразлично, что Лера лезет на стенку от боли и что ей буквально нечего есть? Ведь они всегда так заботились друг о друге… неужели секс с какой-то левой бабой и несколько глупых сообщений в мессенджере вот так берут и меняют самую суть людей и их отношений?
И все-таки понемногу Лера начинала справляться со своей жизнью, хотя бы с бытовой ее стороной. Стерла пыль с папиных книжных полок, освободила шкафчик и разложила часть своих вещей, сходила в ЖЭК и написала заявление на перерасчет оплаты воды по счетчикам. В пятницу вечером Лера изо всех сил старалась не плакать – ведь в субботу ей предстояла первая свадебная съемка.
***
– Ну как тебе работенка? – спросила Тамара, закуривая.
Они сидели рядом на скамейке возле ресторана, где подходила к завершению свадьба – шикарная и стильная, какой у самой Леры никогда не было. Топовый фотограф оказалась поджарой женщиной лет сорока. Стрижка свежая, брови сформированы у хорошего стилиста, взгляд острый и цепкий.
– Нормально… – выдавила Лера.
Она встала в шесть утра, чтобы из своего неближнего Подмосковья вовремя успеть к нужному ЗАГСу. Хорошо хоть в честь субботы автобус пришел пустой – в будни он часто просто проезжал ее остановку, потому что новых пассажиров туда было не запихать никакими силами. За шесть часов чужого праздника она ни разу не присела – принеси-подай, подержи-настрой – и в перерывах еще снимала для своего портфолио и запоминала, как работает Тамара, какие выбирает ракурсы и дистанции. Желудок отчаянно ныл – естественно, фотографам не предложили ни одного бутерброда с изысканного праздничного стола. А она была всего лишь ассистентом ассистента – с Тамарой приехал опытный проверенный помощник, и Лера, по большому счету, была ей не нужна.
– А то некоторые думают, что работать на праздниках – это все равно что в них участвовать, – усмехнулась Тамара и вдруг безо всякого перехода добавила: – А я тут тоже недавно развелась.
– И твой налево загулял? – спросила Лера раньше, чем успела хлопнуть себя по губам – конечно же, вот так влезать в душу человеку, которого она видит впервые в жизни, было чудовищно бестактно.
Но Тамара ответила совершенно спокойно, словно именно эти темы всегда обсуждают едва знакомые люди:
– Нет. Это я загуляла налево.
Лера ошарашенно уставилась на собеседницу. Из откровений анонимов в интернете иногда складывалось впечатление, что супружеские измены совершают исключительно мужчины. Но такого, конечно же, не могло быть чисто математически. На всех женатых мужчин попросту не хватило бы свободных женщин – учитывая, что холостяки тоже не прочь где-нибудь прорастить свой корешок.
А впрочем, мало кто вообще решается признаться в том, что предал самого близкого человека.
Тамара снова закурила и сказала таким тоном, словно комментировала освещенность съемочной площадки:
– Главное дело, любовничек мой мужу и в подметки не годился. Ни по внешке, ни в плане состоятельности в жизни, ни по мозгам, ни даже в койке… ни в целом, как человек и мужчина. И я это каждую минуту прекрасно понимала.
– Так что же случилось? – Лера решила принять правила странной игры в откровенность. – Ты влюбилась?
– Какое там «влюбилась»… – усмехнулась Тамара. – Знаешь, я же сама все пыталась понять – зачем, ну зачем это мне? У меня прекрасная семья… была. Дочка с папой друг друга обожают. Ипотеку мы год как закрыли, перестали наконец по супермаркетам уцененку выискивать. В Турцию съездили, в Таиланд собирались. Жить да жить… и тут вот это все. На меня что-то нашло вроде помутнения. Но не так, чтобы по пьяной лавочке или на день-другой. Два месяца это длилось. А потом, как водится, муж спалил переписку. Съехал от нас через неделю. Мачо мой, разумеется, едва я из доступной беспроблемной милфы превратилась в разведенку с прицепом, тут же оказался на полгода вперед ужасно занят. Да и черт бы с ним, не это важно. Дочка без папы каждую ночь плачет…
– Как это происходит? – Лера почти не пыталась скрыть жадное, голодное почти любопытство в голосе. – Почему люди рискуют всем ради секса с кем-то… кто даже не особенно важен?
Для Леры секс всегда был проявлением любви – того же плана, как приготовление еды или обустройство дома. Да, в студенческой юности она пыталась выглядеть сексапильно, но физическая близость интересовала ее только как составляющая близости в целом. Как можно хотеть секса… самого по себе, отдельно от любимого человека? И хотеть настолько, чтобы предавать семью, причинять невыносимую боль самым родным и близким людям?
Тамара прикурила новую сигарету от предыдущей. Лера впервые обратила внимание, что на ее энергичном лице пролегают глубокие носогубные складки.
– Люди обычно придумывают причины, – сказала наконец Тамара. – Великую любовь, например. Уходящую молодость, которую почему-то вдруг только так можно удержать. Или какую-нибудь обиду на опостылевшего супруга, которая как бы уже оправдывает измену. Но на самом деле… все это глупые отмазки, Валерия. Просто смотришь в какой-то момент на мужа, квартиру… дочку – и такой тоской накрывает, невыносимой просто. Как будто все это – смерть. А тот левый хрен с горы – жизнь. Словно кто-то свет на площадке так выставляет, понимаешь? И все, никак иначе ты уже не увидишь.
– Не понимаю, – честно ответила Лера.
Тамара резко подняла на нее глаза:
– Ну вот ты, наверное, все думаешь, что раз муж другую трахает, значит, с тобой что-то не так?
– Ну, наверное, – Лера, державшаяся весь день, почувствовала, как к глазам подступают слезы. – Нормальных баб же не бросают.
