Текст книги "Воин и Цветок (СИ)"

Автор книги: Яна Епринцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 26

Ратибор

“Я тебя ненавижу! Ненавижу, понял?” – слова Лели звучат в голове и жгут, как раскалённые угли.

Ладонь горит. Я ощущаю нежную девичью кожу как же явно, как и когда касался её. Не дышу, сердце не бьётся, лишь сгусток раскалённой боли слабо трепыхается в груди, с каждым ударом разбивая её на части.

Толпа расступается передо мной, воины почтительно склоняют голову перед новым жрецом. Меня выбрали боги. Их отметки теперь будут сиять под кожей, невидимые никому, кроме избранных, но от этого не менее ощутимые.

Пришло время сложить оружие. Навсегда отречься от него, посвятив себя служению Стрибогу, чью волю отныне будут передавать мои уста. Его дети – вольные ветры, теперь мои вечные спутники. Там, высоко в поднебесье, я буду ловить крыльями холодные потоки воздуха, и они будут говорить со мной, вкладывая в разум знания, недоступные остальным.

Вот только меня это вовсе не радует. Я больше никогда не почувствую, что такое радость.

Душа заледенела. Она покрылась коркой инея, такого же жгучего, как огонь преисподней. Мучительно. Да только разве это боль?

“Я тебя ненавижу! Ненавижу…” – вот что во стократ больнее.

Мой нежный, белоснежный цветок меня ненавидит. Считает предателем, отдавшим другому. И никогда не простит.

Но разве мог я поступить иначе? Боги ясно дали понять: предназначение или смерть. Так пусть же живёт. Пусть проклинает, но живёт.

Ноги сами несут меня прочь из города. Здесь мне нечего больше делать. Да и сил оставаться нет. Обернуться соколом? В тот же миг вспоминаю невесомое женское тело, что совсем недавно я нёс по воздуху. Нет. Не сейчас.

Город остаётся позади, скрываясь за пеленой тумана и густыми кронами деревьев. Там в городе остаётся моя душа.

Сапоги безжалостно втаптывают в грязь палую хвою. Лес принимает молча, безразлично, смыкая над головой тяжёлые лапы вековых елей.

Полумрак. Сырость.

Здесь, вдали от чужих взглядов, каждый шаг даётся с трудом, словно я продираюсь сквозь застывающую смолу. Воздух, наполненный запахом мха и хвои, кажется густым и колючим. Втягиваю его, желая хоть как-то унять боль, но это не приносит облегчения.

В груди, там, где раньше билось живое сердце, теперь ворочается раскалённый обломок скалы. Перемалывает рёбра в труху.

– Ненавижу… – шелестит ветер в кронах деревьев.

– Ненавижу… – хрустят ветки под ногами.

Заставляю себя идти быстрее, почти срываюсь на бег. Пытаюсь сбежать от собственного бессилия.

Воин, ломавший чужие хребты в погоне за победой в кровавых битвах, сейчас бежит, как побитый пёс. Безвольный. Пустой.

Пальцы судорожно сжимаются в кулаки, ногти до крови вонзаются в ладони. Телесная боль лишь жалкая капля в океане того мучительного безумия, что выжигает меня изнутри.

Перед глазами стоит лицо Лели, искажённое страданием. Мой хрупкий цветок. Она дрожала, плакала. Выглядела так, словно я заживо сдирал с неё кожу. Злые слова Лели до сих пор звучат в ушах, заглушая птичий свист и песнь ветра в верхушках деревьев.

Я отдавал её в чужие руки. Отдавал, чтобы спасти.

Спотыкаюсь о выпирающий корень и едва не падаю лицом в мох. Опираюсь рукой о шершавый, покрытый лишайником ствол дуба. Кора царапает ладонь. Пусть. Это возвращает в реальность.

Пусть ненавидит. Пусть эта ярость станет её щитом. Ярость закаляет, она поможет ей выжить в чужих объятиях, в чужом мире. А мне… мне остаётся только умирать от бесконечной боли.

Тайные знаки начинают покалывать. Удары сердца отзываются в висках кузнечным молотом. Рука привычно опускается на рукоять верного меча.

Оружие. Мой старый, преданный друг. Столько лет оно было продолжением моей руки. Моей волей. Моим единственным способом говорить с жестоким миром. А теперь и его придётся оставить.

Медленно расстёгиваю кожаные ремни. Пальцы едва слушаются, соскальзывают, кажутся чужими.

Справляюсь.

Меч в ножнах ложится на холодный, покрытый серым мхом валун. С тихим, сиротливым стуком рядом ложится кинжал.

Вот и всё.

Отступаю от валуна на шаг. Металл тускло блестит в блёклом свете, пробивающемся сквозь кроны деревьев. На моём теле огнём вспыхивают тайные знаки, подтверждая отречение. Боги забрали мой меч. Они забрали мою женщину. И взамен оставили лишь вечную, леденящую пустоту жертвенного алтаря.

Колени подкашиваются сами. Медленно опускаюсь на влажный мох и замираю, подняв лицо к небу.

Грудь разрывает на части, оставляя вместо сердца зияющую пропасть. Утробный рёв поднимается снизу, из самой глубины изувеченной души, разрывая горло, ломая ребра. Я больше не могу сдерживать его внутри. Не имею сил.

И я кричу.

Этот звук не похож на боевой клич, от которого трепетали враги. Это животный крик смертельно раненного зверя.

Дикий, хриплый вой летит над притихшим лесом, ударяясь о стволы вековых деревьев, взмывая к безучастному небу. Я кричу до хрипоты, до рези в глотке, выплёскивая в этот пустой мир свою невыносимую, сумасшедшую боль.

Когда крик захлёбывается, оставив лишь судорожный, рваный вдох, мир вокруг качается.

Опуская голову, упираюсь ладонями в склизкий мох. И вдруг чувствую, как по щеке ползёт что-то тёплое. Капля. Одинокая. Горячая. Она срывается с подбородка и глухо падает, впитываясь в мох.

Замираю, тяжело дыша. Осторожно, дрожащими пальцами касаюсь лица. На подушечках остаётся влага.

Что это?

Кровь из разбитого виска? Нет, не пахнет медью. Лесной дождь, пробившийся сквозь плотную крону деревьев? Но небо молчит.

Смотрю на свои мокрые пальцы и не понимаю.

Я прошёл через десятки кровавых сеч. Я помню вкус чужой крови, помню запах палёной плоти, но это… это проявление слабости мне незнакомо.

Боги ломают меня. Они не просто забрали моё оружие и мою женщину. Они разорвали старые шрамы, обнажив их кровоточащую суть. Я знаю, что это. Жрец рождается в этих беззвучных, горьких каплях, назначение которых воин напрочь позабыл.

Глава 27

И снова жёсткие сильные лапы обхватывают мою талию, снова сокол несёт меня по воздуху.

Я не кричу и не пытаюсь сопротивляться. Все силы уходят только на то, чтобы хоть немного усмирять ту боль, что железными когтями раздирает изнутри.

Мне так больно, что невозможно дышать, невозможно говорить, воспринимать действительность, думать. Я могу только плакать.

В учебниках написано, что слёзы – это обезболивающее, они должны помогать. Но почему же со мной это не работает? Почему я по-прежнему чувствую себя так, будто мою душу рвут на части? И я даже не верю, что когда-нибудь это пройдёт, и мне станет хоть немножечко легче.

Как он мог? Знал, что отдаст другому! С самого начала знал! Он ведь так и сказал – боги дали знак. А с богами он говорит ещё тогда, в лесу у того заповедного дуба.

Знал, и всё равно воспользовался мной. Лишил невинности. Стал моим первым.

Острая вспышка боли в груди заставляет задохнуться. Стал моим первым. Стал тем, кого невозможно забыть, как ни старайся. Тем, кого я буду вспоминать всю оставшуюся жизнь.

Если бы он был честен, если бы поступил по совести… Забыть парня, что спас меня в лесу, вполне возможно. А вот того, кто стал моим первым мужчиной… Разве его можно забыть?

Сокол опускает меня на землю. Оборачивается человеком и обхватывает за плечи, притягивая к себе.

– Вот это драгоценный дар богов! – восклицает, заглядывая мне в лицо. – Я и подумать не мог, что ты достанешься мне вот так. Не думал, но хотел. Ох, как хотел! Красавица моя, цветочек, ягодка… как же ты хороша! Тогда в лесу я сразу решил, что ты станешь моей, во что бы то ни стало. Если бы золота не хватило, я бы дрался за тебя! Вызвал бы любого на поединок. Знай это, душа моя.

Смотрю в довольное лицо моего хозяина, и мутить начинает.

Он молод, даже моложе, чем Ратибор. Но при этом огромен, не по годам развит физически, с резкими чертами: крупным прямым носом, полными губами. На обветренном лице, как угли сверкают чёрные глаза. Жадный взгляд их прожигает насквозь, заставляет сжиматься моё истерзанное сердце.

Я ненавижу его. Яробор считает меня просто вещью. Игрушкой, которую можно купить или отобрать у соперника силой. И это торжество на грубом лице вызывает у меня желание сделать ему больно, хоть как-то, но стереть эту мерзкую ухмылку, заставить его страдать.

– На твоём месте я бы так не радовалась, – цежу, вытирая слёзы.

– О чём ты? – улыбка Яробора тускнеет, он ловит мой взгляд и удерживает его с настороженным вниманием.

Страх холодит внутренности. Надо промолчать. Разум вопит об опасности, но в этот миг мне плевать на доводы рассудка.

– Ратибор опередил тебя.

– Опередил? – переспрашивает растерянно.

У меня в груди зарождается чувство злобного ехидства. Не ожидал! А вот я сейчас подпорчу тебе праздник!

– Думаешь, получил ценный подарок? Как бы не так! Тебе подсунули испорченный товар. Что на это скажешь?

Губы воина складываются в жёсткую складку, глаза прищуриваются.

Опускаю ресницы, втягиваю голову в плечи. Сейчас он меня убьёт. Или вышвырнет прочь, как ненужный мусор.

– Идём в дом, – Яробор выпускает меня из своего могучего захвата, но почти сразу же вновь возобновляет физический контакт – хватает сильными пальцами за запястье.

Я не чувствую облегчения. Уверена, расплата за опрометчивые слова, за ночь с Ратибором ещё впереди. Разве может быть иначе? Не может, я точно знаю. От мужчин, от этих лицемерных, надменных, жестоких созданий можно ждать только злобы и наказаний.

И неважно, в этом мире или в том, где я родилась. Не имеет значения, кто передо мной: холеный толстосум, за которого хотела выдать меня мать, или необузданный воин-сокол. Их суть не меняется, она одна в каждом из миров. Уж Ратибор заставил меня в этом убедиться.

Яробор распахивает дверь и тащит меня вглубь дома.

– Добрава! – ревёт во весь голос, увлекая меня вслед за собой.

– Здесь я! Чего разошёлся? – откуда-то сбоку выныривает высокая женщина в тёмном закрытом платье.

Она немолода, но и старухой её тоже не назовёшь. Строгое лицо безучастно, серые глаза смотрят внимательно, но без тени любопытства.

– Вот, принимай! Хозяйку в дом привёл. Что скажешь? Хороша?

Яробор подталкивает меня вперёд и, расправив плечи, довольно улыбается.

– Хороша. Твоя правда. Да только не больно счастлива с виду. Силой увёл? Ну признавайся, – Добрава переводит невозмутимый взгляд на мужчину.

– Как иначе? По-другому такой цветок не получишь. А ты мне не зыркай, не зыркай глазами-то! Забирай. Устрой мою красавицу как надо, как положено, чтобы ни в чём не нуждалась.

С силой толкает меня вперёд, так что едва удаётся устоять на ногах. Охаю, вспыхиваю, чувствуя, как болезненно тянет в груди. Вот так он и будет со мной обращаться, швырять, как куклу. Слёзы вновь выступают на глазах, но я прилагаю волевое усилие, чтобы не дать им пролиться. Нельзя показывать слабость. Не стоит доставлять грубияну такое удовольствие.

Добрава качает головой.

– Силушку прибереги. Зашибёшь ненароком. Идём, девонька.

Жестом приглашает меня следовать за ней куда-то вглубь дома. Поколебавшись всего секунду, иду. Да и какая, по сути, разница? Иди за ней, оставаться здесь… Внутри с каждым мгновением всё леденеет, застывает и покрывается твёрдой коркой. А я только рада этому, потому что просто не в силах терпеть боль от разбитого сердца.

Глава 28

Добрава идёт впереди – высокая, прямая, как палка. Связка тяжёлых железных ключей на её поясе глухо звякает в такт шагам. Этот звук отдаёт у меня в ушах похоронным набатом.

Сожаление, горькое, безысходное сожаление заливает грудь холодной волной. Что же я наделала? Зачем сбежала в тот день из дома? Зачем поехала через лес? Зачем вышла из машины? Нужно было сдать назад, включить дворники или просто ехать дальше с чёртовой вороной на стекле, хотя бы до тех пор, пока не выехала к ближайшей заправке или на оживлённую трассу.

Не стоило верить Ратибору. И уж тем более спать с ним! Какая же я дура! Ведь если бы не поддалась чувствам, если бы сдержалась, то сейчас не было бы так больно.

Каждый шаг даётся с трудом. Но я иду. Дальше от него. Того, кто сам, своими руками, толкнул меня в объятия Яробора и ушёл, даже не взглянув на прощание.

Всхлипываю, зажмуриваюсь, стремясь скрыть слёзы. Но они, предатели, всё равно текут по щекам.

Добрава оборачивается на одно мгновение и качает головой.

– Что уж теперь слёзы лить, девонька? Не горюй, перемелется – мука будет. Авось ещё и счастье узнаешь. Муж-то ведь завидный. В достатке да сытости заживёшь. На золоте есть будешь, на пуховых перинах спать.

Опускаю голову, закрываю лицо руками, тяжёлый вздох распирает грудь. Нет, я вовсе не хочу показать, как мне плохо или изображать страдалицу. Я просто не могу его сдержать. Так больно. Так страшно. А ещё – противно. Меня выворачивает от одной только мысли, что придётся спать с мужчиной. С другим мужчиной, не с Ратибором.

– Ну, повздыхай, коли легче от этого станет. А как придёт молодец, так ты его приветь, не упрямься. Он всё равно своё получит, а тебе легче.

Качаю головой. Разве ей объяснишь? Что она понимает?

Добрава увлекает меня дальше. Дом Яробора большой и совсем не похож на пустое и необжитое жилище Ратибора. Здесь чисто, пахнет воском и свежей стружкой.

Как механическая кукла топаю по длинным переходам. Стены из толстых дубовых брёвен гладко вытесаны, без единой зазубрины, и покрыты искусной резьбой. Из темноты на меня смотрят резные птицы с женскими лицами, переплетённые хвостами чудовища и скалящиеся волки.

В их застывших взглядах мне чудится то же издевательство, что и в последнем взгляде моего возлюбленного. Равнодушие, холод, злорадство. Они будто шепчут: “глупая, глупая Лиля, дурочка, поддавшаяся на уловки и подарившая своё сердце предателю”.

На стенах горят факелы в бронзовых зажимах, дым от них поднимается к высоким потолкам. Под ногами лежат пушистые медвежьи шкуры. Мои ноги тонут в меху, и от этого трудно идти.

Добрава толкает тяжёлую дубовую дверь, окованную железом.

– Сюда, девица, – бросает она, вновь обернувшись. – Отселе твоя половина. На мужскую часть терема без зова хозяина – ни ногой.

Пожимаю плечами. Я и не собираюсь соваться к Яробору. Да что толку? Он ведь сам явится, и спрашивать не станет.

– Ну как, успокоилась? Хороша светлица?

Не отвечаю, без каких-либо эмоций вхожу в комнату. Она встречает меня тишиной и запахом сушёных трав. Здесь светлее, чем в коридоре: узкие слюдяные окна пропускают блёклый свет, окрашивая комнату в мертвенно-серые тона.

У стены стоит огромная постель под лоскутным одеялом, с горой пуховых подушек, рядом – тяжёлый кованый сундук. Должно быть, для приданого, которого у меня нет. У окна – прялка, настолько чужеродный предмет для девушки из моего мира, что первым делом подхожу к ней.

– Всё готово для жены славного воина. Чтобы не скучать, рукодельничай. Хочешь, пряди, хочешь – шей да вышивай, – заметив моё любопытство, подаёт голос Добрава.

– Я не умею, – признаюсь как есть.

– Дело-то нехитрое. Научишься, – раздаётся в ответ. – Да ты не вздыхай, не вздыхай! Погляди, какие меха, какие ткани! Всё для тебя одной приготовлено!

Женщина откидывает крышку сундука и принимается доставать пушистые звериные шкурки и отрезы тканей.

Эх, знала бы она, что мне нет дела до шелков и парчи. Сейчас вся эта комната выглядит как склеп, убранный мехами.

Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к холодной слюде. Закрываю глаза. Не позволяю себе плакать, хотя отлично понимаю, что отсюда мне уже не вырваться.

– В купальне воду для тебя согреют. Поди, помыться желаешь с дороги? – раздаётся за спиной голос Добравы.

– Да, спасибо… – бормочу в ответ.

Помыться и правда не помешает. Смыть с себя запах предателя, стереть его прикосновения, его лживые поцелуи!

– Сейчас всё сделаем. И одёжу свежую приготовим, косы заплетём. Будешь у нас красавица, всем на загляденье! – улыбается Добрава и выходит из комнаты.

Глава 29

Наступил вечер, а я и не заметила. Время идёт, а я всё ещё жива. Так странно. Думала, эта боль раздавит, расплющит, как жука под сапогом. А нет. Не раздавила. Всё ещё живу.

Чистая, в новом платье, с туго заплетёнными волосами сижу на резной лавке у окна и бездумно смотрю в пустоту.

Слёз больше нет. Внутри всё пересохло. И не удивительно, сколько я их пролила сегодня? Столько же, сколько за всю предыдущую жизнь, наверное.

За весь день я не съела ни крошки. Горло стянуто будто удавкой, и я не смогла проглотить ни кусочка. Хотя Добрава и пыталась меня накормить днём, а вечером Яробор заставлял есть, когда меня привели в его горницу на ужин.

Злился. Зыркал недовольно чёрными глазами, сжимал свои полные губы, хмурил брови. Придёт – накажет, должно быть. Не думаю, что спустит непослушание. Он не такой. Злой, своенравный, самовлюблённый. Я уверена – моя жизнь с ним превратится в ад.

Приходит Добрава, чтобы помочь раздеться. Я уже знаю, что она в этом доме ключница, кто-то вроде экономики, главная над слугами. Добрава могла прислать мне горничную, но не стала, сама пришла, чтобы проследить, угодить своему хозяину.

– Да не дрожи ты, девонька! Чего колотишься? Поласковее с ним будь, и он тебя не обидит. А будешь ершиться, и до беды недолго.

Сжимаю губы, делаю глубокий вдох, подавляя поступающую дурноту. От одной мысли, что меня коснётся Яробор, становится плохо. Я не вынесу, просто не вынесу! Умру на месте.

Платье снимать категорически отказываюсь. Ни на какие уговоры не поддаюсь. Пусть не думают, что я добровольно упаду в объятия Яробора. Этого не будет. Я просто не смогу себя пересилить.

– Давай платье снимем, рубашку шёлковую наденем. Жалко вышивку. Разорвёт ведь, – продолжает уговаривать меня ключница.

Мотаю головой. Пусть рвёт, мне всё равно.

Вжимаюсь спиной в стену, обхватываю себя руками, опускаю голову.

Поохав и повздыхав, Добрава всё же оставляет меня в покое и уходит восвояси. А я остаюсь ждать воина, дрожа от нервного напряжения.

За окном темнеет. Но в углу комнаты тлеет масляный светильник, разгоняя тьму. Фитиль его коптит, иногда потрескивая. Пляшущие тени ползут по бревенчатым стенам, оживляя деревянных чудовищ, вырезанных рукой искусного мастера. Они окружают меня. Готовятся схватить.

Каждый шорох за дверью заставляет сердце подпрыгивать к горлу. Огромный терем дышит. Скрипят половицы где-то внизу. Гудит ветер в печной трубе. Или это не ветер? Может, это шаги? Его шаги.

Яробор. Одно имя бьёт под дых. Тошнота становится ощутимой. Как же это мерзко! Почему это всё происходит со мной?

Сильнее вжимаюсь спиной в дубовую стену. Дерево холодное, но это не приносит облегчения, моя кожа горит как в лихорадке. Руки дрожат, в висках тарабанит пульс.

Ткань праздничного платья кажется колючей и жёсткой. Вышивка врезается в кожу. «Разорвёт ведь...» – звенят в ушах слова Добравы.

Пусть рвёт. Пусть делает что хочет, я не могу ему помешать.

Взгляд мечется по комнате. Огромная постель в углу пугает меня больше всего. Она похожа на жертвенный алтарь. Душные пуховые перины, тяжёлые покрывала. Что Яробор будет делать на них со мной? Как я переживу это? Как смогу позволить?

Весь этот терем полон чужих запахов и звуков. Чужая жизнью, в которую меня швырнули, как побитую собаку. Будущее здесь видится мне бесконечной, липкой чернотой. Без просвета. Без надежды. Каждый день в этом доме будет медленным умиранием. А может, и быстрым. Кто знает, как со мной обойдётся чёрный сокол.

В коридоре раздаётся тяжёлый стук кованых сапог. Шаги. Уверенные. Хозяйские. Они приближаются к моей двери.

Сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь. Ловлю ртом воздух, но лёгкие словно забиты сухими опилками. Хватаюсь пальцами за ворот платья, тяну его, но кислорода от этого больше не становится.

Шаги затихают прямо у порога. Засов на двери начинает медленно, скрежеща, подниматься.

Дверь подаётся назад с тяжёлым, стонущим скрипом. В проёме вырастает его силуэт. Огромный, заслоняющий собой весь свет из коридора. Яробор. Он пришёл.

Сейчас накажет меня за то, в чём я не виновата. За то, что отдалась Ратибору, лишила своего нового хозяина удовольствия стать первым.

Настороженно замираю, впиваюсь взглядом в резко очерченное лицо.

Не понимаю… от Яробора не веет злобой. Напротив, в его осанке, в мягком движении плеч угадывается хищная, сытая расслабленность. Он не собирается нападать или наказывать. Он пришёл забрать свою законную добычу, и как будто его всё устраивает. Или это только видимость?

Наши взгляды сталкиваются. Мой – затравленный, полный слепого ужаса и отвращения. Его – горящий, торжествующий. В полумраке светлицы глаза Яробора блестят, как у волка, который долго выслеживал добычу и, наконец, схватил и прижал к земле. На губах играет едва заметная, довольная усмешка. Он рад. Он счастлив так, как может быть счастлив завоеватель.

Яробор делает шаг внутрь комнаты и мягко прикрывает за собой дверь. Щелчок засова звучит для меня как выстрел. Перевожу дыхание через силу, чувствуя, как внутри всё скручивается от ледяной паники.

Я ждала наказания, ждала ярости, но эта искренняя, собственническая радость пугает меня во сто крат сильнее.

Сокол неторопливо снимает тяжёлый плащ, расшитый золотой нитью, бросает его на сундук. Его взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица. Он упивается моим страхом.

Вспоминаю, как тогда в лесу он пытался схватить и унести… как меня защитил тот, кому я доверилась. Тот, кто сегодня просто отдал меня, как ненужную вещь.

И Яробор не забыл. Вижу по его торжествующей улыбке. Он ждал. И теперь желанный подарок судьбы сам упал ему в руки.

– Я пришёл, Леля, – его голос низкий, рокочущий, вибрирует в груди. Он делает ещё один шаг ко мне, сокращая расстояние. – Всё-таки боги не зря направили меня к тебе в тот день. Напрасно я тогда уступил. Но теперь ты моя. Навсегда моя.

Он не понял? Неужели ничего не понял про меня и Ратибора? Должно быть, так. Иначе бы рвал и метал, в этом сомнений нет.