Текст книги "Бездарный (СИ)"

Автор книги: Ян Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 22

Кондитерская Вольфа и Беранже пахла ванилью и шоколадом. А еще деньгами, которых у Семёна не было – ну, вернее, были, но тратить их на пирожные по полтиннику штука казалось несколько расточительным, особенно когда такие непонятки с перспективой.

– Кофе со сливками, – заказал Долгих, даже не заглянув в меню. – И два эклера. Вам?

– То же самое, – Семён не стал оригинальничать. Он вообще не знал половину названий из меню – в этом мире не успел, да и в прошлой жизни как-то не довелось, – но признаваться в этом было ниже его нынешнего достоинства. Антон Петрович Зимин, мещанин из Вологды, наверняка тоже предпочитал обычные эклеры.

Долгих сегодня выглядел иначе, чем вчера. Тот же серый костюм, тот же серый галстук – но что-то изменилось в лице. Менее казённое, что ли. Менее официальное. Как будто вчера была работа, а сегодня – уже нет. Или вчера был злой полицейский, а сегодня – добрый.

– Итак, – Долгих отпил кофе, промокнул усы салфеткой. – Вы здесь. Значит, решение принято?

– Принято.

– Отлично. Тогда – к делу. Первое: мне нужно понять, что вы из себя представляете. Не в философском смысле – оставим это теоретикам, а в практическом. Какие у вас способности, насколько они развиты, каков потенциал. Для этого потребуется ряд… мероприятий.

– Мероприятий, – эхом повторил Семён. Слово ему не понравилось.

– Тесты, – Долгих сделал успокаивающий жест. – Ничего болезненного, ничего опасного. Просто нужно увидеть, как вы работаете. В контролируемых условиях, без риска для вас и окружающих. И медосмотр, обязательно. Стандартная процедура для всех новых… сотрудников. Нужно знать, нет ли скрытых заболеваний, повреждений, ограничений. Вы же не хотите свалиться из-за проблем со здоровьем?

Семён не хотел. Но ещё больше он не хотел, чтобы кто-то рассматривал его тело. Шрамы. И – главное – клеймо. Которое так и красовалось на левом плече, размером с ладонь, перечёркнутый герб Рыльских.

– Медосмотр – обязательно?

– Обязательно, – Долгих посмотрел на него чуть внимательнее. – А почему вы спрашиваете?

– Просто интересуюсь порядком.

– Порядок простой. Завтра в десять утра – вот адрес, – он положил на стол визитную карточку. – Кабинет доктора Вершинина, Фонтанка, двадцать три. Наш человек, если что.

Наш. Охранка, значит. Семён взял карточку, повертел в пальцах.

– А тесты?

– Тесты – после медосмотра. Если с организмом всё в порядке.

– А если не в порядке?

– Тогда сначала приведём в порядок. – Долгих доел эклер. – Ещё вопросы?

– Жалованье. Или я могу продолжать свою… самозанятость?

– Главное – не попадайтесь, прикрывать не буду, во всяком случае, за просто так. Первое задание – бесплатное, считайте его вступительным экзаменом. Дальше – обсудим.

– А если я завалю экзамен?

– Тогда, – Долгих допил кофе и аккуратно промокнул губы, – тогда нам обоим будет грустно. Но по разным причинам.

На том и разошлись. Семён вернулся на Разъезжую, заперся в комнате и два часа потратил на то, чтобы решить проблему с клеймом. Проблема была серьёзной: грим на плече держался хуже, чем на лице – кожа там другая, более грубая, да и шрам клейма впитывал и отталкивал краску не так, как нормальная кожа. Он пробовал и так, и сяк – накладывал слоями, смешивал оттенки, пытался создать иллюзию чистой кожи поверх рубца. Получалось… ну, при плохом освещении и мельком – сойдёт. При пристальном осмотре – нет. Категорически нет. Грим был заметен, собственно, как грим, потому что имел другую текстуру, другой блеск, другую реакцию на прикосновение.

– Попробовать больше маскировки? – Семён попробовал усилить энергетическую составляющую. Маскировка послушно подправила визуальное восприятие – тени легли правильнее, цвет выровнялся. Но это работало только пока он поддерживал навык. Стоило расслабиться, отвлечься – и грим снова становился гримом.

«А если доктор попросит раздеться?»

– Вот да, тот же вопрос.

«И если он будет трогать – а доктора любят трогать, они такие затейники, – то сразу почувствует краску. На тактильные ощущения маскировка не работает, не на первом ранге уж точно».

– Знаю.

«Так что делать будешь?»

– Думаю.

«Ну думай-думай. Времени у тебя до завтрашнего утра».

Семён думал. Думал долго, перебирая варианты. Отказаться от осмотра – нельзя, Долгих не поймёт, а непонимание жандарма ещё хуже его понимания. Прикинуться больным – глупо, на один раз прокатит, на второй будет уже подозрительно. Скрыть так, чтобы выдержало тщательную проверку – нереально с имеющимися средствами.

Оставался один вариант: загримировать не клеймо целиком, а его идентифицирующие части. Герб – перечёркнутый щит, корона, фигуры. Если замазать корону и фигуры, оставив только щит с перечёркиванием – будет выглядеть просто как грубый шрам. Уродливый, подозрительный – но не опознаваемый как герб конкретного рода. Обычное клеймение, какое практикуют в тюрьмах, или на каторге, или ещё бог знает где – здесь, в альтернативной России, наверняка такое тоже имеется.

Вопросов подкинула и маскировка – если держать навык активным именно в области плеча, на минимуме… хватит ли энергии на весь осмотр? Десятка в энергии, плотность… должно хватить. Наверное. Может быть. Авось прокатит.

Доктор Вершинин оказался маленьким, круглым, лысым человечком в белом халате, из-под которого торчали, видимо, очень модные ботинки с перламутровыми пуговицами. Кабинет – просторный, чистый, пахнущий озоном и ещё чем-то медицинским, непонятным, но неприятным. На стенах – анатомические таблицы, в углу – человеческий скелет на подставке. Скелет улыбался. Посетитель улыбаться не хотел.

– Раздевайтесь, – скомандовал Вершинин, доставая непонятный прибор, отдалённо похожий на стетоскоп.

Семён снял пиджак, рубашку, стянул нательную. Маскировку он держал локально, сосредоточив на плече, стараясь не думать о том, что энергия медленно, но верно утекает.

Врач начал осмотр. И пациент понял, что ни фига не прокатило.

С помощью псевдостетоскопа, оказавшегося портативным аналогом МРТ, доктор создал объёмную проекцию Сёмного тела, исчерченную непонятными линиями и знаками, и дальнейшие манипуляции проводил в основном с ней. Нет, кое-что перепало и оригинальной тушке – ему ощупали живот, шею и бицепс, посветили в глаз фонариком… ну, с виду фонариком, теперь попаданец ни в чём не был уверен, – даже приложили молоточком по колену. Но в основном изучалась голограмма.

– Истощение средней степени, – бормотал Вершинин, делая пометки карандашом. – Улучшающееся, впрочем. Мышечный корсет развит неравномерно… интересно. Сердце в норме. Лёгкие… чистые, хм. Удивительно чистые для городского жителя… Рубцовые изменения кожи – множественные, различной давности…

Он дошёл до спины. Остановился.

– Шрамы от порки… определённо, кнут, – констатировал врач. – Старые. И вот эти – ожоги? Нет, скорее… гм.

Дальше внимание привлекли руки. Запястья. Вершинин посмотрел на них, посмотрел на Семёна. Ничего не сказал. Сделал пометку.

Грим сидел хорошо. Визуально – просто нормально,но еще и навык маскировки добавлял правдоподобия. Но вот на проекции это место явно выделялось, очень нехорошо выделялось. Настолько, что доктор переключился с голограммы тела на, собственно, тело. Пациент почувствовал, как врач прикоснулся к коже. Именно туда, к клейму. Пальцы были прохладными, и – Сёма ощутил это с болезненной отчётливостью – они остановились. Замерли на секунду. Потом – ещё раз прошлись по коже, уже медленнее, тщательнее.

На ощупь Вершинин тоже что-то почувствовал. Не мог не почувствовать, потому что текстура грима отличалась от текстуры кожи, и пальцы врача – пальцы человека, который провёл тысячи осмотров, – уловили разницу мгновенно.

– Что это? – доктор нахмурился. – Здесь… что-то нанесено?

– Мазь, – быстро сказал Семён. – Лечебная. От старого ожога.

Вершинин посмотрел на него поверх пенсне. Взгляд был скептическим, но не враждебным – ну, пока.

– Позвольте.

Он взял ватку, смочил чем-то из пузырька – и, прежде чем Семён успел отдёрнуться, провёл по плечу. Грим пошёл. Не сразу, не полностью – но достаточно, чтобы из-под телесной краски проступили линии. Контуры щита. Фигуры на нём. Корона сверху. И – две грубые перечёркивающие линии, крест-накрест.

Вершинин отшатнулся. Буквально – отступил на полшага, как от раскалённой плиты. Лицо его побелело. Семён видел, как меняется выражение – от профессионального любопытства через удивление к… страху? Нет, не совсем. К осознанию.

– Это… – начал Вершинин и осёкся.

– Это что? – Семён старался звучать невинно. Получалось откровенно паршиво.

– Подождите здесь, – врач положил ватку на стол, снял очки, надел обратно. Руки чуть дрожали. – Подождите. Никуда не уходите.

Он вышел из кабинета. Попаданец слышал его шаги в коридоре – быстрые, нервные. Потом – приглушённый разговор за дверью. Два голоса. Один – Вершинина, торопливый, взволнованный. Второй – ровный, спокойный. Долгих. Конечно, Долгих. Он, похоже, был здесь всё это время – ждал в соседней комнате.

«Ну вот и всё», – подытожила Шиза. «Не авоськнулось».

– Молчи, – прошипел Семён. – Вдруг услышат, мало ли.

Дверь открылась. Жандарм вошёл первым – лицо каменное, непроницаемое. Вершинин – за ним, бледный, весь на нервах.

– Покажите, – сказал Долгих.

Семён молча повернулся, подставив плечо. Гэбэшник подошёл, посмотрел. Не прикасаясь – просто смотрел, долго, секунд тридцать. Потом достал из кармана платок, протёр остатки грима. Клеймо проступило полностью – а фиг ли уже скрывать-то.

Тишина.

Долгих выпрямился. Повернулся к Вершинину.

– Доктор.

– Да?

– Вы ничего не видели. Ничего не обнаружили. Осмотр показал множественные рубцовые изменения, следствие побоев в детском возрасте, и недавнее истощение в стадии ремиссии. Всё. Точка.

– Но это же…

– Я знаю, что это. – Голос Долгих был тихим и абсолютно ровным, и именно от этой ровности у Семёна побежали мурашки по спине. – И вы знаете. И мы оба знаем, что будет, если информация выйдет из этой комнаты. Вам ведь нравится ваша практика, Аркадий Павлович? И ваша квартира на Мойке? И ваша жена с детьми?

Вершинин побледнел ещё сильнее. Кивнул.

– Вот и славно. Заключение – на мой стол к вечеру. Стандартное. Здоров, годен, без ограничений. Можете идти.

Врач ушёл, не оглядываясь. Скелет в углу продолжал улыбаться, а чего ему.

– Одевайтесь, – жандарм сел на кушетку, скрестил руки на груди. Молчал, пока его подопечный натягивал рубашку. Молчал, пока застёгивал пуговицы. Молчал, пока не сел напротив.

Потом заговорил.

– Рыльские.

Не вопрос. Да, собственно, о чём тут спрашивать.

– Перечёркнутый герб рода на коже, – продолжил Долгих. – Знак изгнания. Выжженный магическим огнём, судя по характеру рубцовой ткани. Так клеймят… нет, не предателей. Предателей наши милые лекари убивают. Так они клеймят пустышек – членов рода, рождённых без дара. Отречённых, лишённых имени и родовой защиты.

Семён молчал.

– Вы – Рыльский, – он произнёс это тихо, будто само слово могло быть услышано за стенами. – Бывший Рыльский. Пустышка. Изгнанник.

– Бывший, – подтвердил Семён. Отрицать было бессмысленно.

– Как вас звали?

– Не помню. – Технически – правда. Попаданец не помнил настоящего имени тела, которое теперь носил. Константин – это из сна, из обрывков чужой памяти, не факт, что достоверных.

– Не помните, – Долгих как будто попробовал слово на вкус. – Или не хотите говорить.

– Не помню.

– Дело ваше. – Жандарм встал, прошёлся по кабинету. Четыре шага до окна, четыре обратно. Привычка, наверное. – Знаете, что меня сейчас больше всего… озадачивает?

– Что?

– Что вы – пустышка. – Он остановился, повернулся к Семёну. – Пустышка, лишённый дара. Официально и бесповоротно. Клеймо – это ведь не просто знак. Это магическое воздействие. Оно выжигает связь между носителем и родовым источником – потому что мало какому роду улыбается сливать фамильную силу в обратный потенциал. Выжигает навсегда. После этого человек не может использовать магию. Вообще. Никакую. Он становится… ну, обычным. Как худшая часть населения империи.

– А я?

– А вы – используете. – Долгих подошёл ближе, посмотрел прямо в глаза. – Вы подавляете чужое восприятие. Вы маскируете свой энергетический след. У вас повышенная мелкая моторика, явно выходящая за пределы нормы. Скорость реакции, координация – всё это на уровне одарённого. Причём не начинающего – на уровне крепкого, хоть и не слишком тренированного одарённого.

– И?

– И это невозможно. Для пустышки – невозможно. Клеймо Рыльских – одно из самых жёстких, самых эффективных. Оно не просто отсекает дар, оно выжигает саму способность к энергетической активности. После него даже лечебные артефакты на человека не действуют. Даже простейшие диагностические заклинания показывают пустоту. А у вас… – он помолчал. – У вас я вижу энергетическую активность. Слабую, специфическую, не похожую ни на что, с чем я сталкивался раньше. Но – активность. Реальную, функциональную и используемую.

– И что это значит?

– Это значит, – жандарм сел обратно на кушетку, – одно из трёх. Либо клеймение было проведено с ошибкой – что маловероятно, Рыльские в таких делах не ошибаются, очень уж это близко к профилю ваших родственников… бывших родственников. Либо ваш дар – нетипичный, из тех, что клеймо не затрагивает, а такие случаи описаны в литературе, штук пять за всю историю. Либо…

Он замолчал.

– Либо? – поторопил Семён.

– Либо ваш дар – вообще не дар. Не родовая магия, не наследственная способность. А что-то… другое. Что-то, что пришло извне. После клеймения. Может быть – из-за клеймения, как компенсаторный механизм. Может быть – вследствие какого-то события, травмы, контакта с чем-то… необычным.

«Умный мужик», – оценила Шиза. «Третий вариант – ближе всего. Хотя и мимо, естественно. Но логика-то у него в целом правильная».

– Я не знаю, откуда у меня… это, – сказал Семён. И это тоже было почти правдой. Он знал, что навыки дала Система, но откуда взялась сама Система и почему она обошла клеймо Рыльских – понятия не имел.

– Давно?

– С тех пор, как… ушёл. – Ещё одна полуправда. – Проснулся однажды – и почувствовал, что могу… прятаться. Не объясню как. Просто – мог.

Долгих кивал, слушая. Не перебивал, не уточнял – просто впитывал информацию, раскладывая по полочкам в своей жандармской голове.

– Спонтанное пробуждение, – наконец сказал он. – Редко, но бывает. Обычно в результате сильнейшего стресса или околосмертного опыта. Тело на грани гибели включает резервы, которые в нормальном состоянии спят… – Помолчал. – Вы ведь пытались покончить с собой? Шрамы на запястьях.

Семён промолчал. Это были не его шрамы. Но объяснять…

– Можете не отвечать. Я не психиатр, – собеседник поднял руку. – Меня интересует другое. Клеймо. Рыльские.

Он достал папиросу, но не закурил – крутил в пальцах, постукивая по колену.

– Вот что мне нужно от вас понять. Рыльские – Великий род. Один из, но всё же. Их глава – князь Рыльский – член Государственного совета, лейб-медик Императора. Ссориться с ними – это… – Долгих сделал паузу, подбирая слово, – нежелательно. Крайне нежелательно. Для кого угодно, включая моё ведомство.

– Я не прошу вас с ними ссориться.

– Вы не просите. Но само ваше существование – повод для конфликта. Изгнанный Рыльский, который должен быть мёртв или бродить безгласной тенью по приютам – и вместо этого проявляет дар, работает на Охранное отделение и находится вне контроля рода. Если они узнают – а они узнают, рано или поздно, они всегда узнают, – начнутся вопросы. Неудобные вопросы. Начиная с «а почему, собственно, Охранное отделение укрывает нашего отверженного?»

– И что вы будете отвечать?

Жандарм наконец закурил. Затянулся, выпустил дым к потолку.

– Пока – ничего. Потому что пока – они не знают. И наша с вами задача – чтобы не узнали как можно дольше. А когда узнают… ну, к тому моменту вы, надеюсь, будете достаточно ценным агентом, чтобы ваша потеря была для ведомства… нежелательна.

– То есть вы меня используете как козырь против Рыльских?

– Я вас использую как козырь в целом. Против кого – зависит от обстоятельств. Но – хватит политики. Вернёмся к вашим способностям.

Глава 23

Следующие два часа были нереально утомительными, как будто он действительно устраивался на работу. С чем сравнивать, было – в прошлой жизни, до попадания, были такие позорные страницы в биографии, чего уж там. Долгих, дорвавшись до интересного экземпляра устроил настоящее тестирование – методично, дотошно, как инженер, который проверяет новый механизм. Скрытность: «спрячьтесь от меня, прямо здесь, в этой комнате» – Семён попробовал, и жандарм потерял его из виду на целую пару секунд секунд, пока не применил свою подавляющую магию. Пара секунд звучит, возможно, не особо круто – но для комнаты в десяток квадратных метров очень даже неплохо. По крайней мере, судя по тому, как Долгих приподнял бровь.

Маскировка: «измените внешность, используя только энергию, без грима» – он смог утяжелить нижнюю челюсть, расширить нос, слегка изменить овал лица. Не кардинально – но достаточно, чтобы не быть узнанным при беглом взгляде. Долгих. Наниматель ходил вокруг, рассматривал с разных ракурсов, щурился.

– Интересно, – бормотал он. – Очень… нетипично, да. Обычно маскировка одарённых работает по принципу внешнего энергетического поля – создаётся иллюзия иного облика поверх родного, как маска. А вы… вы как будто перенаправляете внимание. Человек видит ваше лицо, но его мозг интерпретирует увиденное иначе. Это не иллюзия, это… когнитивное искажение. Я такого раньше не встречал.

«Потому что это системный навык, а не магия», – фыркнул Шиза. – «Он пытается впихнуть квадратное в круглое. Хотя и не дурак, со временем может приблизится к истине».

Следом хозяин высыпал на стол горсть монет и попросил разложить их по номиналу. Не глядя. Семён сделал это за ту же пару секунд – пальцы порхали сами, как на автопилоте. Потом – достать монету из-под перевёрнутого стакана, не сдвигая стакан. Это было невозможно физически, но Семён каким-то образом вытолкнул монету через щель между стаканом и столом, пальцы нашли способ, которого не существовало, и – пожалуйста.

– Мелкая моторика на уровне, – задумчиво протянул Долгих. – Или карточных шулеров,или взломщиков, или карманников… но в любом случае далеко не начинающих.

– Спасибо.

– Не за что. Теперь – физические данные. Встаньте.

Семён встал. Жандарм подошёл вплотную – на расстояние вытянутой руки – и без предупреждения ударил.Ладонью, быстрым хлёстким движением, целясь в плечо.

Семён уклонился. Не потому что умел – а потому что комбинация статов и навыков реагировала на угрозу раньше, чем мозг успевал осознать. Он просто сместился. На полшага вправо, чуть присев, уйдя под руку.

– Хм, – Долгих потёр ладонь. – Рефлексы выше нормы. Значительно выше. Вы занимались чем-то? Боевым, фехтовальным искусством? Ещё в Роду?

– Нет. Ну, или не помню.

– Тогда откуда реакция? Не понимаю.

«Куда уж тебе», – привычно прокомментировал Шиза. – «Скрытность даёт пространственное чутьё, кража – координацию, выносливость – общую устойчивость и скорость. В сумме – не боец, но очень скользкая мишень. Так ему и скажи, только без системных терминов. Иначе не отцепится ведь.».

– Мне кажется, – осторожно произнёс Семён, – это связано с… маскировкой. Со скрытностью. Я как-то чувствую пространство вокруг себя. Где кто стоит, откуда что летит. Не вижу, но чувствую.

Долгих прищурился.

– Пространственная сенсорика. Редкий побочный эффект навыков маскировочного спектра. Бывает. – Сделал пометку в блокноте. – Что ещё?

– Замки открываю, – на всякий случай добавил Семён. – Хорошо открываю.

– Это я уже понял. Что-нибудь ещё?

Семён подумал. Ночное зрение? Упоминать? Или это уже слишком? Про благословение удачи – точно нет, совсем уж невозможно объяснить в рамках местной магической теории. Про оберег исцеления – тоже опасно, Долгих может начать проверять и обнаружить вещи, которые лучше держать в секрете. Пускай луше будет в его глазах просто живучим и везучим.

– Вижу в темноте, – решился он. – Лучше обычного, во всяком случае.

– Ночное зрение? – Жандарм записал. – Ещё один элемент того же кластера. Скрытность, маскировка, пространственная сенсорика, ночное зрение, развитая мелкая моторика – всё это… – он поднял голову от блокнота, – всё это укладывается в один профиль. Разведчик. Диверсант. Или – как вы и используете – вор. Прирождённый. Как будто само ваше тело – инструмент, заточенный под одну задачу.

«Ближе, ближе», – хихикнула Шиза. – «Даже класс угадал».

– Я бы предпочёл другое слово, – сказал Семён. – Менее провокационное.

Долгих позволил себе тень улыбки.

– Выбирайте, какое больше нравится. Суть от названия не меняется.

Он захлопнул блокнот, спрятал в карман.

– На сегодня достаточно. Результаты меня… удовлетворяют. С оговорками, но удовлетворяют. Профиль ваш – специфический, но именно такой сейчас нужен.

– Для чего?

Долгих не ответил. Закурил очередную папиросу – третью за утро, если Семён правильно считал, – и некоторое время молчал, глядя в окно на Фонтанку.

– Послезавтра, – наконец сказал он. – Вечером. Приходите по этому адресу, – достал из кармана ещё одну визитку, протянул. – Получите инструкции.

– По какому делу?

– По вашему первому. – Долгих надел пальто, застегнул на все пуговицы. – И, молодой человек… – он остановился в дверях. – То, что мы обнаружили сегодня – клеймо – остаётся между нами. Между мной, вами и стенами этого кабинета. Вершинин будет молчать – я позабочусь. Вы, понятное дело, тоже будете молчать впереди всех. А я… я подумаю, как нам этим распорядиться. К обоюдной выгоде, разумеется.

Он ушёл. Папиросный дым ещё висел в воздухе.

«Он имел в виду – к своей выгоде, и еще раз к своей», – уточнил Шиза.

– Спасибо. Я догадался.

Два дня прошли в нервном ожидании. Семён не работал – в смысле,понятно. Ходил по городу,заглядывал перекусить трактиры поприличнее – привычки уже никуда не делись, – возвращался на Разъезжую, ложился, смотрел в потолок.

Думал.

Долгих знал про клеймо. Знал, что Семён – Рыльский, пускай бывший, пускай изгнанный. Это меняло расстановку сил – как именно, Семён пока не понимал до конца, но чувствовал: баланс сместился. Раньше он был просто одарённым воришкой, которого жандарм подобрал на улице. Теперь он стал чем-то бо́льшим – и потенциально более опасным. Для всех. Включая самого себя.

Адрес на визитке привёл Семёна в неприметную квартиру на третьем этаже доходного дома на Литейном. Дверь открыл сам жандарм – без пиджака, в жилетке и рубашке с закатанными рукавами. Квартира была маленькой, двухкомнатной: гостиная с круглым столом и книжным шкафом, и – судя по закрытой двери – спальня или кабинет. На столе – карта, бумаги, два стакана, бутылка минеральной воды.

– Проходите, – Долгих указал на стул. – Садитесь. Слушайте.

Семён сел. Послушал.

– Завтра вечером, в половине восьмого, в ресторане «Медведь» на Большой Конюшенной будет ужинать Карл Генрихович Штейнберг. Надворный советник, чиновник Министерства финансов, департамент торговли и мануфактур. – Долгих положил на стол фотографическую карточку. – Вот он.

Семён посмотрел. Штейнберг был мужчиной лет пятидесяти, полноватым, с залысинами и густыми бакенбардами. Лицо – типичного чиновника: одутловатое, усталое, с мешками под глазами от сидячей работы и неумеренных возлияний.

– При нём будет портфель. Кожаный, коричневый, с латунными застёжками. В портфеле – документы, которые мне нужны. Конкретнее – конверт с красной сургучной печатью, на которой вензель «ТМ». Внутри – список… впрочем, содержание вас не касается. Ваша задача – изъять конверт из портфеля и передать мне. Всё остальное содержимое – не трогать.

– Только конверт?

– Только конверт. Штейнберг не должен обнаружить пропажу до утра – ему завтра в девять доклад у министра, и отсутствие документа в портфеле должно быть для него… сюрпризом. Чем позже он обнаружит – тем лучше. В идеале – только когда откроет портфель в кабинете, и уже не сможет понять, где именно потерял.

– Когда он убирает портфель?

– Никогда. – Долгих ткнул пальцем в карту. – «Медведь» – ресторан не из дешёвых. Штейнберг ужинает там каждую пятницу. Всегда в одно и то же время, всегда за одним и тем же столом – в левом углу зала, у окна. Портфель ставит на пол, между ногами и стеной. Не выпускает из виду даже в уборную – берёт с собой.

– Ого, – Семён хмыкнул. – Осторожный.

– Не просто осторожный. Параноидальный даже. У него есть основания – полгода назад коллегу обокрали прямо в министерстве, вынесли целый сейф, с бумагами и деньгами. С тех пор Штейнберг не расстаётся с портфелем, как мамаша с младенцем. Это и проблема, и возможность.

– Кто-то его отвлечёт?

– Нет. Вы справитесь сами. Это часть экзамена, – Долгих откинулся на стуле. – Я хочу видеть, как вы планируете. Как импровизируете. Как выкручиваетесь, когда что-то идёт не так.

– А что-то пойдёт не так?

– Обязательно что-то пойдет не так. Если вы этого не ожидаете – значит, вы ещё не готовы.

– Информация по ресторану?

– Вот, – Долгих разложил на столе лист с планом зала. – Двадцать столиков, три выхода: парадный, чёрный – через кухню, и запасной – через подсобку на задний двор. Обслуживают шесть официантов, один метрдотель. Охрана – один человек у парадного входа, больше для солидности, чем для дела. Штейнберг обычно приходит один, заказывает суп, жаркое, графин водки. Ест медленно, читает газету. Уходит около девяти.

– Что по портфелю?Какой замок, возможно дополнительная защита? Магия?

– Латунные застёжки, без замка. Просто защёлки. Открываются нажатием. Штейнберг полагает, что если портфель всегда при нём – замок не нужен. Магических средств контроля и защиты не зафиксировано, да и не приветствуется такое в дорогих ресторанах.

– Понятно. Размер конверта?

– Обычный, почтовый. Толщина – несколько листов. Плотная бумага. Печать красная, сургучная, буквы «ТМ».

– Хорошо. Мне нужно осмотреть ресторан – сегодня, если возможно.

– Возможно. «Медведь» работает с часу дня. Зайдите, выпейте чаю, осмотритесь. Только – не привлекайте внимания.

– Не впервой.

Долгих чуть кивнул – не столько одобряя, сколько принимая к сведению.

– И ещё. – Он достал из кармана конверт, положил на стол. – Здесь три рубля. На расходы. Ресторан, извозчик, одежда – если что-то нужно. Отчёт по расходам предоставите мне.

Три рубля. Первые заработанные деньги в этом мире…как же низко он пал. Семён взял конверт, сунул в карман. Отчёт – это прикольно. У местных гэбэшников тоже, оказывается, есть бухгалтерия, даже в таких делах.

В «Медведь» он пошёл в тот же день, часам к четырём.

Ресторан был… ну, хорош. Стильный, собака…то есть, Медведь. Массивные двери, бронзовые ручки, внутри – полумрак, тяжёлые портьеры, запах жареного мяса и дорогого табака. Публика солидная, преимущественно мужского полу. Чиновники, военные, купцы. Женщин мало, да и те явно не из числа «порядочных», во всяком случае, не все. Официанты – степенные, в чёрных фраках с бабочками, с удивительным сочетанием подобострастия во взгляде и умения смотреть на всех как на говно.

Семён заказал чай и расстегай – пятнадцать копеек, включая чаевые. Сел за столик в центре зала – не у стены, не в углу, чтобы иметь обзор на все стороны. Вот он, столик Штейнберга – в левом углу, у окна, как и говорил Долгих. Между столиком и стеной – узкое пространство, сантиметров двадцать. Портфель, если поставить на пол, будет прижат к стене ножкой стола и ногами хозяина. Достать оттуда – не просто.

Навык кражи уже работал, раскладывая задачу на составляющие.

Подход. Нужно оказаться рядом с целью на расстоянии вытянутой руки. Но Штейнберг сидит у стены, подойти можно только спереди или сбоку. Спереди – значит, через зал, на виду у всех. Сбоку – значит, мимо соседних столиков, тоже привлекая внимание.

Время контакта. Открыть портфель – нажать на защёлки. Две штуки, латунные. Нажатие – четверть секунды на каждую. Открыть – ещё пол секунды. Найти конверт – зависит от содержимого, но если конверт сверху… допустим, две секунды. Изъять – секунда. Закрыть портфель – ещё полторы. Итого – около пяти-шести секунд непосредственного контакта.

Шесть секунд – это много. Это очень много, когда владелец портфеля сидит всего в полуметре.

Отвлечение, как вариант. Штейнберг должен отвлечься – минимум на десять секунд. Что может отвлечь человека в ресторане? Пожар? Драка? Упавший официант? Красивая женщина? Нет, всё это – варианты непредсказуемые и ненадёжные.

Семён пил чай и думал.

– Нужно, чтобы он сам отодвинулся от портфеля, – бормотал он в стакан. – Сам встал. Хотя бы на секунды.

Уборная – она, кстати, недалеко, дверь сразу за массивным шкафом через два столика. Долгих сказал – берёт портфель с собой. Значит, уборная отпадает. Но… а если создать ситуацию, в которой взять портфель невозможно? Если портфель будет залит? Опрокинутый стакан, пролитый суп – официант бросается убирать, вся эта суета…

Нет. Слишком явно, слишком заметно. Штейнберг потом вспомнит – именно в этот момент, именно когда пролили…

Семён отодвинул стакан.

А если не снаружи?

Если конверт нужно достать не из-под стола, а… из-под стола? Снизу? Если просто проползти по полу?

Он посмотрел вниз. Скатерти в «Медведе» были длинными, тяжёлыми, почти до пола. Под столом – темнота, ножки стульев, ноги посетителей. Если человек незаметен. Если навык скрытности подавляет восприятие, если все в зале просто не обращают внимания на то, что происходит под скатертями…

План сформировался за полчаса. Грязный, рискованный, идиотский – но рабочий. Наверное. Авось… нет, к чёрту авось, один раз уже не проканало.

На следующий день, в семь вечера, Семён вошёл в «Медведь» в образе номер шесть – с залысинами и усами, возрастной дядька, в скромном, но аккуратном костюме. Заказал суп и графинчик водки. Водку

пить не собирался, но для атмосферы – чтоб не привлекать внимание непьющим посетителем в пятничный вечер.

Штейнберг был на месте. Точно там, где описывал наниматель – левый угол, у окна. Сидел, развернув газету, портфель на полу, суп на столе. Суп ещё не тронул – только что принесли, видимо. Рядом – графин, наполовину пустой. Один – как и говорили.

Он занял столик через два от штейнберговского, впритык к шкафу. Не ближайший – слишком подозрительно. Между ним и целью – ещё один столик, за которым сидела пара: толстый мужчина и не менее толстая дама, оба увлечённые жаркое из утки. Прекрасная живая ширма.

Суп принесли. Сема ел медленно, наблюдая. Скрытность помогала быть незаметным, неинтересным, не привлекать внимания ни официантов, ни посетителей.

Двадцать минут. Штейнберг доел суп, подозвал официанта, заказал жаркое. Графин опустел – заказал второй. Газету отложил – достал из портфеля (открыл, порылся, закрыл, Семён зафиксировал время – четыре секунды на открытие-закрытие) какие-то бумаги, принялся их просматривать. Портфель – обратно на пол, к стене.