Текст книги "Дом в тысячу этажей. Авторский сборник"
Автор книги: Ян Вайсс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
XLVII. Генерал Окс – „… око за око!“ – Мюллер предлагает Броку стать живым богом в Мюллер-доме – „Вот мой ответ!“ – Брок погребен…
Наконец, не выдержав, Мюллер выскочил из своего кресла и обоими кулаками ударил по краю клавиатуры.
Зеленые зрачки сверкнули, и уши Брока резанула пронзительная кошачья симфония. Одновременно на экране появился новый огромный лагерь, полный молодых, здоровых солдат.
Брок понял – Агасфер Мюллер хочет ввести в действие резервные силы! Он хочет закрыть брешь и задержать победное наступление рабов!
Пришло время сорвать замыслы Мюллера. Все, что он хотел узнать, он видел и слышал. Он проник в тайну всеведения Мюллера и теперь остается лишь…
Агасфер Мюллер нагнулся к чаше, чтобы отдать приказ войскам. Но в этот момент Брок поймал его за бороду и рванул назад.
Мюллер схватил его руку и так дико закричал, что Брок от испуга отпустил бороду. Рыжий карлик вдруг начал бешено прыгать по залу, и в этих безумных прыжках было что-то настолько жуткое, отталкивающе карикатурное, что Брок задрожал от охватившего ужаса. Он пристально следил за его прыжками и, когда Мюллер приблизился к машине, выхватил нож.
– Прочь, – крикнул он. – Прочь от машины! Не то – смерть!
– Смерть! – захохотал Мюллер. – Да если ты только коснешься меня, то сам погибнешь вместе со мной. Рухнет весь Мюллер-дом!
Он ударил руками по клавишам, словно хотел призвать на помощь ад!
Брок опустил руку с ножом – на экране снова стали меняться картины, изображающие лестницу, по которой стремглав мчится вниз армия рабов. Над лицами, опьяненными легкой победой, развевается обагренный кровавыми пятнами флаг.
Этаж за этажом несется вниз лавина восставших в рубище, без отдыха, без остановки, не встречая сопротивления. И это падение лавины на экране сопровождается гробовым молчанием хрустального динамика.
Мюллер несколько мгновений смотрит на эту киноленту и с проклятьем обрывает ее. И снова на экране – беззаботная веселая жизнь резервного лагеря.
Пальцы Мюллера забегали по клавишам.
Вдруг он закричал:
– Генерал Окс!
Но Брок сумел оторвать его от микрофона, безжалостно дернув его за бороду, так что едва не выдрал ее!
В течение доли секунды Брок продел конец бородки за спинку кресла и связал оба конца мертвым морским узлом.
Агасфер Мюллер начал бесноваться, он отчаянно кидается из стороны в сторону, словно саранча, у которой прищемили усики. Его попытки высвободиться из этой ловушки, злобные выкрики и, наконец, охватившее его бешенство испугали Брока. Он следит, как Мюллер грызет собственную бороду, дергается и пытается оторвать ее вместе с кожей.
В конце концов ему удается перегрызть рыжую косицу у самого узла. Он медленно выпрямляется, но, странное дело, он смирен, как ребенок после взбучки.
Между тем Брок удобно устраивается в кресле Мюллера и произносит, глядя ему прямо в глаза:
– Ну что же, господин Мюллер, – око за око, зуб за зуб! Ты не явился на свидание в комнату номер 99, и мне пришлось самому прийти к тебе, чтобы с тобой поговорить!
Трудно понять, что в этот момент выражает лицо Агасфера Мюллера, что скрывает его уродливая маска гнома. Его рука в широком рукаве халата, напоминающая высохшую тычинку в увядшем цветке, жестом указывает на кресло:
– Сядь, Петр Брок!
– Я и так уже сижу, – улыбнулся Брок, – ты хочешь что-то сказать?
– Петр Брок, я признаю твою силу и твое могущество, являющиеся следствием того, что ты невидим. Человек ты или нет, но ты так же неодолим, как и я. Итак, Петр Брок, Агасфер Мюллер предлагает тебе свою дружбу. Конечно, на определенных условиях, которые мы поклянемся оба соблюдать. У тебя есть своя тайна, так же как и у меня! Моя тайна – это Мюллер-дом! Я знаю, что ты в нем заблудился! Я знаю о каждом твоем шаге в моей империи. Я твердо знаю, что ты не бог. Я поймал тебя в сети великана Мастиша! Боги так не поступают, боги не убегают, не скрываются… Так что ты не бог, но я могу сделать тебя богом!
Ты слышишь, Петр Брок! Я предлагаю тебе стать богом в Мюллер-доме! Я делаю тебя богом своего мира! Я буду властелином, а ты – богом! Я поделюсь с тобой своей властью, отдам тебе половину своих богатств! И если ты будешь верным богом, я смогу добиться еще большего, чем добился до сих пор! Рука об руку мы будем строить Мюллер-дом, он будет все, выше и выше, без конца, до самого неба вопреки всем!
Мюллер протянул свою руку по направлению к креслу.
– Согласен?
Брок плюнул в нее.
– Вот мой ответ!
Мюллер вытер ладонь краем халата и сказал со зловещим спокойствием:
– Петр Брок! Будь осторожен! Я знаю, как ты проснулся на лестнице! Я подслушал твой разговор с № 794! Я знаю больше, чем сказал тебе! И если тебе известна тайна «Вселенной», то мне известна тайна твоих снов! Ты не бог, ты отвратительный, кошмарный сон, который ты сам принимаешь за действительность! Ну что, Петр Брок, ты все еще готов помериться силами с Агасфером Мюллером? Если будешь молчать ты, то буду молчать и я… Смотри!
И Агасфер Мюллер показал ему левую ладонь.
У Брока от ужаса потемнело перед глазами.
Он увидел багровый треугольник…
Брок закрыл глаза, но было поздно… Треугольник проник в мозг и своими острыми углами вонзился в затылок и в оба виска.
Брок на секунду приходит в себя. Он видит Мюллера, который снова сидит в кресле и кричит в чашу: «Генерал Окс! Генерал Окс!»
Брок сжимает руку, чувствуя рукоятку ножа. Он понимает, что сил у него осталось на одно движение!
Он коротко размахивается и бьет сверху вниз. Лезвие ножа входит в спину и проникает в сердце Мюллера.
Где-то в немыслимой глубине слышится такой оглушительный грохот, будто Луна сорвалась со своей орбиты и врезалась в Землю. Стены, пол и потолок стали заваливаться на одну сторону. Все вещи скатываются с пола на стену. Алтарь падает на Брока. Металлическая клавиатура обрушивается на его череп.
Короткий удар, мгновенно растворившийся в пустоте – бесцветной, бесформенной пустоте…
XLVIII. Багровый треугольник остался на потолке – „Теперь будь здоров!" – Сон про тысячу этажей
Никто не может сказать, сколько времени Петр Брок находился в объятиях смерти, настигшей его под стальной махиной перевернувшегося органа Агасфера Мюллера. Однако случилось так, что безымянный человек, проснувшийся в начале этого рассказа на лестнице, открыл глаза и увидел потолок, сияющий чистотой, ангельской белизной.
В центре этого чудесного белого потолка алеет треугольник! Человек вздрагивает и зажмуривает глаза! Но, странное дело, треугольник остается на потолке и не причиняет ему никакой боли, не давит, не вонзается в него. Медленно, очень медленно человек разлепил веки, вглядываясь в треугольник. Он убеждается, что знак, нарисованный на потолке, прочно сидит на своем месте и не собирается нападать на него. Наоборот. Ему хочется смотреть на него, наслаждаясь его совершенной, строгой простотой.
Потом он слышит голос:
– Смотрите, просыпается…
Он удивленно поворачивает голову и замирает от неожиданности.
Он видит человеческие лица! Настоящие, живые, с добрыми улыбками, губы у них шевелятся, веки моргают.
Поблескивающие очки, сидящие на носу, седая бородка, которую все время поглаживает рука, – это, наверное, доктор. А рядом – молодые, светлые, ясные улыбки людей в белых халатах.
Это сестры милосердия, так как на груди у них красные кресты. Много, очень много прекрасных лиц окружает его ложе.
Врач в белом халате и с седой бородой склоняется над ним и берет его за руку.
– Выкарабкался! – произносит он, – Хочешь – верь, хочешь – нет, но он выкарабкался! Я в чудеса не верю, но это для меня загадка…
– Где я? – несмело, шепотом говорит человек, вспоминая о своем тысячеэтажном сне.
Доктор усмехается:
– На этом свете! А по всем правилам ты уже должен был бы лежать под слоем известки в тифозной яме за лагерем! – Он потрепал его за ухо.
– Ну, теперь будь здоров! Я сам сегодня выпью за твое здоровье и буду спокойно спать… Да знаешь, черт полосатый, что ты бредишь уже третий день? Мы принесли тебя из барака смерти! Ты несешь какой-то вздор, ругаешься, пытаешься спрыгнуть с кровати. Мы даже хотели привязать тебя ремнями… Тебя невозможно было разбудить… Это был какой-то страшный тиф… Какая-то чертовщина. А что тебе снилось, что это за Агасфер Мюллер, сынок, который так обижал тебя?
Но странный пациент уже не слушает говорливого седобородого доктора. Он сразу же вспомнил о себе, вспомнил свое прошлое, свое имя, свое место в жизни, вспомнил, что он будет делать, когда вернется из плена. Все вдруг прояснилось, стало близким и понятным как свои пять пальцев. И лишь имя Агасфера Мюллера напомнило ему жуткий сон.
Полуудивленный, полуулыбающийся, он говорит:
– Мне снилось, что я блуждал по дому в тысячу этажей. А Агасфер Мюллер был владельцем этого дома.
Никто вас не звал
Наконец-то я добрался до деревянной будки. Стены ее как бы вросли в землю, с одной стороны – вход, с противоположной – окошко. Я постучал по листу ребристой жести, которым был загорожен вход. Так обычно гости оповещают о своем приходе, но здесь вместо дверей зияла дыра.
– Кто это? – послышался неприветливый голос.
– Доктор Ружичка, – представился я. – Можно к вам на минутку?
– А в чем дело? – ворчливо спросил человек в будке.
– Я хочу вас осмотреть. Как вы себя чувствуете?
– Не жалуюсь. Все в порядке. Здоров как бык.
– Но вы хоть выгляните, чтобы я мог вас послушать. Или давайте я войду.
– Идите своей дорогой и оставьте меня в покое!
– Из этого ничего не получится. Меня привел сюда мой долг. Я обязан вас осмотреть.
– А я протестую против насилия! Где ваша хваленая свобода слова и действий? И вы еще утверждаете, что каждый пользуется ею как воздухом?
– Да, но такое понимание свободы предполагает определенную степень сознательности…
– Наши предки протестовали против насилия, объявляя голодовки, в тюрьмах. Теперь иное время, и я в знак протеста объявляю забастовку молчания!
– Послушайте, пан Сильвестр! Общество уважает ваше решение вернуться назад к природе. Вы можете наслаждаться всеми благами цивилизации, но вам хочется спать на рогожах – это ваше дело! Вы отказываетесь от всего, что дает обществу культура, – как от духовных, так и от материальных благ – пожалуйста. Но все же и вы должны уважать определенные законы, если не общественные, то хотя бы присущие человеческой природе. Ведь вы и в этом ските должны оставаться человеком. Вы слышите меня?
Молчание. Из будки не доносится ни звука. Сильвестр начал свою забастовку.
– Я заверяю вас, пан Сильвестр, что с уважением отношусь к вашему решению жить в бедности и скрыться от общества, чтобы предаться размышлениям, как древние философы. Но ведь я новый гигиенист в вашем районе и должен заботиться наряду со всеми и о вас. Вы слышите меня?
Снова тишина.
«Ну ладно, – подумал я, – не хочешь по-хорошему – пеняй на себя».
– У меня больше нет времени, дорогой пан Сильвестр, – сказал я громко, – я ухожу, но завтра снова вернусь. Надеюсь, к этому времени вы поумнеете.
Стараясь побольше шуметь, я пошел прочь, но за ближайшим кустом присел и стал внимательно наблюдать за будкой.
Минут пятнадцать спустя из дыры высунулась голова с густой шевелюрой и жесткой щетиной на щеках. Голова осторожно огляделась по сторонам, и вскоре из будки вылез Сильвестр. На нем болтались штаны – когда-то они, по-видимому, были белыми – и черный свитер, который собрал всю окружающую грязь. Сильвестр приподнялся, поддерживая штаны. Согнувшись, он пробежал несколько шагов по склону и нырнул в густую чащу из веток малинника и ежевики, переплетенных между собой. Его никто не мог увидеть, но и он никого не видел. Я воспользовался этим и влез в будку. На полу была постлана солома, прикрытая дырявым одеялом.
Через пару минут притащился и Сильвестр. Увидев меня, он крепко выругался. Встать во весь рост там было невозможно, поэтому он опустился на колени рядом со мной:
– Ах ты, проклятая гиена-гигиена! Ты что лезешь в мой дом? Кто тебя сюда звал?
Я огляделся. На косых стенах не было даже гвоздя, не то что картины. Лишь заступ со сломанной ручкой стоял в углу.
– Вы боитесь, что я стащу у вас драгоценности? Ну правда, что вы здесь делаете? Вы возненавидели весь мир? Вас кто-то обидел?
– Вы мне надоели! Убирайтесь! Я хочу остаться один!
– Вы можете оставаться в одиночестве, – начал я назидательно, – но не должны возбуждать недовольство. Мой вам совет – вернитесь к людям, станьте опять человеком. Покажите-ка ваши ноги – между пальцами впору сажать горох!
Он поджал под себя обе ноги и промолчал. Я смягчил тон:
– Я предлагаю вам переселиться в одну из стоящих на отшибе маленьких вилл. Там тишина – как в лесу под снегом. Если вы не выносите мебели, можете ее выкинуть или изрубить, как вам заблагорассудится. В двух шагах от дома журчит ручей – он может заменить ванну или душ. У вас будет мыло и жесткая мочалка, чтобы как следует отмыться, и, конечно, зубная щетка! И паста, которая пахнет травами. Я сделаю из вас другого человека!
– Ну что вы надо мной издеваетесь, – вдруг сказал Сильвестр. – Я живу здесь уже тысячу лет, у меня свои права и обязанности, так почему же вы не оставите меня в покое? Ведь я никому не мешаю, провожу дни, словно трудолюбивый жук. Я не блещу красотой, но приношу пользу. Для чего мне нужна ваша зубная паста – разве чтобы зубы испачкать? Если бы я мог дать вам совет, то сказал бы: «Бросьте вы всю эту вашу возню и идите сюда ко мне. Постройте хорошую будочку рядом с моей и плюньте на все…»
Я не лгу – этот человек действительно стал уговаривать меня, чтобы я последовал за ним! Чтобы рафинированный космовек я променял бы на робинзонаду, которая представляет собой не просто примитивное существование, но, видите ли, напряженную борьбу извечной человеческой мудрости и хитрости со стихиями. Меня – гигиениста! – старался распропагандировать этот новоявленный Диоген с его философией грязных ног! Достаточно было всего лишь нескольких тезисов, чтобы разрубить его убеждения пополам, как червя, эти две половинки – еще пополам и так далее, но все было напрасно. Каждая часть жила своей жизнью, изворачивалась, утверждала свой примитивизм, насмехалась над цивилизацией.
– Вы представляете уже не род человеческий, а племя отвратительных всезнаек. Вы создали на своей планете какой-то чудовищный автоматический рай. Вы отдалились от природы, подчинили ее себе, заставили ее работать на износ, до самоуничтожения, вы изломали, изнасиловали ее своими открытиями. Когда вам и этого стало мало, вы выдумали в своих лабораториях новую природу, искусственную, химическую, машинную, вопреки целям и воле самой природы. Ее должна окружать тайна, ибо далеким будущим векам грозит всемогущий человек – сфинкс, голем, чей мозг и руки создадут вещи еще более страшные, ведь эти руки уже не будут принадлежать человеку…
Я ответил Сильвестру, что он сам потерял человеческий облик и в его словах нет никакого смысла. Будущий человек станет развиваться гармонически. И, кроме того, он забыл об иных мирах, о новых планетах, которые мы открываем во время космических полетов и на которые спускаются наши звездолеты. Было бы действительно грустно, если бы у человечества над головой всегда сверкало только одно солнце и никогда не взошла бы другая звезда. Если бы люди всегда были обречены возиться лишь со своей Землей, переделывать, улучшать – только ее! Но, к счастью, дух человеческий, его руки, мысль нашли новые, неизведанные области применения на далеких планетах.
Я хотел развить эту мысль, но Сильвестр, словно не слыша меня, продолжал бубнить свое:
– Все вы сегодня уже даже не помните, что это за чувства – тяжесть, усталость, боль, вы не знаете, как приятен физический труд. Вам недоступны величайшие наслаждения – ощутить вкус черного хлеба после длительной голодовки, испробовать глоток воды после утомительной дороги, уснуть обессиленным от тяжелой работы.
Вы – неженки, приравнявшие себя к богам. Не успели еще родиться, а для вас уже все приготовлено. Школы возводятся быстрее, чем успевают подрасти новые ученики, у вас есть больницы, но в них нет больных. Ваши спортивные залы, площадки, стадионы так велики, что никогда не заполнятся, у вас столько картинных галерей, столько концертных залов, столько театров, что вы устали, наступило пресыщение, отравление мозга. И никто никогда не знает, на чем ему остановиться.
Что я мог ему на это возразить? Что человек останется человеком и люди – людьми, пока они не растеряют все человеческое. Его слова – что бы он там ни говорил – панегирик нашему времени. Он отвергает излишества и благополучие, но, кто знает, не является ли его теперешний отказ от всех благ и добровольный пост результатом вчерашней пресыщенности?
В мире все сейчас великолепно налажено, и в нем царит гармония. Каждый человек напоминает трубку гигантского органа, исполняющего симфонию о жизни на Земле. И если во время этого исполнения прозвучит фальшивая нота, что не удивительно, так как трубок – миллиарды, то одной из таких треснувших трубок является именно он, Сильвестр.
Весь мир в настоящее время стерилен. Улицы, например, опрыскивают пеной, которую затем смывает искусственный дождь. Дома сверкают яркими красками, но преобладает белый цвет, символ чистоты и здоровья! Целая армия гигиенистов поднялась на борьбу против тех, кто оскверняет чистоту.
– А вы, – сказал я ему, – один из них. В нашем районе вы скоро войдете в поговорку: «Грязный, как Сильвестр!» Я не могу этого допустить! Я должен бороться против вас, как против поборника антиэстетических норм.
– О прекраснодушный мечтатель, – сказал Сильвестр, заметно обидевшись, – знайте же, что грязь никогда не исчезнет с лица Земли, ибо каждая пылинка является, в сущности, частицей нашей планеты…
– О вы, осколок планеты, – в тон ему ответил я, – если эти пылинки скапливаются у вас под ногтями – это уже грязь, и ее надо удалить с помощью воды и щетки! Кстати, давайте вылезем отсюда. Мое обоняние отказывается воспринимать запахи, столь своеобразные…
– Никто вас сюда не звал, – ответил Сильвестр, но выкарабкался наружу. – Если кроме длинного носа вы обладали бы еще и фантазией, вы бы заметили на том месте, куда вы забрались и которое вас так раздражает, еще и расцветшую яблоньку…
– Не напоминайте о цветущих деревьях! – разозлился я.
– К вашему сведению, господин Гигиена, все деревья вокруг посадил я! Я сделал это, чтобы улучшить структуру почвы. Весь этот сад, мой дорогой, – результат многолетних исследований проблемы, связанной с искусственными удобрениями. Если бы вы поднялись вместе со мной вверх по склону, то обнаружили бы, что чем выше поднимаешься, тем старше возраст деревьев. На каждом стволе табличка с данными – сколько азотно-фосфатных удобрений и сколько торфа пошло на подкормку деревца.
Вы видите ряд колышков, забитых прошлой осенью? Это граница моего сада. Вы, наверное, уже догадались, что здесь – места будущих посадок. Внизу я сею, наверху собираю урожай. Черешней я угощаю птиц, грушами – окрестных мальчишек. Правда, я вынужден заботиться и о том, чтобы меня чуть-чуть побаивались.
С каждым годом я отдаю людям все больше золотистых яблок, оранжевых апельсинов и других плодов и прошу только одного – чтобы мне дали возможность продолжать мою работу. Я знаю, что в мою кожу въедается земля, но что делать – ведь я служу ей!
Зато осенью я держу в руках дивные плоды с чудесным запахом, цветом и вкусом, хотя под ногтями у меня грязь. Приходите сюда осенью, и я вас ими попотчую! Вы даже сможете сами сорвать их.
Как видите, я живу не в праздности – обществу я даю больше, чем беру от него. Так что вы, господин Гигиена, меня здесь не беспокойте. Иногда мне нужна тень, иногда – солнце. И, может быть, именно в тот момент, когда вы его от меня загораживаете. Вы сами, по всей вероятности, упали с какой-нибудь спиральной туманности. Старый гигиенист пан Шилганек, передавая вам свой район, видимо, забыл вместе с ним передать и старого Сильвестра. Я даже могу показать вам его деревце. Он должен был заранее сказать вам, что мои визитные карточки обрамлены черной каймой. Но траур под ногтями у меня – цвет не отпевания, а труда.
Короче говоря, перед этой крепостью в форме деревянной будки мне пришлось капитулировать. Слегка пристыженный, я извинился перед Сильвестром.
– Простите меня, пан Сильвестр, если я вас чем-то обидел. Шилганек действительно не совсем точно все изложил. О самом главном он умолчал, словно нарочно, чтобы я сам обжегся. Будьте здоровы, пан Сильвестр, пусть все у вас будет хорошо. Делайте свое дело, столь полезное для всех, и не сердитесь на меня….
– Да я не сержусь, – улыбнулся Сильвестр, – приходите как-нибудь, посидим, пофилософствуем. Лучше осенью, когда я собираю урожай. Я уже стар, мне нужен помощник. И, может быть, когда вам опротивеет ваша гигиена, мне удастся убедить вас в своей правоте…
