Текст книги "Воин и Цветок (СИ)"

Автор книги: Яна Епринцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Глава 34

Яробор держит слово: принимает моего сына, как своего. Маленький Радомир получает всё самое лучшее, что может получить новорождённый сын воина в этом мире, начиная от одежды и заканчивая убранством комнаты. Для него готовят оружие и доспехи, ведь он наследник рода и продолжит дело Яробора, в будущем став воином.

Муж ни словом, ни делом не обижает моего малыша. Хвалится богатырём на людях, так что никто и не может заподозрить, будто мальчик не его сын. Радомир сын Яробора. Только так зовут ребёнка с янтарными глазами. Только так и никак иначе.

Я не слышу от мужа упрёков, да они и ни к чему. Вина и без этого раздирает изнутри. Стыд за свою глупость не утихает ни на миг. Доводы разума, мысли о том, что меня отдали Яробору против воли, что я не выбирала стать его женой, не приносят облегчения.

Я поддалась соблазну, уступила мимолётным желаниям Ратибора, и вот к чему это привело. Теперь у меня перед глазами будет напоминание о собственной наивности. Мой сын не даст забыть, ведь его янтарные глаза так похожи на глаза предателя, растоптавшего сердце.

Но я всё равно люблю своего малыша. Люблю той безусловной любовью, которая не требует причин. Радимир дорог мне просто по факту своего рождения. Больше ничего не нужно, он мой сын, этого достаточно.

Яробор не обижает мальчика, но его задетая гордость всё же даёт о себе знать. Наедине в наших покоях одержимость мужа становится всё более заметной, а страсть – ещё требовательнее.

Он берёт своё каждую ночь, словно пытается вытравить из меня саму память о том другом. Жаль только, что забыть ничего не получится. Яробор это знает, чувствует и сгорает от бессилия что-либо изменить, вымещая злость яростными поцелуями, больше похожими на укусы.

Очень быстро, едва успев восстановиться от первых родов, понимаю: я беременна во второй раз. И, как ни странно, эта новость приносит облегчение и успокаивает. Ведь этот ребёнок точно от Яробора. Он станет ему утешением, поможет простить меня окончательно. Во всяком случае, очень хочется в это верить.

Эти девять месяцев я живу в ожидании искупления. Больше нет того отстранённого равнодушия или страха, как в первый раз. Теперь я спокойна. Я знаю, что смогу любить дитя, независимо от того, кто его отец.

На самом деле с рождением первого сына всё изменилось. Я оттаяла, как того и хотел Яробор. И я приняла этот мир. Теперь у меня просто нет иного выбора, сейчас я привязана к этому месту и даже в мыслях не помышляю бежать отсюда.

Радомир – сокол. Совсем скоро он начнёт перевоплощаться. Поэтому ему не место в моём родном мире, его там не примут. А это означает только одно: мне тоже там не место. Я ни за что не расстанусь с сыном. Тем более что ожидаю появление второго ребёнка, который привяжет меня к этому миру окончательно.

Когда приходит срок, воспринимаю это с облегчением и спокойствием. Боль больше не вызывает ужаса, я знаю, что смогу её пережить. Возможно, поэтому в этот раз всё по-другому.

Роды проходят на удивление легко, и в жарко натопленной бане на свет появляется крупный, крикливый младенец. Когда повитуха показывает его мне, облегчённо выдыхаю. На меня смотрят два тёмных, почти угольных омута, не оставляя сомнений, чья это кровь.

Мой второй сын – вылитый отец. Черноглазый, темноволосый богатырь с первых минут жизни заявляет о своей силе требовательным криком.

Улыбаюсь, разглядывая его, отмечаю, что с Радомиром они не особо похожи, но это неважно. Всё равно они братья и мои любимые сыновья.

Яробор, принимая у повитухи младенца, светится от торжества. В его взгляде больше нет той холодной жёсткости, что была с Радомиром. Муж берёт ребёнка бережно, смотрит внимательно, долго, будто не в силах оторвать взор от лица своего наследника.

Мне хочется протянуть руки, забрать малыша, попросить оставить нас, позволить насмотреться, надышаться им, познакомиться ближе с новорождённым сыном. Но я этого не делаю. Пусть Яробор насладится своим триумфом. Он этого заслуживает.

Муж впивается взглядом в чёрные глазки малыша, а затем смотрит на меня с тяжёлым, многозначительным превосходством.

– Настоящий сокол. Моя плоть и кровь, – громогласно объявляет он, и его голос вибрирует от гордости. – Нарекаю его Ярополком. В честь деда моего, великого воителя. Ярополк сын Яробора, он будет славным воином, помяните моё слово.

Глава 35

Теперь в тереме моего мужа растут два брата. Старший – Радомир, мальчик с янтарными глазами, чужая кровь, официально признанный наследником всего имущества, титула и продолжателем рода воина-сокола Яробора. И младший – Ярополк, родной сын, которому по закону не достанется ничего, кроме меча и права поступить на службу к князю.

Для меня, чужачки из другого мира, это всё казалось не важным в начале, но когда я лучше узнала здешние законы, то поняла, насколько сложным был выбор мужа. Яробор – не просто воин. Он один из претендентов на княжество, потому как является прямым наследником князя, в случае смерти правителя. И это право наследует старший сын. Мой Радомир, мальчик с янтарными глазами.

Только сейчас я поняла всю силу чувств моего мужа. Глядя на сыновей, осознала, на какую жертву он пошёл, признав своим сыном ребёнка Ратибора. И за этот поступок, я с каждым днём всё больше и больше испытываю благодарность. Жаль только, что не могу полюбить, ответить на его страсть, как женщина отвечает мужчине. На это я по-прежнему неспособна. Но уважение и признательность мои вышли на новый уровень.

Ещё в моей душе зародились новые чувства. Они появились вопреки всему и становятся крепче и крепче. Материнское сердце – странная, непостижимая штука. Я верила, что моя душа сгорела дотла, но она смогла возродиться из пепла. Теперь все мои мысли занимают два мальчика: Радомир и Ярополк.

Я люблю своих сыновей так сильно, как только способно материнское сердце. Люблю одинаково, всем своим существом, хотя они разные, как день и ночь.

Радомир – моё тихое утешение. Он растёт спокойным, не по годам серьёзным и правильным мальчиком. В нём нет той крикливой ярости, что бурлит в младшем брате. Старший всегда послушен, ласков со мной и внимателен к каждому моему слову.

Но порой, когда солнце заходит за макушки деревьев, меня прошибает ледяная дрожь. Это не случайность. Ведь иногда янтарные глаза Радомира вдруг вспыхивают странным, потусторонним светом. В эти секунды его взгляд становится отрешённым, словно малыш смотрит не на меня, а куда-то глубже, туда, где блуждают тени. И тогда на его бледной детской коже, на шее и запястьях, едва заметно проступают таинственные знаки и светящиеся символы.

В первый раз, когда это случилось, я едва не закричала от ужаса. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я ведь сразу узнала эти знаки, хотя видела до этого лишь однажды – на теле Ратибора, когда он призывал духов у большого дуба.

Я в панике обернулась к Добраве, закрывая сына собой, но ключница лишь удивлённо захлопала глазами, не понимая, что случилось.

Чуть позже, дрожа от страха, я наблюдала, как мимо Радомира проходит Яробор. Муж посмотрел на мальчика без тени удивления, он тоже ничего не заметил. Тогда мне стало ясно: эти знаки… кроме меня их никто не видит.

Позже я узнала, что дети жрецов получают их силу. Способности говорить с духами и видеть то, что скрыто от других, передаются по наследству. Именно поэтому жрецы не приносят обет безбрачия, в отличие от стражей, живущих в лесу и охраняющих порталы в другие миры.

Я пока не знаю, как это отразится на будущем моего мальчика, но уже сейчас переживаю, зная, какая опасная сила дремлет в старшем сыне.

Младший же, Ярополк… Это настоящий бесёнок и полная противоположность брату. Своенравный, взбалмошный, он не слушает никого и не боится ничего на свете.

Стоит Добраве или нянькам пригрозить ему отцовским гневом, как он лишь упрямо выпячивает нижнюю губу и делает всё наперекор. Отцовская непокорная кровь бурлит в нём, горит непрекращающимся пожаром.

Ярополк вечно в движении, вечно в синяках и ссадинах, постоянно совершает безрассудные, глупые поступки: то заберётся на самый высокий столб частокола, то попытается оседлать огромного сторожевого пса.

Но за безрассудной удалью и несносной дерзостью есть нечто большее. В груди Ярополка бьётся удивительно доброе и отзывчивое сердце. Он не умеет таить злобу. Без раздумий отдаст последнюю игрушку ребёнку из дворни, заступится, полезет в драку, защищая слабого. В его маленькой душе уживаются отцовская неистовая сила и какая-то чистая, искренняя щедрость.

Мальчики ещё совсем малы, но я уже с замиранием сердца вижу, как между ними завязываются узы крепкой дружбы. Они тянутся друг к другу. Когда играют на широком дворе, Радомир всегда тихо, по-взрослому бережно опекает своего сумасбродного младшего брата.

Что будет с ними дальше, пока боюсь думать. Этот мир жесток и беспощаден. Быть воином, ходить в завоевательные походы под предводительством князя – здесь великая честь. Смерть в бою считается почётной. Но представить, что кто-то из моих мальчиков идёт в бой, мне слишком страшно. И хотя их чуть ли не с пелёнок приучают держать в руках меч, я всё равно не могу до конца принять ожидающую их участь.

Глава 36

Как ни оттягивай неизбежное, сбежать от него всё равно не получится. Время течёт неумолимо, и мой старший сын достигает возраста, когда юные соколы готовятся впервые превратиться. А это означает только одно: нам придётся расстаться.

Каждый день жду, пока муж объявит об отъезде сына и сердце сжимается.

Добрава подливает масла в огонь, постоянно напоминая мне об этом. Ключница не видит ничего страшного в том, что моего сына выдернут из родного дома и заставят выживать в ужасных условиях. Для всех это лишь путь взросления, в котором нет ничего особенного. Вот только не для меня.

Всё своё время я провожу с детьми. Наблюдаю за ними, разговариваю, стараюсь обнять или хотя бы коснуться, ведь излишние нежности в этом мире не приветствуются, особенно с мальчиками.

В этот день, я с самого утра нахожусь на детской половине. Смотрю, как играют мои сыновья, изо всех сил стараясь не показывать своей печали, чтобы не расстраивать их. Они маленькие, но чуткие, всё понимают.

Залюбовавшись на игру детей, сама не замечаю, как по щекам текут слёзы. Совсем ещё малыши, такие беззащитные, такие слабые…

Опомнившись, быстро вытираю лицо ладонями.

Перевожу взгляд на Радомира и замечаю, что он смотрит на меня своими янтарными глазами. Внимательно. Слишком по-взрослому для своих пяти лет.

Он всё знает, чувствует. Понимает, как бешено колотится моё сердце, стоит мне бросить взгляд на дверь светлицы или прислушаться к стуку копыт за окном.

Радомир оставляет брата, подходит ко мне и ласково касается ладошкой моей руки. Его пальцы ещё такие крошечные, тёплые.

– Не тревожься за меня, матушка, – говорит тихо, но уверенно, словно это он взрослый, а вовсе не я. – Со мной всё будет хорошо. Я стану сильным, как батюшка, и буду защищать тебя. Мне нужно стать воином. Я наследник рода. Ты же знаешь.

От этой его недетской рассудительности, от этой уверенности и главное, от желания утешить, у меня внутри что-то окончательно ломается. Горячая волна подступает к горлу. Я больше не могу сдерживаться – слёзы брызжут из глаз, но спрятать их сейчас – непосильная задача.

Падаю перед маленьким сыном на колени, хватаю в охапку и с силой прижимаю к себе, утыкаясь носом в его макушку. Мой мальчик. Мой маленький мужчина.

Ярополк, испугавшись моих рыданий, замирает. Он не привык к такому бурному проявлению чувств. Секунду он переводит растерянный взгляд с меня на брата, а затем его нижняя губа начинает дрожать. Оставив свои игрушки, он тоже громко, во весь голос ревёт и бросается к нам, намертво прижимаясь к Радомиру сзади, словно боясь, что брата отнимут прямо сейчас.

Мы сидим так на полу, три испуганных существа, цепляясь друг за друга в тщетной попытке примириться с неизбежным. Именно в этот момент тяжёлые шаги у входа заставляют меня вздрогнуть. Я их узнаю из тысячи.

Глухой стук дубовой двери. Запахи ветра, железа и сухих соколиных перьев, эти вечные спутники моего мужа, мгновенно заполняют комнату.

Яробор останавливается на пороге. Он огромен, его кольчуга тускло поблёскивает в полумраке, а на суровом лице застыло выражение, которое не сулит ничего хорошего. Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к Радомиру.

– Ему исполнилось пять, – роняет муж. Голос звучит спокойно, на лице полнейшее равнодушие.

Воздух в моей груди застревает, становится колючим, как раскрошенный лёд. Я вскакиваю на ноги, шагаю вперёд, инстинктивно заслоняя собой детей, хотя знаю, что это бесполезно.

– Ещё слишком рано, – мой голос срывается на шёпот, пальцы судорожно впиваются в ткань собственной юбки. – Посмотри на него, он же совсем дитя. Ему нужно окрепнуть. Позволь ему остаться дома хотя бы до следующей весны…

– В пять лет мальчик перестаёт принадлежать матери, – отрезает Яробор, и в его тоне нет злости, нет желания сделать мне больно. Он просто делает, что должен – безоговорочно принимает данность этого жестокого мира. – Из него выбьют эту детскую мягкость, пока она не сгубила его в первом же бою. Завтра на рассвете я забираю его в Дружинный двор.

Удар под дых. Боль, ощутимая, горячая растекается в груди.

Радомир замирает. Он ещё не понимает всего ужаса, но чувствует, как дрожат мои руки, которыми я судорожно прижимаю его к себе. В круглых детских глазах отражается не страх перед будущим, а спокойная решимость. Они вспыхивают янтарным блеском, и тайные знаки, переливаясь, проступают на нежном детском личике.

У меня внутри всё кричит от бессилия. Моего первенца, моего малыша, защитника младшего брата, завтра отберут. Но если бы только это! Радомира ждёт боль, голод, холод и лишения. Всё ради того, чтобы вытравить из него чувства, сделать идеальным, бесчувственным воином.

Глава 37

Ночью я не в состоянии сомкнуть глаз, но вопреки ожиданиям она пролетает как один короткий, удушливый миг. Не могу оставаться в своих покоях и, как только муж засыпает, крадусь на детскую половину, где устраиваюсь в уголке, слушая тихое сопение сыновей.

Радомир чувствует моё присутствие и просыпается. Сын встаёт на своей постели и тянет ко мне ручонки. Заливаясь слезами, прижимаю его к себе крепко-крепко, словно пытаюсь защитить оттого, что принесёт рассвет.

Как же я не хочу, чтобы эта ночь кончалась! Моё бедное сердце почти не бьётся, лишь слабо трепыхается в растерзанной болью груди. Но утро безжалостно, оно наступает независимо от того, чего хочет несчастная мать, сходящаяся с ума от беспокойства за судьбу сына.

Первая серая полоса света разрезает полумрак спальни, и вскоре на пороге появляется тяжёлая фигура мужа. Яробор не говорит ни слова. Он просто кивает на дверь.

Радомир послушно поднимается. В его маленьких янтарных глазах – предвкушение, перемешанное с растерянностью. Он знает, что идёт навстречу со своим предназначением. Вот только понимает ли до конца, что оно, это чёртово предназначение, пахнет кровью и железом?

Я не остаюсь дома, потому что не смогу просто сидеть и смотреть на опустевшую постель. Яробор не запрещает мне идти с ними, но лишь до Дружинного двора, откуда детей отправляют в лес, где и проходит подготовка.

Идём через двор. Яробор шагает впереди, высокий, твёрдый, как скала, его тяжёлые сапоги приминают пожухлую траву. Радомир семенит рядом, едва успевая за мужчиной, которого считает отцом, отчаянно стараясь не отставать.

Я плетусь позади, и каждый шаг даётся с трудом, словно ноги налились свинцом. Утренний туман расползается вокруг, путается в подоле длинного платья, будто желая не пустить дальше. Обернувшись, вижу на крыльце нашего дома маленькую фигурку Ярополка, и суетливую няньку, что пытается увести маленького сокола, но тот упрямо стоит на месте и безмолвно смотрит нам вслед.

Понимаю вдруг, что совсем скоро, уже через год, у меня заберут и его, моего младшего сына. От этого осознания сердце почти перестаёт биться, а слёзы сами собой текут по щекам.

Пересекаем площадь, приближаясь к окраине города. Туман вокруг становится гуще, смешиваясь с горьким дымом костров. Воздух меняется. Пропадает мирный запах домашней стряпни и свежего хлеба. Вместо него в лёгкие вползает удушливый дух: запах калёного железа, сырой земли, перьев и меди.

До моих ушей долетают звуки, от которых сердце сжимается в ледяной комок. Это не птичье пение. Это глухие удары дерева о дерево, резкий, противный скрежет металла и... крики. Не боевые кличи взрослых мужчин, а сорванные, хриплые голоса мальчишек, сквозь которые пробивается сдерживаемый плач.

Мы поднимаемся на холм, туман неохотно расступается, и передо мной открывается Дружинный двор. Место, где проводят свои дни в тренировках и состязаниях воины-соколы.

Путь преграждают массивные ворота из почерневших от сырости дубовых брёвен. Остро заточенные колья забора уходят высоко в серое небо, словно клыки огромного чудовища, готового сожрать моего ребёнка. Из-за стен доносится оглушительный грохот: сотни деревянных мечей бьются о щиты, смешиваясь с озлобленными криками.

Страх, копившийся во мне всю ночь, взрывается внутри. Когда Яробор берёт Радомира за плечо, чтобы подтолкнуть вперёд, не выдерживаю.

– Нет! Не отдам! – крик вырывается из самой глубины моих лёгких, сдирая горло.

Я бросаюсь вперёд, хватаю Радомира, прижимая его к своей груди. Пальцы судорожно впиваются в тонкую холщовую рубашку.

Мальчик, напуганный моим криком, мгновенно теряет всю свою напускную храбрость. Он обвивает меня ручонками и начинает горько, навзрыд плакать, пряча лицо в моей юбке.

– Яробор, умоляю тебя! – кричу, запрокинув голову, глядя в каменное, неподвижное лицо мужа. Слёзы застилают глаза, катятся по щекам горячими каплями. – Ему всего пять! Он же не выдержит там, они замучают его! Ты чудовище! В тебе нет ничего человеческого, если ты можешь сотворить такое с беззащитным ребёнком! У тебя вместо сердца кусок железа!

– Замолчи, Леля, – голос мужа звучит пугающе тихо. – Ты позоришь меня. Ты позоришь сына.

Из калитки навстречу нам выходит человек: высокий и высохший, как старое дерево, с копной жёстких седых волос и глубоким шрамом, пересекающим пустую глазницу.

Я знаю кто это – наставник. Он сделает из слабого мальчишки воина. Но какой ценой! Седой наставник смотрит на мою истерику без удивления и без жалости – он видел тысячи таких матерей.

– Хороший соколёнок, – каркает старик, разглядывая крепкое тельце плачущего Радомира. – Из него выйдет толк, Яробор. Славный воин будет.

Яробор делает шаг вперёд. Его огромные, мозолистые ладони ложатся на мои запястья. Одним резким движением он разжимает мои пальцы. Я кричу от бессилия, ногти скользят по коже мужа, оставляя красные полосы, но для него это не болезненнее комариного укуса, воин не боится боли. Он отрывает Радомира от меня.

– Мама! – истошно кричит мой первенец, протягивая ко мне маленькие ручки.

– Радомир! – мой голос срывается на хрип.

Я бросаюсь вперёд, готовая растерзать всех, кто посмеет обидеть моего ребёнка, но Яробор перехватывает меня поперёк талии. Он поднимает меня на руки, прижимая к своей широкой груди.

В исступлении, в бешенстве, переходящем в истерику, бью его куда попало: в грудь, в лицо, а он с непробиваемой невозмутимостью позволяет мне это. Даже не пытается остановить меня или увернуться.

Вскрикиваю, когда калитка Дружинного двора с глухим стуком захлопывается за моим сыном. Мой крик переходит в глухие, удушливые рыдания. Муж разворачивается и молча несёт меня обратно к дому.

– Полно, Леля. Это для его же пользы. Радомир привыкнет. Он вернётся оттуда воином. Это его судьба, – как умеет, утешает меня Яробор.

Но я не желаю ничего слушать. Лишь захлёбываюсь слезами и мотаю головой.

Глава 38

Последующие дни не живу, а существую, кое-как держусь лишь из-за младшего сына. Я разбита. Раздавлена. А будущее представляется чередой нескончаемой боли и страха за Радомира.

Кажется, Дружинный двор забрал не только моего первенца, но и саму жизнь из этого дома. Здесь больше не звучит весёлый смех братьев, не слышно их звонких голосов, нет места проказам и затеям, что так любили мои сыновья. Ярополк тоже притих, загрустил, осунулся, а у меня нет слов, чтобы его утешить, я просто не нахожу их.

Всё своё время провожу с младшим сыном, отдавая ему ту часть материнской ласки, которую больше не могу отдать Радомиру.

Я не выпускаю младшего сына из рук, душу своими объятиями, как в детстве подолгу сижу возле его постели, смотрю на спящего Ярополка и вздрагиваю от каждого шороха. Мне кажется, что ворота Дружинного двора вот-вот распахнутся снова и заберут моего второго ребёнка.

И мой шустрый, неугомонный мальчик позволяет мне это. Его чуткое сердечко понимает, что он нужен мне. Сын держится рядом, помогая справляться с невыносимой болью.

На Яробора я больше не могу смотреть без содрогания. В моём взгляде нет былой благодарности или покорности – только выжигающая изнутри ненависть.

Для меня он больше не защитник. Он палач, который собственноручно отдал нашего сына в ад. Когда он заходит в комнату, я демонстративно отворачиваюсь и увожу Ярополка, не желая находиться рядом с тем, кто отнял у меня ребёнка.

Молчание между нами с каждым днём становится всё более невыносимым. И в один из вечеров Яробор решает его пресечь.

Уложив Ярополка, сижу у его постели, задумчиво глядя перед собой. Кто знал, чем обернётся дурацкая выходка, тогда шесть лет назад, когда я сбежала из дома в белом сарафане и кружевном халате, накинутом сверху. Я была глупой избалованной девчонкой, привыкшей к вниманию, комфорту, цветам от поклонников.

А сейчас? Смотрю на свои пальцы. Они не знают тяжёлой работы, но исколоты иголками для вышивания, подушечки затвердели под грубой нитью, что наматывается на веретено. Я забыла про маникюр и косметику, без которой когда-то боялась выйти из комнаты. Мои волосы отросли и стали гуще, чем были.

Теперь я не узнаю себя. Наверное, явись я сейчас домой, мать тоже не узнает и уж точно не сможет выгодно продать, да я и не позволю. Я сейчас совсем не та, что была раньше.

Тяжёлая рука мужа ложится мне на плечо. Я резко дёргаюсь в сторону, сбрасываю его ладонь и поднимаюсь, глядя на него в упор, не скрывая своей злости.

– Довольно, Леля, – тихо, но твёрдо говорит Яробор.

Убирает руку, но не отступает ни на шаг. В его глазах отражается усталость, но лицо остаётся спокойным.

– Твоя злость не вернёт его назад, – вполголоса говорит он.

– Думаешь, я не знаю? – цежу сквозь зубы и отворачиваюсь.

– Ему необходимо быть там. Радомир должен научиться приёмам ведения боя. Должен знать тактику, научиться терпеть боль. Оружие должно стать продолжением его собственной руки.

– Он ребёнок! – шиплю я, боясь разбудить младшего. – Ему пять лет, Яробор! Какая тактика? Какое оружие?

– Мир жесток и он не щадит слабых, – отрезает муж, и в его голосе проскальзывает несвойственная ему мягкость. Он делает шаг ближе и понижает голос до едва различимого шёпота: – Слушай меня внимательно, Леля. Радомир не просто будущий воин. Он мой старший сын. Он наследник нашего рода.

Я замираю, вглядываясь в суровое лицо. Он ведь знает… боги, он знает, но всё равно говорит “мой”.

Яробор смотрит мне в глаза, волнение, что я вижу в его взгляде, заставляет моё сердце пропустить удар.

– У старого князя нет сыновей, – глухо продолжает Яробор. – Боги обделили его наследниками, а сам он уже далеко не молод. Его время на исходе. Наш род – самый сильный в этих землях. Когда князя не станет, совет старейшин выберет нового. И вполне возможно, что эта ноша падёт на Радомира. Мой наследник может стать следующим князем.

Он делает паузу, давая мне осознать значение его слов.

– Но княжество не отдадут мальчишке, который умеет только прятаться за материнскую юбку. Князь должен быть сильнее остальных. Он должен вести за собой дружину, иначе его зарежут в первую же седмицу правления. Я не ломаю Радомира, Леля. Я спасаю его и дарю ему будущее.

Слушаю Яробора, и ужас, дремлющий внутри, разгорается с новой силой. Княжество. Для кого-то это великая честь, но для меня лишь ещё один повод для тревоги за моего мальчика.

Я и так измучена переживаниями, а после слов мужа, последние силы покидают. Ноги подкашиваются, и я просто оседаю на пол у постели Ярополка, закрывая лицо руками. Слёзы снова душат. Я плачу от бессилия, от несправедливости этого мира, от страха перед будущим, которое навязали моему сыну.

Ожидаю, что Яробор, как обычно, сурово прикажет мне взять себя в руки или просто уйдёт, оставив наедине с горем.

Но вместо этого происходит другое.

Половицы тихо скрипят и проседают под тяжестью мужского тела. Яробор опускается рядом на колени. Его огромные руки осторожно, так неожиданно осторожно, ложатся на мои плечи. Я инстинктивно сжимаюсь, готовая к его привычным, собственническим, грубым ласкам хозяина. К ласкам мужчины, который берёт то, что принадлежит ему по праву.

Но он не берёт. Он отдаёт.

Яробор мягко притягивает меня к себе. Мощные руки смыкаются вокруг моего тела, отгораживая, словно щитом, от всего мира. Он прижимает мою голову к своей широкой груди. Я слышу, как быстро и гулко стучит его сердце под грубой рубахой.

– Леля… – едва слышно шепчет он.

Большая, мозолистая ладонь ложится на мои волосы. Он гладит их медленно, неумело, путаясь пальцами в прядях. Муж утыкается лицом в мою шею, и я чувствую его горячее, прерывистое дыхание. В этом жесте нет похоти. Нет желания подчинить. Это чистая нежность мужчины, который сам разрывается от боли, но обязан держаться, потому что так надо, потому что он так привык.

Замираю, перестав плакать. Мои пальцы судорожно цепляются за его плечи. Мне больно от разлуки с Радомиром. Но сейчас, в объятиях мужа, я впервые чувствую, что мы разделяем эту боль на двоих.

Сидим так в полумраке, обнявшись, прислушиваясь к дыханию и стуку сердец. Мне страшно. Внезапная нежность Яробора пугает меня сильнее жестокости. Потому что с жестокостью я научилась бороться. А против любви у меня нет оружия.