Текст книги "Когда солнце погасло"
Автор книги: Янь Лянькэ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
– Все равно будешь писать.
Он кивнул.
– Нешто правда, что без писаний у тебя в груди и во всем теле хворь заводится.
Он кивнул.
– Нешто простая жизнь тебе хуже смерти, нешто помрешь ты без своих писаний. – Голос матери вдруг возвысился и потяжелел.
Он не пошевелился. Словно долго обдумывал ответ. А после медленно и веско кивнул матери. Как человек, который на месте казни выбирает, умереть ему перепиленным веревкой или от тысячи усекновений. Все молчали. Все стояли, затопленные светом, словно водой. Небо оставалось тусклым. Ночь оставалась тусклой. Лицо Янь Лянькэ оставалось тусклым и убежденным, как у человека средних лет, который многое успел повидать. Одна книга выпала у него из рук, и он наклонился, чтобы поднять. Не знаю, когда я оказался у них во дворе. Миска с кофейным отваром давно остыла. И кофейный запах почти пропал, словно у меня в руках миска с обычной мучной болтушкой. Сначала я стоял у ворот Янь Лянькэ и слушал. Но потом, сам не знаю как, с миской в руках оказался в воротах. Сначала я стоял в воротах и смотрел. Но потом, сам не знаю как, оказался во дворе. Сначала я стоял посреди ночного двора Яней, смотрел и слушал. Но потом, сам не знаю как, поставил миску на землю, уселся на корточки, чтобы удобнее было слушать и смотреть. Как, сам не знаю кто, рассказал мне обо всем, что случилось в Гаотяне до моего рождения. Что случилось в мире. Что случилось в доме Яней. Я глупый, поэтому много всего забываю. Сам себя забываю. Вот и забыл, что принес Янь Лянькэ миску бодрящего кофейного отвара. Заслушался рассказом про Бородатого Ма и словно очутился в одной из книг Янь Лянькэ. Увидел, как Янь Лянькэ шагает из яви в сон, из яви в снобродство, и меня будто заперли в темном чулане. Мать Янь Лянькэ долго смотрела на своего сына, тысячу лет, десять тысяч лет.
– Не будите его. Пусть остается во сне, – сказала она людям. И люди застыли на местах, будто деревянные куклы, что смотрят представление в кукольном театре. – Он говорит, что с ума сойдет, что помрет без своих писании, а коли так, пускай пишет. Помрет за письменным столом и сам не узнает, будет думать, что живой. – Пока матушка Янь говорила, на щеках ее блестели слезы, словно дождевые капли, оросившие пустошь. – Коли он такой, что теперь поделаешь. Коли он живой все равно как мертвый. И только мертвым становится как живой. – Потом она оглядела сына, оглядела ночное небо, оглядела двор, людей во дворе и сказала ровно и веско:
– Не будите его, пускай остается во сне. – А после оглядела сына с головы до ног и с ног до головы. – Ступай. Сестра с зятем проводят тебя на дамбу.
Янь Лянькэ молча раскинул мозгами посреди своего сна, словно уже успел проснуться.
– Не надо меня провожать Провожатые меня разбудят. Разбудят, и сюжеты разбегутся. Разлетятся. И вдохновение исчезнет. Снова будет нечего писать, и жизнь пойдет такая, что хуже смерти.
А потом. А потом он во сие стал таким, будто уже проснулся. Будто сейчас не ночь, а белый день. Посмотрел на мать. Посмотрел на сестру, на зятя, на соседей. Взял свои вещи и пошел.
– Ступайте по домам.
Так он сказал, но сам первым поднялся по ступеням и вышел за ворота в ночь, вышел в переулок, и шаги его были вроде стука деревянного молотка по чему-то мягкому и пустому. И качался на ходу он спокойно и мерно. Мерно, словно под порывами ветра. Так и ушел, качаясь в своем сне. А мать с сестрой стояли за воротами и смотрели ему вслед, словно смотрят вслед сновидению, посреди которого качается на ветру речная ива.
И он ушел.
Ночь опускалась все глубже и глубже.
И люди молились, скорее бы рассвело, скорее бы рассвело, вот рассветет, и все наладится. И все снова станет как прежде, все станет как было, жизнь вернется в свою колею.
3. (03:32–04:05)
Я проводил Янь Лянькэ к его дому на дамбе. Я сам так захотел.
Его родные сказали, ты росточка маленького и шагаешь тихо, ты его не разбудишь, так что ступай проводи дядюшку Яня на дамбу. И наказали не заговаривать с ним дорогой, не будить. Но я все равно заговорил. Не удержался и заговорил. Он шагал впереди на нетвердых ногах, словно не видел дороги, и поминутно проваливался в рытвины. Провалится в рытвину, качнется всем телом. Но не просыпается. Только говорит, здесь рытвина, и шагает дальше нетвердой походкой. Шагает и шагает, потом споткнется на кирпиче или камне. Споткнется, вскинет ушибленную ногу, потрясет ею немного, поохает и идет себе дальше. Я шел за ним по пятам, словно ягненок за взрослым бараном. Если он оступался или запинался, подхватывал его под локоть. Потом отпускал и возвращался на свое место. Мы шагали по гаотяньским переулкам, словно по тоннелю на дамбе. И вышли на широкую и ровную улицу, будто на площадь. Людей на главном перекрестке теперь не было. Остались только печки с кастрюлями, в которых заваривали чай и кофе. Только чайный запах и кофейный аромат.
Люди разошлись.
Люди выпили чаю с реальгаром, выпили кофейного отвара и разошлись по домам, никто больше не клевал носом, никто не снобродил. На улице мелькали последние тени с кастрюлями, слышались их шаги. Обычные ночные шаги. Мне захотелось отыскать глазами еще хоть одного или двух снобродов, кроме бредущего впереди Янь Лянькэ. Но на улицах Гаотяня осталась только тишина и фонарный свет, а снобродов совсем не осталось. Иногда в переулках слышались крики. Но не такие крики, как если человека режут и убивают. А такие крики, как если из мглистой черноты вдруг выскочит кошка или собака.
Не может быть, чтобы тем и кончилась снобродная ночь. Чтобы тем все и кончилось. Но на улицах стояла мертвая тишина, живая тишина, кладбищенская тишина. Я немного испугался. Немного встревожился. Невольно ускорил шаг и взял Янь Лянькэ за руку. Как испуганный ребенок берет за руку своего отца. Рука Янь Лянькэ была горячей и мягкой, с лужицей пота в середине ладони. Ладонь нежная и слабая, непривычная к работе в поле. У моего отца ладони совсем другие. Из-за ладони я с ним и заговорил. И завязалась беседа.
– А сколько лет назад ты из Гаотяня уехал.
– Вовремя я приехал, вся деревня вместе с городом заснобродила.
– А что ты такого видишь во сне. И разве бывает, чтобы человек спал и сознавал, что спит.
Он обернулся и посмотрел на меня. Погладил меня по голове. И рассмеялся.
– Моя новая книга будет о снобродстве. Это дар небес, ниспосланный мне в пору отчаяния.
Оказывается, снобродство это такой дар. Да не просто дар, а ниспосланный небесными богами и владыками. Мне вдруг тоже захотелось поснобро-дить. Как дядюшка Янь, чтобы снобродить и знать, что я сноброжу. Все равно как перенестись в другой мир и оттуда смотреть на наш мир. Или умереть, но знать, что живой. Я держал его за руку. Помогал нести книги. Мы миновали главный перекресток.
Миновали Западную улицу и Восточную улицу.
В нашем ритуальном магазине до сих пор горел свет, а дверь была приоткрыта. Я думал зайти в магазин, сказать родителям, что провожаю заснобродившего дядюшку Яня на дамбу, провожаю его домой. Но только подумал, а зайти не зашел. Увидел вора, который залез в одежный магазин и выносит оттуда вещи, хотел подойти и сказать, брось выносить магазинные вещи, все проснулись, вдруг хозяин сейчас вернется. Но только подумал, а сказать ничего не сказал. Увидел, что на поле за городом кто-то приладил фонарь к шесту и убирает пшеницу. Сожнет один сноп, вытащит шест, переткнет подальше. Хотел подойти и сказать, ступай домой, выпей чаю, завари себе снадобий, выпей снадобий. Выпьешь, дремота отступит, снобродить перестанешь. Но потом подумал, вдруг ему снобродство пошло на пользу, зачем я стану его будить.
Подумать о чем-то, но не сделать – как снобродство навыворот, когда делаешь все, о чем думаешь. Если бы люди могли сразу делать все, о чем подумали, жизнь стала бы прекрасным сном наяву. Я хотел спросить дядюшку Яня о его книгах. Хотел узнать, сколько денег можно заработать одной книгой. Хотел попросить его привезти мне в другой раз новых книг. И снова заговорил. Снова стал задавать вопросы. Будто уселся точить серп, чтобы жать пшеницу.
Дядюшка Янь, вот скажи, что лучше, всю жизнь чужие истории слушать или самому истории рассказывать.
Дядюшка Янь, сделай свои книги теплее, а то мне всегда холодно, когда я их читаю. Слишком они темные. Мне нравится, чтобы зимой в книге горел огонь, будто в жаровне. А летом чтобы жужжал вентилятор.
Дядюшка Янь. Дядюшка Янь, а дядюшка Янь.
Так мы дошли до конца Южной улицы. Дошли до софоры на краю Южной улицы. До старой софоры. Похожей на софору в шаньсийском Хунтуне, у которой в старину собирались переселенцы[37]37
В уезде Хунтун провинции Шаньси растет большая старая софора. В эпоху Мин возле софоры разбивали лагерь беженцы, пострадавшие от войн и стихийных бедствий, чтобы затем вместе отправиться в соседние провинции.
[Закрыть]. Да же вдвоем ее не обхватить. Нашей старой софоре больше двухсот лет. А крона ее все равно густая и ветви крепкие, словно спицы у зонтика. И листья плотные, словно купол зонтика, что не пропускает ни дождя, ни ветра. Вокруг ствола нашей софоры сделали насыпь из земли, кирпича и камня. Для защиты. Как молодые почитают стариков, ухаживают за стариками. И когда мы подошли к насыпи, я сказал – дядюшка Янь, ты во всех своих книгах пишешь про нашу деревню. Про наш город. Но ни в городе, ни в деревне, кроме меня, никому твои книги не нравятся. Кроме меня, никто твои книги не может прочесть целиком, от первой страницы до последней. Все говорят, ты только зря бумагу мараешь, возьми «Троецарствие», «Речные заводи», «Возвышение в ранг духов», «Трое храбрых, пятеро справедливых» и открой на любой странице, будет лучше всех твоих книг, вместе взятых. И выходит, что твои книги ничего не стоят. Как наши деньга из фольга – тоже деньга, да только брось на дорогу, никто на них даже не позарится.
Дядюшка Янь застыл на месте.
Дядюшка Янь застыл на месте и выпустил мою руку. Он склонил голову и заглянул мне в лицо, как гадатель заглядывает в гадательную книгу. Ночь была мглистой. Луна седой и прозрачной. Я увидел лицо дядюшки Яня, оно и само напоминало гадательную книгу, которую никто не может прочесть.
Так я смотрел на него. А он на меня. Во все глаза. Потом он отвел меня за руку к старой софоре и усадил на насыпь. И стал задавать неведомые вопросы. Загадочные, туманные вопросы, как если бы бесплодная женщина пришла к бодхисатве и спросила, когда ей придет время понести и родить дитя.
Няньнянь, только честно скажи, какая дядюшкина книга у тебя самая любимая.
Только честно скажи, в какой из дядюшкиных книг ты увидел нашу деревню с городом.
Няньнянь, очень тебя прошу, расскажи дядюшке Яню о своем отце, о матери и о дяде. Твои родители с дядей жизнь и смерть в Гаотяне пустили по другому руслу. Я хочу написать книгу о том, как у нас живут и умирают. Вдруг моя новая книга не тебе одному понравится, вдруг она всем нашим городским и деревенским понравится, кто грамоте обучен. Расскажи. Расскажи о своем отце, о матери и о дяде. Расскажешь – в другой раз привезу тебе много новых книг. У дядюшки Яня получаются плохие книги, но дядюшка привезет тебе книги, которые написали другие люди, хорошие книги, интересные книги. Таких книг здесь никто и не видывал.
– Это какие.
– «Цветы сливы в золотой вазе», начнешь читать – не оторвешься.
Я не стал рассказывать дядюшке Яню о нашей семье. Ни словом не проболтался о нашей семье, ничего не сказал. Странное дело, он вроде снобродил, но говорил и спрашивал как по писаному. Я украдкой заглянул ему в лицо. Лицо оставалось самой настоящей книгой, в которой все иероглифы написаны с ошибками. Гадательной книгой, которую никто не может прочесть. Но я не снобродил. И я не такой глупый, как все думают. Не стану ради какой то сливы в золотой вазе рассказывать о моей семье. Я ничего не сказал Янь Лянькэ о дяде с его крематорием. Не сказал, что отец мой был доносчиком, когда власти решили земное погребение заменить кремацией, не сказал, что отец составляет бочки с человечьим жиром в тоннеле на дамбе. Как раз неподалеку от дома, который нанимает дядюшка Янь.
– А чего тут рассказывать. Тоже едим. Одеваемся. Если кто помер, продаем венок, получаем немного денег. Покупаем цветную бумагу, плетем новый венок. Покупаем фольгу, мастерим подношения. Если что осталось, покупаем продукты, еду готовим.
Вот и все.
Я не знал, что еще сказать. Луна шагала по небу у нас над головами. И облака медленно шагали по небу у нас над головами. И мы пошли дальше. Оставили позади софору и пошли к дамбе. Теперь разговор у нас не клеился. Разговор у нас сделался пустым и холодным. Мне было немного совестно, что я не стал рассказывать дядюшке Яню про свою семью, я чувствовал себя виноватым, будто что украл у него или еще чем обидел. Надеясь вернуть теплую дружбу, которая завязалась у нас под старой софо-рой, я снова взял его за руку. И засыпал его вопросами. Целой горой ласковых вопросов.
Дядюшка Янь, вот скажи, что лучше, всю жизнь самому истории рассказывать или только слушать, как другие рассказывают.
Дядюшка Янь, вот скажи, когда вырасту, мне лучше уехать из Гаотяня, как ты уехал, или остаться в Гаотяне, как мои отец с матерью.
Дядюшка Янь, вот скажи, лучше жениться раз и навсегда на одной девушке, или одной девушки на всю жизнь не хватит, а нужно больше.
Так мы дошли до дамбы. И на дамбе стало казаться, будто мы ближе к небу. Ближе к облакам, к лунному свету и луне. Дальше от деревни, дальше от гаотяньского мира, от дыма деревенских очагов, от ругани и криков, от снобродства и воровства, от съеденной еды и надетой одежды, от засеянных полей и выполотых сорняков, от ленивых разговоров и убитого времени, от выпитой воды и увиденных снов. Мы пришли к дому дядюшки Яня на дамбе, внизу раскинулась синяя гладь водохранилища. Казалось, водохранилище собрало на себе весь свет, рассеянный луной. И сверкает, будто зеркало, будто льдинка, будто сновидение. Налетел ветер. Принес с собой тишину и безмолвие. Я увидел на ближнем поле сову, и глаза у нее были точно два красных фонаря. Увидел траурный комплекс на склоне, и его далекие огни были точно облака, что спустились с неба и повисли на хребте. Мы стояли у ворот дома дядюшки Яня, и прощание заиндевевшим листом застыло на его лице, застыло у меня в груди. Но приходилось прощаться. Ему надо было поспать. Он снобродил, и по всему было видно, что дома он свалится и уснет. Но посреди своего сна он писал книгу. И все его помыслы были о книге. Может, дома он бросится к столу и начнет писать. И напишет такую книгу, что зимой в ней будет гореть огонь, а летом жужжать вентилятор. И ради той книги нам настала нора прощаться. И на прощание дядюшка Янь сказал такие слова, которые отец с матерью никогда мне не говорили.
Няньнянь, учись у родителей плести венки и мастерить подношения, вырастешь – будешь зарабатывать на жизнь честным трудом.
Няньнянь, если какая девушка тебя полюбит, на ней и женись. Небо и владыка небесный судили мужчине иметь в жизни только одну женщину.
Няньнянь, ступай. Дядюшка Янь напишет новую книгу, пока снобродит. Напишет такую книгу, как ты говоришь, чтобы зимой в ней горел огонь, будто в жаровне, а летом жужжал вентилятор. Чтобы она всему Гаотяню понравилась.
А потом – потом дядюшка Янь в последний раз погладил меня по голове и ушел во двор. Сказал, ступай домой, и закрыл за собой калитку.
И я стоял у ворот, словно медленно падал в сон. Падал в колодец. И тогда я снова вспомнил про снобродство. Вспомнил про город и деревню. Вспомнил про отца с матерью. И только я вспомнил про отца с матерью, как спину мне обдало холодом. Обдало дрожью. А вдруг, пока все снобродят, грабители задумали ограбить наш магазин. А вдруг грабители залезли в магазин, связали моих отца с матерью и избили. Я испугался. Вздрогнул. В голове сверкнула молния, как перед грозой, и я поспешил прочь от дома дядюшки Яня, поспешил прочь от дамбы, поспешил домой.
Быстрым шагом поспешил домой.
КНИГА ВОСЬМАЯ
Пятая стража, окончание. Есть мертвые, и есть живые
1. (04:06–04:26)
Я пришел к нашему магазину и застыл на месте.
Оторопь свалилась мне на голову, будто кирпич.
Все оказалось в точности таким, как я представлял. Словно еще на дамбе я сквозь черную ночь разглядел, что происходит в ритуальном магазине за два ли оттуда. Я толчком распахнул дверь, шагнул в магазин. Отец с матерью и грабителями разом вздрогнули. Лампы горели желтым светом, как и положено гореть лампам. Всюду валялись венки, ритуальные деньги, бумажные фигурки, и магазин напоминал цветочный сад, разметанный ураганом. Цветы облетели. И зеленые листья осыпались на пол, повисли на ветвях, застряли в стенах сада. Обломанные сучья, голые стволы райских деревьев. Истоптанные венки, покалеченные прутья. Бамбуковая корзина с красным шнурком на богатство. Проволочные и деревянные каркасы для подношений. Головы бумажных отроков с разрисованными лицами. Все валялось кучей у стены. Все краснело, желтело, свисало, витало, синело, зеленело и лиловело, как цветочная клумба, побитая градом. Пробирал холод. И жара пробирала. Отец с матерью сидели, привязанные к стульям, она у восточной стены магазина, а он среди груды венков у западной стены. Двое грабителей прятали головы под вязаными шапками с прорезями для глаз, высокий стоял, сложив пустые руки на груди, а низенький вооружился дубинкой с запястье толщиной. Их головы потели, и пот стекал на шею. Стекал на грудь и спину. Но грабители не хотели снимать шапок, чтобы отдохнуть от жары. Стояли в натянутых до подбородка шапках и буравили глазами моих отца с матерью, словно чего-то ждали. Блестящие черные глаза в прорезях смотрели ясно. Грабители не спали. Может, проснулись, когда мой отец ходил по улицам с гонгом. Или когда мать угостила их чайной заваркой. Проснулись и решили кого-нибудь ограбить, пока все снобродят. А у моих связанных родителей лица были желтыми и белыми, изжелта-белыми. Покрытыми испариной, точно каплями дождя. Они то смотрели перед собой, то вскидывали глаза на лестницу. Переглядывались с грабителями, будто не могут разъехаться на узкой дороге. Будто сидят в одной очереди и вместе чего-то дожидаются. Не знаю, чего они дожидались. Но дождались того, что я толчком распахнул дверь и шагнул внутрь.
Я вырос в дверях магазина. Окаменел в дверях, застыл в дверях. Все оказалось именно и точно таким, как я представлял. Ни одного отличия. Как если болт без зазора вкручивается в гайку. Я представлял, что грабители придут грабить магазин в шапках с прорезями или замотают лица шарфами. И они пришли грабить магазин в шапках с прорезями. Я представлял, что грабитель будет не один. И их было двое. А может, не двое, а трое. Будь их только двое, они бы не поглядывали так часто на лестницу. Я представлял, что грабители устроят в магазине страшный беспорядок, разбросают венки с подношениями и весь пол будет усеян бумажными цветами, и они устроили в магазине страшный беспорядок, пол был засыпан цветами и листьями, словно осенний сад после урагана.
Все оказалось именно и точно таким, как я представлял.
Как если болт без зазора вкручивается в гайку.
Я шагнул внутрь и замер от испуга, совсем как представлял. Посмотрел на отца. Посмотрел на мать. А когда посмотрел на грабителей, высокий шагнул и крепко схватил меня за шею. Цапнул меня, словно золотой слиток, протащил на середину комнаты и поставил перед собой. Но секундой раньше я успел подумать, что он сцапает меня за шею, и он сцапал. Тут я подумал, что отец с матерью сейчас заговорят, и отец с матерью заговорили.
– Он ведь еще ребенок, отпусти его, Дамин, – порывисто сказал мой отец, пытаясь высвободиться из веревок, и стул под ним цвиркал в ворохе бумажных цветов.
– Хорош даминкать. Сказано тебе, никакой я не Дамин, ты не понял.
С таким криком высокий подошел к отцу и двинул ногой по ножке стула. Отец притих, а высокий затряс ушибленной ногой и закружил по магазину, с присвистом втягивая воздух.
Коротышка с дубинкой вдруг рассмеялся.
Высокий сверкнул на него глазами Коротышка унял смех и примолк.
– Отпусти его, не пугай ребенка. Не пугай ребенка. – Мать тоже подалась вперед. Ее голос мучал порывисто, умоляюще и немного спокойно. – Мы ведь с вами соседи, настанет утро, сиоброды опомнятся, нам еще дальше жить. – Мать во все глаза смотрела на грабителей. Но они ее слова пропустили мимо ушей.
– Никакие мы не соседи. – Коротышка помахал дубинкой перед маминым лицом. – Сама посуди, будь мы из Гаотяня, стали бы грабить вашу похоронную лавку. Хватило бы ума что получше ограбить. Да только гаотяньцы все нормальные магазины уже обчистили, а домой с пустыми руками возвращаться не хочется, вот мы и заглянули в вашу лавку.
Он будто оправдывался. Будто оправдывался, но говорил так громко и резко, что даже бумажные цветы на полу дрожали. Тут с лестницы послышались шаги. Знакомый звук. С таким звуком мои палочки бьются о край чашки. Я крутнул головой, чтобы посмотреть, кто там идет такими шагами, и увидел, как со второго этажа спускаются два толстяка. Один взвалил на спину узел, другой тащил в руке здоровенный мешок. Они спускались вниз, натягивая на лица шапки. Качая головами в ответ на выжидающие взгляды верзилы и коротышки.
Сокрушенно качая головами.
И тогда высокий сокрушенно сомкнул пальцы у меня на шее и рванул к себе.
– Няньнянь, вовремя ты пришел. Расскажи, где вы деньги прячете. У смерти нынче горячая пора, в городе и деревнях окрестных столько людей померло, сколько пшеницы созрело. И лавка ваша должна ломиться от денег, как амбары ломятся от зерна. Но мы все комнаты обшарили, нашли только пару сотен, покойников дурачьте своей парой сотен, только нас вы нипочем не одурачите.
Сказав так, он повернул меня крутом. Поставил лицом к отцу. А спиной прижал к своему животу и ногам. И сдавил локтем мою шею, словно хочет меня задушить. Словно хочет выдавить деньги из моего горла. Я понял, что сейчас его локоть меня прикончит. Скорее всего, лицо у меня сделалось белым или восковым. Пот повис на лбу, будто капли на зеркале, которое только что вынули из воды. И звонко закапал со лба, будто дождь со стрехи. Казалось, я висел на его локте, болтая ногами в воздухе. Казалось, в горло упала пуговица с его рукава. Хотелось откашляться. Но пуговица застряла в горле, так что я ни откашляться не мог, ни заговорить, ни вдохнуть.
– Задушишь его сейчас, что он скажет. Задушишь его, что он скажет. – Так кричал мой отец, пытаясь вырваться из веревок, но коротышка легонько пихнул его назад, и отец снова сел как сидел. Сел как сидел, но голос его разрывал комнату: – Дай ему сказать. Дай сказать. Пусть скажет, где мы деньги прячем, там и будете искать.
– Или пусть сам все принесет. Но задушишь его – ничего он больше не скажет. Задушишь его – ничего он больше не скажет. – Мама кричала, суча ногами по полу. Пытаясь подняться. Билась изо всех сил, но так и не смогла оторваться от старого и ветхого стула.
Высокий выпустил мою умирающую шею. Bos-дух хлынул в горло, как ветер в распахнувшуюся дверь. Я закашлялся. Горячий пот на лбу и щеках мигом остыл. Я понял, что больше никогда не засну Никогда не засноброжу. Голова сделалась чистой и ясной, будто сосулька. Будто ледник.
– Вам ведь деньги нужны. – Я обернулся и по смотрел на верзилу, который меня душил. На носу его шапка натягивалась. И там вязка была редкой, словно рыбацкая сеть. А вокруг рта надышался мокрый черный кружок.
Если вам деньги нужны, не надо меня душить. Задушите – как я тогда помогу вам деньгами разжиться.
Я знаю, где деньги.
Слушайте меня, не прогадаете, я помогу вам большими деньгами разжиться.
Чем грабить ритуальный магазин, пошли бы и ограбили крематорий. За один венок только пару монет и выручишь, а нам еще есть надо, одеваться, аренду платить. Вот крематорий другое дело, человека сжечь ничего не стоит, только за керосин платишь да за электричество. Пока человек живой, он в больнице будет с врачом торговаться, о цене договариваться. А как помер, с крематорием уже не поторгуешься. Сколько сказано, столько и плати. Чем наш ритуальный магазин грабить, лучше пошли бы и крематорий ограбили.
Никто больше ничего не говорил и даже не шевелился. Все сделались будто пластмассовыми или замороженными. В магазине было жарко, не продохнуть. Душно, не продохнуть. Низенький толстячок хотел ненадолго снять шапку. Но рослый толстяк стрельнул в него глазами, и толстячок мигом натянул шапку до самого подбородка. Какой-то человек шагал мимо по улице. Заглянул к нам. Подкинул мешок на спине, присвистнул – и лавкой похоронной не побрезговали. Рассмеялся и пошагал дальше. Глаза отца застыли на моем лице. Глаза матери застыли на моем лице. Глаза грабителей сначала застыли на моем лице, а после забегали по лицам подельников, укрытым вязаными шапками. В глазах появился яркий и радостный свет, словно я наконец помог им что-то вспомнить. Вспомнить, где стоит банк и где спрятаны ключи от банка. Где спрятаны ключи от сейфа. Рослый толстяк вдруг бросил свой узел на пол. Хохотнул.
– Етить, и как мы сами не догадались.
Верзила смерил взглядом узел толстяка, и сомнение клубилось в его глазах, словно туман над озером.
– Там одни одеяла. Ни гроша не стоят. – С этими словами толстяк снова вскинул глаза на глаза высокого. И в считаные секунды их глаза успели много всего друг другу сказать. Много всего переговорить. Пока они говорили, низенький толстячок опустил свой мешок на ступени. А после верзила перевел взгляд на коротышку с дубинкой. И коротышка бросил дубинку на пол. И все четверо одновременно стянули шапки. Вытерли шапками пот со лбов. И мы с родителями увидели, что верзила впрямь оказался Сунь Дамином с Третьей улицы. Не знаю, как звали толстяка, но он жил в соседней деревне и доводился племянником Даминовой матери. Двое остальных тоже были из соседней деревни и выглядели знакомо. Были сыновьями Дами-нова дядьки. Все они приходились друг другу роднен и вместе вышли на промысел. Не спали, не снобродили и вышли пограбить, пока снобродная ночь не кончилась. Теперь Дамин снял шапку и велел толстячку отвязать маму. Коротышке – отвя зать отца. А сам подошел и встал перед отцовым стулом.
– Ли Тяньбао, скажи правду, это ты в крематорий донес, когда моего отца хоронили.
Отец покачал головой. Потер следы от веревки на запястьях.
– Заснобродить мне нынче и помереть впросонках, если я. – Потом оглядел комнату, оглядел мать. – На кухне осталась заварка, выпейте все понемногу, заварка и сон прогонит, и дурь из головы выбьет.
Рослый толстяк рассмеялся и шагнул к моему отцу:
– Надо было нам сразу выпить твоей заварки и пойти грабить, когда народ только заснобродил. А мы дождались, пока из остальных магазинов всё вынесут дочиста. – Потом глянул на своего двоюродного брата Сунь Дамина, перевел глаза на отца с матерью и проговорил яснее ясного: – Добро мы вам возвращаем. Ты в крематорий недоносил, брат мой тоже ничего вам больше не должен. Надо только, чтобы Няньнянь проводил нас кое-куда.
Отец вскочил со стула, словно хотел вырвать меня из рук Дамина. Но Сунь Дамин снова сгреб меня в охапку. Посмотрел на отца и криво усмехнулся.
– Ты и сам его дядюшку на дух не переносишь. Весь Гаотянь знает, что Шао Дачэн тебе как кость в горле, но ты на его сестре женат, ничего поделать не можешь. А мы с братишками нынче его навестим и за тебя поквитаемся. – Он перевел взгляд на маму. Увидел бледность и страх в ее лице, заговорил мягче, ласковей, певучей: – Не бойся, сестрица. Ничего мы твоему брату не сделаем. Братец твой полтора десятка лет на покойниках наживается. Неправедные деньги гребет. Это ты и без нас знаешь. И сама говоришь, он мой брат родной, что я могу сделать, что я могу сделать. А тебе и не надо ничего делать, мы сами все устроим. Пока Гаотянь снобродит, навестим твоего братца, пусть поделится неправедными богатствами. Если повезет хорошо разжиться, построим в Гаотяне общий мост через реку. А нет – так хотя бы вернем деньги, которые крематорий все эти годы тряс с семейства Сунь за наших покойников.
И они вывели меня за дверь.
А отец с матерью растерянно стояли на месте и смотрели нам вслед.
И я послушно пошел за ними.
Улица по-прежнему была затянута дымкой и серой чернотой. Как будто ночь остановилась и время не текло дальше. Воздух снаружи был гораздо чище и прохладнее магазинного, выйдя на улицу, грабители вдохнули его полной грудью и с наслаждением выдохнули. Не знаю, который шел час. Не знаю, который шел час снобродной ночи. Они постояли немного у дверей нашего магазина. Посмотрели по сторонам. Но тут мои родители опомнились и выскочили наружу.
– Дамин, Няньнянь еще ребенок, пусть я много зла в жизни натворил, но семью Сунь никогда ничем не обидел, об одном прошу, не доведи Няньняня до беды. Верни его скорее домой, у меня он единственный ребенок.
Дамин оглянулся на магазин, оглянулся на мать с отцом:
– Вы лучше венки свои приберите. Покуда мы не снобродим, никто пальцем твоего Няньняня не тронет.
И они дружно пошагали дальше. И голоса их неслись, утекали по улице, словно быстрая вода по речному руслу.
