Текст книги "Воин и Цветок (СИ)"

Автор книги: Яна Епринцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Глава 30

Я молчу. Нервное напряжение проходит по телу волнами, заставляя колотиться. Зубы стучат так сильно, что приходится до боли стискивать челюсть. Я боюсь выдать себя, если открою рот.

Яробор останавливается в двух шагах. Его взгляд медленно скользит по моему телу сверху вниз – оценивающе, жадно. Он не торопится, наслаждается своим превосходством, своей безграничной властью.

Насмешливый взгляд задерживается на моём закрытом, жёстком платье.

Брови сокола взлетают вверх. Усмешка становится шире, но в ней нет злости – лишь азарт охотника, который видит глупое сопротивление, что только разогревает страсть.

– Добрава сказала, что ты упрямишься. Платье снимать не пожелала, – он протягивает руку.

Его пальцы, мозолистые от тяжёлого меча, касаются ворота моего платья, чуть задевая кожу на шее. Меня прошибает крупная дрожь.

– Думаешь, оно от меня защитит, Леля?

Он придвигается ближе, так что я чувствую жар его тела.

– Мне неважно, в одежде ты или без, – тихо, почти ласково шепчет он, и от этой ласки мне хочется кричать. – Ты моя. С ног до головы. И упрямство твоё мне даже по нраву. Из тебя выйдет отличная жена воина. Покорности я сам тебя научу.

В этот момент в груди вместо липкого страха вдруг закипает бешеная, отчаянная злость. Злость на Ратибора, который выбросил меня, как ненужную вещь. Злость на Яробора, который стоит здесь и улыбается, уверенный в своей победе.

Если не могу сбежать, я хотя бы сотру эту сытую усмешку с его лица. Пусть подавится. Резко вскидываю голову. Мой взгляд впивается в его лицо.

– Рано радуешься, – мой голос звучит хрипло, но твёрдо. Я выдавливаю из себя злую, кривую усмешку. – Думаешь, взял чистую девицу? Думаешь, первый будешь?

Пальцы Яробора на моём вороте замирают. Я вижу, как сужаются его зрачки.

– Ратибор уже взял своё, – чеканю каждое слово, глядя, как лицо воина начинает каменеть. – Давно взял. Я ему надоела, вот он тебя и порадовал. Бросил, как собаке обглоданную кость. А ты и рад. На чужие объедки позарился.

Воздух в светлице вмиг становится густым и раскалённым. Тишина взрывается грохотом моего собственного сердца. Я знаю, что играю со смертью. Яробор – могучий воин, он может убить меня одним ударом ладони. Но в этот миг мне наплевать.

Его пальцы медленно, почти невесомо соскальзывают с моего воротника. Усмешка медленно гаснет. Лицо Яробора превращается в холодную, застывшую маску. А тяжёлая ладонь сама собой опускается на рукоять ножа на поясе.

Он молчит слишком долго. И это молчание пугает меня сильнее любого крика.

Я жду удара. Сжимаюсь, готовая к тому, что его тяжёлая ладонь снесёт меня с ног, или сталь ножа блеснёт в полумраке. Закрываю глаза, мысленно прощаясь с жизнью.

Но удара не следует. Вместо этого я слышу тихий, глубокий выдох. В нём нет гнева. В нём… всё та же жажда обладания?

Распахиваю глаза. Яробор смотрит на меня, и его каменное лицо медленно оттаивает. Улыбка вновь трогает полные губы. Он не тянется к ножу. Он смотрит на меня с такой бешеной, тёмной нежностью, от которой у меня подкашиваются ноги.

– Думаешь, для меня это имеет значение? – тихо спрашивает он.

Делает шаг вперёд, вплотную, сминая моё слабое сопротивление весом своего тела. Его ладони ложатся на стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку.

– Думаешь, если до тебя дотронулся Ратибор, я вышвырну вон? Отдам обратно? – Его голос падает до опасного, интимного шёпота. – Нет, Леля. Ты плохо меня знаешь. Пусть так. Это всё не имеет значения.

Его пальцы вновь находят мой ворот, но на этот раз они не колеблются. Одним резким, мощным движением Яробор рвёт плотную ткань праздничного платья. Со звонким стуком разлетаются по полу жемчужные пуговицы, разорванное платье ползёт вниз, обнажая шею и плечи. Вышивка, за которую так волновалась Добрава, трещит и расползается на части.

– Хоть испорченная, хоть невинная. Любая… – выдыхает он прямо мне в губы, обжигая хмельным дыханием. – Ты моя. С этого дня и до самого последнего вздоха. Я заберу тебя у него. Выжгу его имя из твоей памяти, из твоего сердца. Каждую ночь буду доказывать, чья ты женщина. Ты навеки усвоишь, что принадлежишь только мне.

Он перехватывает мои запястья одной рукой, прижимая их к брёвнам над головой, а второй мягко, но властно берёт за подбородок, заставляя смотреть только на него.

– Ратибор совершил глупость, когда отдал тебя мне, – шепчет Яробор, и в его глазах вспыхивает первобытный огонь. – Потому что назад я уже не верну. Никогда. Ты теперь навсегда только моя. Запомни это. Крепко-накрепко запомни.

Обескураженная, я не нахожу в себе сил сопротивляться, когда раскалённые мужские губы находят мой рот и с жадностью впиваются в него безжалостным поцелуем.

Глава 31

Темнота комнаты кажется ощутимой тяжёлой. Она давит на грудь, не позволяет вздохнуть. Я могу её потрогать, если захочу. Но мне не до этого.

Лежу, уткнувшись лицом в расшитый край пуховой подушки, и беззвучно плачу. Слёзы жгут глаза, скатываются по щекам и мгновенно впитываются в жёсткую ткань.

Мне больно. Я будто вся, с головы до ног превратилась в одну кровоточащую рану, пусть даже внешне это не видно. Каждое движение отзывается тупой, ноющей болью. Поэтому стараюсь не шевелиться.

Яробор был груб. Но винить в этой грубости я могу лишь себя. Или нет? Был бы он более сдержан, если бы не моё признание? Не верю. Он по своей сути такой – жестокий, властный, без колебаний берущий своё. Стоит ли надеяться, что в постели он поведёт себя по-другому, будет нежным, как тот… предатель.

И всё же, сама виновата. Сама.

Гордо заявила, что опытная, что знала мужчину… А на деле? Что я знала? У меня был всего одни раз, с ним, с предателем...

Невыносимая тоска сжимает сердце. Привычная дурнота подкатывает к горлу. Ненавижу их обоих! Ненавижу и сгораю от стыда и собственного бессилия.

И телесная боль – ничто. Настоящий ад полыхает внутри. Растоптанная, преданная любовь жжёт душу калёным железом, выжигая дотла. Перед глазами навязчивым видением стоит лицо Ратибора – спокойное, равнодушное, когда он отдаёт меня первому попавшемуся воину. Как он мог после того, что было? За что?

Несправедливость происходящего и обида раздирают изнутри не позволяя успокоиться, не давая ни секунды передышки.

Рядом сопит Яробор. Спит спокойным сном победителя. Тяжёлая, мощная рука лежит у меня на пояснице. Сокол даже во сне сторожит свою добычу, чтобы не сбежала. Можно подумать, мне есть куда бежать. Я и в своём-то мире была безвольной куклой, а здесь и подавно.

Мне страшно лежать вот так в темноте. И присутствие Яробора лишь усиливает тревогу, а вовсе не успокаивает. Большой дом живёт своей непривычной и оттого пугающей жизнью. Большие дубовые брёвна, из которых сложены стены, тихонько потрескиваю, будто кто-то стучит по ним снаружи. Шорохи и звуки доносятся со всех сторон. Кажется, терем недовольно ворочается, пытаясь выжить чужачку, явившуюся без спроса.

Из углов выползают длинные, уродливые тени. За слюдяным окном жалобно, по-птичьи завывает ночной ветер, блуждая среди высоких крыш и частокола. Где-то внизу, на дворе, глухо гремит цепь, и протяжно, тоскливо воет сторожевой пёс. Его вой подхватывает другой, а за ним и третий, уводя этот пугающий звук в сторону чёрного леса.

Мурашки ползут по телу, но лежать вот так и размазывать слёзы – невыносимо. Дурнота, от осознания своего бессилия и ничтожества, накатывает волнами. Мне не нравится запах терема. Травы, что развешаны для защиты от злых духов, воск, пыль пуховых перин, терпкий мужской дух моего новоявленного мужа, всё это забивает нос, не позволяет нормально вдохнуть. Кажется, ещё немного и задохнусь. Нужно открыть окно и впустить в комнату свежего воздуха.

Аккуратно, едва дыша, перекладываю тяжёлую руку Яробора на покрывало. Замираю прислушиваясь. Он лишь глухо мычит во сне, но не просыпается. Выдыхаю. Я не хочу, чтобы он проснулся, касался меня или что-то говорил. Я не вынесу, мне нужно время, чтобы смириться, принять свою участь.

Выждав несколько минут, неслышно соскальзываю с постели. Ступни касаются пушистого меха медвежьей шкуры. Морщась от тянущей боли между ног и внизу живота, медленно иду вперёд. Пусть болит.

Подхожу к узкому слюдяному окну, дёргаю засов и настежь распахиваю деревянную створку. В лицо тут же ударяет прохладный поток ночного воздуха. Я жадно глотаю его, пытаясь унять подступающий к горлу комок. Всё произошедшее в этой комнате, запахи чужого пота, воска и хмеля вызывают у меня тошноту. Голова кружится. Внутренности стягивает в тугой узел от отвращения к самой себе.

Ноги не держат. Бессильно опускаюсь на широкую дубовую лавку у окна. Прислоняюсь головой к холодному косяку и устремляю невидящий взгляд в чёрное ночное небо. Прямо над теремом мертвенным светом сияет месяц, заливая двор серебром. Но я не смотрю вниз, только туда, в густую бархатную тьму.

Вдруг в призрачном лунном свете что-то мелькает. Замираю, напрягаю зрение.

В вышине, прямо над высокой островерхой крышей терема, бесшумно кружит одинокий силуэт большой птицы. Она делает широкий круг, ловя холодные потоки ветра. Что-то знакомое есть в расправленных крыльях…

Сердце пропускает удар, а затем пускается в бешеный галоп. Дыхание перехватывает. Грудь сдавливает так, что я не могу сделать даже короткий вдох. Ведь в это мгновение мне кажется, что перья этой птицы отливают чистым, холодным серебром.

Дикая, безумная мысль обжигает сознание. Неужели это он? Прилетел? Для чего? Посмеяться?

Сердце бьётся о рёбра с удвоенной силой, разрываясь между безумной надеждой и новой, ещё более горькой волной отчаяния.

Птица делает последний, широкий круг над частоколом и камнем падает вниз, растворяясь в чёрных кронах векового леса. Исчезает, словно её и не было. Словно серебряный сокол лишь морок, рождённый моей израненной душой и лихорадочным бредом.

Перевожу взгляд на свои дрожащие ладони. Закрываю глаза. Внутри меня что-то окончательно ломается с тихим, сухим щелчком. Паника и глупая, детская надежда уходят, оставляя после себя лишь выжженную, ледяную пустыню.

Даже если это он. Пусть кружит. Пусть смотрит. Мне всё равно.

В этот миг я даю себе самую страшную клятву в своей жизни. Клятву перед этим чужим небом, перед равнодушным месяцем и перед собственной растоптанной гордостью. Я навсегда забуду предателя. Вычеркну его имя из памяти, словно Ратибора никогда и не существовало на этом свете. Каждая моя слеза по нему – последняя. Я вытравлю из сердца любое воспоминание о его улыбке, о его голосе, о его лживых поцелуях. И никогда не прощу. Для меня он мёртв.

Медленно поднимаюсь с лавки, игнорируя ноющую боль в теле, и закрываю окно. Тяжёлый засов с глухим стуком встаёт на место.

Оборачиваюсь и смотрю на спящего Яробора. Моего мужа. Моего хозяина. Он больше не пугает меня. Страх уступил место глухой, холодной решимости. Если мне суждено жить в этом жестоком мире, я научусь в нём выживать. Это единственное, что я могу сделать.

Глава 32

Вереница дней складывается в единую, беспросветную серую ленту. Тусклые и безжизненные дни тянутся однообразно. Они наполнены скукой и тоской по тому, чему у меня нет названия.

Время в тереме Яробора словно застыло на месте, превращаясь мою жизнь в бессмысленное существование, в нескончаемую осень, где нет места ни единому проблеску радости.

Нет, меня не мучают и не обижают. Слуги и Добрава по мере сил пытается заботиться. У меня много нарядов, золотых украшений, для меня готовят лучшую еду, правда, по меркам этого мира.

Яробор же с каждым днём становится всё более одержим мной. Иногда он пугает своей ненасытностью. Каждую ночь клеймит мою кожу горячими, властными поцелуями, будто стремясь оставить на теле невидимые метки. Он требует не просто отдавать ему тело. Требует подчинения и ответной, такой же безумной любви. Он хочет завладеть всеми мыслями, заставить меня дышать им одним.

Но я не способна на чувства. К нему или к кому-то другому. Моя душа сгорела дотла в тот день, когда меня вывели на помост посреди площади. Моё сердце осталось там – осколками под ногами толпы. А как без него полюбить? Никак. Не получится.

Я безропотно принимаю ласки мужа, позволяю делать с собой всё, что ему угодно. Он горит, но не может зажечь меня в ответ. Без эмоций наблюдаю за его попытками разжечь пламя в ледяной статуе, не мешаю, но и не стремлюсь помогать. Просто это выше моих сил. Я больше не верю, что смогу полюбить хоть кого-нибудь в этой жизни.

И чем дальше, тем хуже я себя чувствую, мне плохо физически, а не только морально. С каждым днём моё самочувствие ухудшается. Я даже начинаю подозревать у себя какую-то болезнь. Но лекарь, которого позвал в терем Яробор, сообщает мне то, от которого земля уходит из-под ног. Я беременна. Я ношу дитя мужчины, которого никогда не смогу полюбить.

Но растерянность моя длится недолго. Равнодушие, что стало моим постоянным спутником в этом богатом тереме, возвращается вновь. Пусть так. Мне всё равно.

Узнав о моей беременности, Яробор приходит в бурный восторг. Его радости нет предела. Грозный, могучий воин, перед которым трепещут враги, с благоговейным трепетом ждёт первенца, своего наследника, продолжение своего рода.

Его одержимость не утихает, она выходит на новый уровень, не давая мне ни секунды передышки. Он запрещает мне поднимать что-то тяжелее серебряного кубка, заваливает светлицу заморскими шелками, требует кормить меня лучшими яствами.

Ночами больше не берёт меня силой, старается быть нежным. А после прижимается лбом к моему животу и шепчет слова любви, от которых мне хочется кричать.

Яробор уверен, что ребёнок растопит моё сердце. Что теперь и я точно стану его – и душой, и телом. Но сама я в это не верю. Истерзанная душа моя противится любому проявлению чувств, боясь вновь пережить невыносимую боль, через которую пришлось пройти.

Последние месяцы перед родами тянутся особенно мучительно. Живот стал огромным, тяжёлым, сердце сковывает страх. Понимаю, что младенец большой, настоящий богатырь, как и его отец, и всё чаще испытываю страх не пережить роды.

Но не только это пугает. Я часами сижу у окна, положив ладони на это живот, чувствую, как под ними шевелится живое дитя, как бьётся его сердечко. Мне страшно. И этот страх глубже, чем просто боязнь боли. Настоящий ужас кроется глубже: я не знаю, смогу ли полюбить этого ребёнка. Вдруг, едва взглянув на него, я увижу черты Яробора и почувствую лишь отторжение?

Когда начинаются схватки, страх мой вспыхивает с новой силой.

Узнав о начавшихся родах, Яробор мгновенно теряет свою уверенность. Он бледнеет, кричит на слуг и поднимает на ноги весь терем.

Даже несмотря на боль, нахожу в себе силы удивляться этой перемене. Понимаю – он боится. За меня, за ребёнка. Но даже это не трогает моё сердце. Его ведь нет, сердца этого. Он растоптано сапогами воинов на той площади.

По приказу Яробора в терем слетаются все, кто может хоть как-то помочь: бабка-повитуха, седой ведун из лесного скита и даже заморский лекарь, который живёт у самого князя.

Вокруг меня поднимается суета. Яробор сверкает испуганными чёрными глазищами, лекарь перебирает свои мудрёные инструменты, ведун начинает раскладывать обережные кости и бормотать защитные заклинания, желая прогнать злых духов, но старая повитуха решительно выставляет всех посторонних.

– Нечего мужам здесь делать, только роженицу пугать! Сами справимся.

И всё подчиняются, не спорят, признают её авторитет в этом деле. В светлице остаются лишь повитуха, одна чернавка, да Добрава.

Страх скручивает внутренности с новой силой. Но вспышки боли, что идут, уже почти не давая передышки, вытесняют его. Просто жду, пока всё закончится.

Когда приходит время, меня, задыхающуюся от боли, ведут через холодный двор в баню. Я уже знаю, что все женщины этого мира, будь то княгини или крестьянки, рожают только в этом сакральном месте.

Баня встречает удушливым жаром, запахом распаренной берёзы и горькой полыни – повитуха уже жжёт травы в углу, изгоняя нечисть. На пороге густо насыпана соль, а под деревянным полоком поблёскивает сталью топор – оберег от духов, чтобы не утащили младенца.

– Развязывай всё! Косы расплетай, узлы рви! – командует повитуха Добраве. – В тереме все сундуки отпереть, засовы снять!

Мне распускают волосы. Огненный спазм скручивает внутренности, заставляя закричать, но повитуха жёстко зажимает мне рот ладонью:

– Не смей, Леля! Терпи. Криком бесов призовёшь, дитя утянут. Хватайся за брус, держись!

Меня заставляют подняться, закинув руки на тяжёлую потолочную балку. Ноги дрожат, тело горит, а перед глазами плывут чёрные круги. Повитуха начинает глухо, монотонно бормотать заговор.

За стенами бани, прямо у порога, сжав кулаки, ждёт Яробор. Я знаю, что он там. Чувствую. И почему-то от этого знания становится легче.

Глава 33

– Ещё малость! Соберись, девонька, – крик повитухи доносится откуда-то издалека, сквозь густой, багровый туман.

Последняя судорога буквально разрывает меня напополам, но приносит мгновенное облегчение. В ту же секунду жаркую тишину бани прорезает требовательный крик. И сердце моё замирает от радости.

Родился. Я справилась.

Пальцы соскальзывают с влажной потолочной балки, и я падаю на колени, на расстеленные по полу чистые холсты.

– Мальчик! – победно вскрикивает повитуха, и я слышу, как за бревенчатыми стенами бани глухо, облегчённо выдыхает Яробор.

– Богатырь родился, Леля! Крепкий какой, сильный! Славный воин будет!

Повитуха торопливо обмывает младенца тёплой водой, заворачивает в чистую отцовскую рубаху, чтобы сын перенял силу отца. А затем бережно опускает кричащий свёрток мне на грудь.

Тяжело дыша, я заставляю себя взглянуть на сморщенное красное личико. Оно в тот же миг разглаживания, будто ребёнок понял, что лежит на руках у матери, и малыш внезапно затихает.

Мой сын. Маленький, беззащитный. Тёплый. Забыв про боль, про всё на свете, смотрю на него, не в силах оторвать глаз. Улыбка сама собой появляется на лице. Надо же… Ещё вчера я сомневалась, что смогу полюбить этого ребёнка. А сейчас, в одно мгновение, просто лёжа у меня на руках, он навсегда завладел моим сердцем.

Впервые за долгие месяцы чувствую что-то похожее на радость. Это же мой сын! Сыночек мой маленький.

Его крошечные кулачки прижимаются к моей груди, и он медленно открывает глаза, устремляя взгляд прямо на меня. В этот миг мир вокруг застывает. Сердце сжимается и с грохотом ухает вниз, выбивая из лёгких воздух. Ведь на меня смотрят не мутные глазки новорождённого. На меня смотрят два ярких, чистых, полупрозрачных омута. Янтарные глаза. Глаза цвета мёда и полуденного солнца.

Этот взгляд… Сколько бы я ни старалась, я не смогла забыть янтарный взгляд, смотрящий на меня то с нежностью, то с холодным равнодушием. Это глаза Ратибора.

Кровь отливает от лица. Дрожь пробирает тело, заставляя пальцы дрожать, а сердце отчаянно колотится. В ушах на пределе стучит пульс, перед глазами мелькают чёрные точки. Что теперь будет? Господи, что теперь будет?

Поток свежего воздуха сквозь открытую дверь бани заставляет задрожать сильнее, но вовсе не от холода. Это нервная дрожь.

Яробор уже здесь. Он входит в тесное пространство и, кажется, занимает его целиком. Огромный, широкоплечий, уверенный.

Повитуха бросается вперёд, ловко отнимает у меня младенца и с поклоном передаёт ему.

Муж смотрит на крошечное личико, и его чёрные глаза изумлённо сверкают. В них нет радости. В них разгорается первобытный гнев воина, который понял, что его жестоко обманули.

Яробор медленно переводит взор на меня. На его лице не дрожит ни один мускул. Оно каменеет, превращаясь в страшную, безжалостную маску. Его пальцы на пелёнке из собственной рубахи опасно сжимаются.

Дикий, удушающий ужас затапливает моё существо. Но вместе с ним во мне просыпается то, чего я сама от себя не ждала. Повинуясь слепому материнскому инстинкту, поднимаюсь с места, напрочь забыв о своей слабости и боли.

Это мой сын, и я никому не позволю его обидеть. Своей кровью, своими муками я выкупила его право на жизнь. И мне плевать, чья кровь течёт в его жилах – он мой.

Делаю отчаянный рывок и буквально вырываю младенца из рук окаменевшего воина.

Сын испуганно кричит. А я пячусь к стене, яростно прижимая крошечный, тёплый свёрток к груди, и закрываю своими руками.

Вскидываю голову, глядя на окаменевшее лицо Яробора. Страх отступает, сгорая в огне решимости. Я готовая зубами рвать горло любому, кто посмеет коснуться моего ребёнка, кто посмеет отобрать его у меня.

Но воин и не пытается его обидеть. Он всего лишь на мгновение прикрывает глаза, будто собираясь мыслями. Но сразу же распахивает их, одновременно расправляя мощные плечи.

– Дай мне моего сына, Леля, – властно приказывает он.

«Моего?»

Сердце сжимает и останавливается на мгновение. Я перестаю дышать. Смотрю в чёрные, непроницаемые глаза и не верю ушам.

Он ведь знает. Он всё понял в ту же секунду. Неужели примет моего малыша, несмотря ни на что? Неужели его одержимость мной настолько сильна?

Муж делает шаг вперёд и легко разжимает мои онемевшие пальцы. Измученное многочасовой болью тело не может сопротивляться его медвежьей хватке. Яробор забирает кричащий сверток и прижимает его к груди. И шагает в двери, туда, где уже собралась дворня, желающая увидеть новорождённого сокола.

Лицо князя по-прежнему кажется высеченным из камня, но голос звучит твёрдо.

– Наследник рода моего. Моя кровь и моя плоть. Я нарекаю его Радомиром.

Мир качается перед глазами, от пережитого страха ли, а быть может, от облегчения. Новое чувство шевелится в моей груди. Нет, это не любовь, это благодарность.

Яробор принял моего малыша. Он дал ему имя. Значит, с ним всё будет хорошо.